языками человеческими

На смену слезам облегчения и счастья при встрече после его долгой отлучки пришли слезы печали и сострадания. Намеренно ли, невольно ли, другая главная женщина в жизни Якова принесла им обоим немало горя, и всё же она не могла не испытывать к ней жалости. Не могла одна Нина быть во всём виновата, сказала она ему позже, вина лежит и на безжалостном, несправедливом мире, толкающем женщин на немыслимые поступки во имя выживания. Последовавший за этим спор напомнил ей о прошлом: о том, как они не сошлись во мнениях по поводу девушек в заведении маман. Яков, в последнее время более смиренный и склонный соглашаться с ней если не во всём, то во многом, будто искупая свои грехи перед ней, на сей раз был непреклонен. «Не во имя выживания она делала то, что делала, а во имя своих непомерных амбиций и жажды наживы». Но почему мужчинам дозволено быть амбициозными и жадными, а женщинам — нет? «Никому не дозволено, если цена тому человеческая жизнь и безопасность государства», — ответил он со всей серьезностью. «Аня, милая, я знаю, какое доброе у тебя сердце и как хочется тебе видеть в людях хорошее, но ты ведь понимаешь, что я прав. Нина пожала ровно то, что посеяла, и всё тут». Она упрямо фыркнула и попыталась отвернуться, но он не дал — обхватил ее лицо обеими руками. «Нет уж, послушай-ка меня. Я не позволю нам поссориться сейчас — было бы из-за чего. Только не после всего, что мы пережили. И вообще никогда», — его голос, спокойный и терпеливый, дрогнул вдруг, и она быстро подняла на него глаза и увидела, как плотно сжаты его челюсти и темны глаза, и немедленно согласилась с ним — самым лучшим на свете из известных ей способов, и соглашалась, пока обоим не стало не хватать воздуха… — Pourquoi sommes-nous ici ? — спрашивает она Гийома, беспокойно мерящего комнату шагами. — Pourquoi ne pas rentrer chez nous ? Гийом останавливается, оборачивается к ней. — Chez nous ? — Да, домой. В Лангедок. Гийом подозрительно щурится. Но она уже так давно Раймонда, и Гийом теперь очень редко пользуется серебряной табакеркой, хотя, кажется, еще не вполне ей доверяет. Оно и понятно, после того как Анна его обвела вокруг пальца. Она Раймонда, она и волосы заплетает точно так же и даже говорит голоском более высоким, спокойным, кротким. — Я только хочу помочь, mon amour. И Гийом со вздохом опускает голову ей на колени, и пальцы ее перебирают его волосы, пока он рассказывает, что некоторое время не получал вестей от кое-каких своих людей и уже начинает беспокоиться, потому что для пересечения границы им нужны паспорта или хотя бы деньги, и деньги нужны, чтобы как-то прожить немного в соседнем городе, где у него тоже люди. На ее вопросительно поднятую бровь Гийом раздраженно отвечает, что не