языками человеческими

Он жаждал этой встречи и страшился ее. Пытался представлять, но только видел доверчивые голубые глаза в пол-лица, только ощущал тепло щеки, прижавшейся к его щеке, словно воображение, не сдерживавшее себя все эти годы, тем больше теряло смелость, чем ближе, чем реальнее было ее присутствие. Тем лучше, думал он, потому что всё это невозможно. Он услышал ее раньше, чем увидел, и всё равно оказался не готов. Он никогда не был к ней готов. Она сверхъестественным образом постоянно умудрялась заставать его врасплох — с самого первого дня, когда он еле отскочил в сторону с пути несущихся на него колес и обернулся на юную девушку, почти подростка, с длинной косой под лихо сидящей соломенной шляпкой, бросившую свой велосипед и странно вытаращившуюся на него. Он тогда лишь недоуменно мотнул головой, потер засаднившее от резкого движения плечо, да и двинулся дальше, не догадываясь о том, какая страница открывается в его жизни. Он сейчас немного завидовал тому Штольману: тому Штольману только предстояло это сладкое, временами сводящее с ума, пусть и не всегда в хорошем смысле, узнавание «барышни на колесиках», как он еще долго называл ее мысленно, упрямо не желая признавать масштабы поражения, которое несли его сердце и разум под ее безыскусным, безотчетным, а потому неотразимым натиском. Тот Штольман был свободен, и кто знает, как сложилась бы его судьба, доверься он своему сердцу чуть раньше. Эх, господин надворный советник, если б молодость знала… Тот Штольман был смелее, легче, задорнее, полным уверенности в себе и своих силах. Нынешний же застыл, ни жив, ни мертв. Она стояла перед ним совершенно реальная: такая же, как прежде, и совсем, совсем другая. Только глаза — глаза ее выдавали, и от того, что он в них увидел, душа его умерла и родилась заново, уже с непрошеной надеждой. Конечно же, будь с ней рядом достойный ее мужчина, а не вероятный безжалостный убийца и государственный преступник, он отошел бы в сторону, был бы ее невидимым ангелом-хранителем и не потревожил бы ее покой… «Врешь», — спокойно сказал внутренний голос. Вру, согласился он. Он отошел бы в сторону, если бы встретил Анну, переставшую ждать, забывшую его. Но эта, другая, взрослая, сдержанная Анна всё так же не умела притворяться с ним — все ее попытки казаться безразличной выходили столь жестокими, что оказывались контрпродуктивными. И когда он это понял, когда окончательно разглядел ее прежнюю под соскальзывающей временами маской, он не мог больше не тянуться к ней сквозь прутья своей клетки, не мог не говорить то, чего говорить было нельзя, смотреть и прикасаться так, как смотреть и прикасаться не имел права. Отказаться от нее было всё равно, что отказаться от жизни. Ведь можно продолжать дышать, ходить, есть, пить, работать, даже смеяться и шутить — вот только живым не быть. …Она стояла перед ним, хрупкая как никогда, отбросившая всякую выдержку, содрогаясь от рыданий, не тая боли. И, сцеловывая ее слезы, он бранил себя и малодушно ликовал, и отчаянно давал самому себе обещания, что… — Вы ведь понимаете, что выглядите совершенно нелепо? — мерзавец ухмыляется, кивая на очки с затемненными стеклами, водруженные на его переносицу. — Сдавайтесь, господин Крутин, — говорит он ровным, официальным своим «полицейским» голосом, хотя каждая клеточка тела вопит: где она, что ты с ней сделал, чудовище? — Бежать вам некуда. Все — или почти все ваши связи отслежены и уничтожены. Тот насмешливо вздергивает бровь, не выказывая ни тени беспокойства от смотрящего на него дула. — Вы, кажется, очень высокого о себе мнения, господин Штольман. Однако вам неизвестно и десятой доли обо всех ниточках, что я держу в своих руках. Уверяю вас, вам подобные не могут стать мне помехой. С какой радостью он стер бы с этого лица самодовольный оскал, заткнул бы ухмыляющуюся пасть подробнейшими фактами. Он рассказал бы о том, что охранное отделение не зря ест свой хлеб, и о том, что каждый порядочный человек в их с Анной жизни внес в поиски посильную лепту — никто не пожелал остаться в стороне, зная, что девушка с сердцем, способным обнять весь мир, находится в руках злодея. О том, как обезвреживались бомбы, как ловились алчные и опасные, как приводились в чувство одурманенные, и как с каждым новым днем кольцо вокруг Крутина сужалось. Но подобные разоблачения и объяснения хороши для допросных, когда преступник схвачен, надежно скован наручниками и вот-вот будет отконвоирован туда, где ему и место — или для изящных гостиных, где степенный мудрый детектив раскуривает трубку, готовясь развлечь почтенных гостей респектабельного особняка. Этому человеку он не должен ничего, кроме воздаяния, и он не станет потворствовать раздутому эго и воспаленному разуму. Что-то, вероятно, изменилось в выражении его лица, потому что Крутин с любопытством щурится. — Не то чтобы мне было очень интересно, — медленно тянет слова, тон деланно безразличный, — но всё же, как вы узнали, где меня найти? Он усмехается, чувствуя, как теплеет на сердце. — А то вы не знаете, — говорит он, и только тогда задает единственно важный вопрос: — Где она? Где Анна? Мерзавец пожимает плечами. — Нет больше вашей Анны. — На миг ему кажется, что он ослышался. — Ее больше нет. …не задумался бы ни на секунду. Нет ни боли, ни ярости. Нет больше ничего. Тьма окутывает его, тьма пожирает его, тьма жмет на спусковой крючок. Чудовище спотыкается, но не падает — почему оно не падает? и почему еще стоит он сам? — и вынимает из-за пазухи маленькую серебряную коробочку, в самом центре причудливой крышки которой засела пуля, и когда крышка открывается, ничего не происходит, и чудовище издает почти нечеловеческий безумный вопль и бросается на него. Тьма помогает, тьма замедляет весь мир и его собственное сердцебиение и снова жмет на спусковой крючок, но противник всё же настигает его, сбивает его с ног, выбивает пистолет из руки. Чудовище больше, моложе, сильнее, но он — ему нечего терять, и никакое чудовище не способно его остановить, и тьма помогает опять, холодно напоминая, что в другой руке он по-прежнему сжимает чудом не выроненную верную трость, трость с секретом. Неловкий рывок придавленной рукой, и нож, прорезав слои ткани, находит мускулистую, но уязвимую плоть, и тело чудовища содрогается. Он видит неверие и почти детскую обиду в расширившихся зрачках, и тьма проворачивает нож в ране, безразлично наблюдая, как глаза чудовища закатываются от боли, и он сталкивает с себя тяжелую тушу, и склоняется над поверженным врагом, и выдергивает нож — и вонзает в податливую мякоть снова, и хлещет кровь, и этого мало, мало, так мало, и всегда будет мало, и он с усилием поднимается на ноги, смахивает с лица обломки очков, оглядывается в поисках пистолета пистолет пистолет пистолет — слово гудит в голове, не подпуская все остальные мысли, но они всё равно просачиваются, пробиваются, вырываются, из глаз, из ушей, изо рта, и он падает, ослепленный, оглушенный, падает ниц, скребя землю ногтями, будто умоляя поглотить его, и пистолет находится сам собой, и пальцы сами собой обхватывают рукоять— Щелчок. Хорошо знакомый — ни с чем не перепутать — звук взводимого курка, и тьма, ведомая инстинктом, подбрасывает его с земли навстречу новой опасности… и отступает, оставляя его хватать ртом воздух. Она стоит перед ним, обеими руками держа огромный длинноствольный револьвер. Духи ведь так не могут. Не могут ведь? Она стоит перед ним, такая же прекрасная, какой он всегда ее помнит — еще прекраснее, потому что реальная. Свободно ниспадающие вьющиеся волосы, розовый румянец на щеках. Она жива и стоит прямо перед ним. Анна, говорит он — нет, выдыхает, и нет ни в одном языке слов, могущих описать бушующие в нем чувства. Альфа его омеги. Сама жизнь. Анна, молит он, холодея — — потому что револьвер в ее руках нацелен на него, и в голубых глазах застыл лед, и смотрят они куда-то мимо него, и… как, как можно чувствовать себя настолько счастливым и настолько несчастным одновременно? Он будто слепец, вновь обретший зрение в мире, через мгновение лишившемся света. Я ненавижу тебя… Нет… Я ненавижу тебя! Нет! Через час — застрелишься. Нет. Аня, шепчет он обреченно, делая шаг и останавливаясь. Броситься вперед, попытаться отвести выстрел… но пуле всё равно кого убивать в путанице тел и конечностей. И рука его падает бессильно, безнадежно, роняя пистолет. Ну очнись же, очнись. …страшнее самого страшного кошмара. Оказывается, он до сих пор не знал, что это такое — настоящий, выворачивающий кишки ужас, истинное, безграничное отчаяние. Будь он романтичным идиотом, он подумал бы, что смерть от ее руки — лучшая смерть, которой он мог бы пожелать. Но он просто идиот, идиот, идиот, как можно было поверить мерзавцу, и сама мысль ему кажется полной чушью: как он может этого желать? Что будет с ней после его смерти? Рано или поздно она придет в себя и увидит, что наделала и тогда… Как ей жить с этим, как ей жить, зная, что она убила любимого человека? Впрочем, быть может, он всё-таки немного романтичный идиот: по крайней мере, последним, что он увидит перед смертью, будет ее лицо, и хоть это-то он заслужил, и он смотрит, смотрит на нее, вбирая, впитывая глазами каждую черточку. Он не отведет взгляд, не зажмурится. Она жива, жива, жива, она будет жить… Всё будет хорошо. Я люблю тебя. Я люблю тебя. И за секунды до того, как ее указательный палец надавливает на спусковой крючок, не вся жизнь проносится перед глазами — силуэт юной девушки, почти подростка, удаляется от него в синей дымке лунного света, и разлетается из-под колес велосипеда осенняя листва. О, что за чудное было мгновенье… Он улыбается. Раскат грома. Конец вселенной. А потом — потом? — ноздри его заполняет запах пороха, и он моргает растерянно, и мозг запоздало отмечает глухой стук, с которым падает что-то большое и тяжелое за его спиной, и говорит: смотри. И он смотрит, и он видит, как тает, вскрывается голубой лед. Выпущенный дрожащей рукой, летит на землю револьвер. И солнечный луч горит на полированной стали, еще дымящейся в еще морозном воздухе мира, в который вернулась весна.

…но любовь из них больше.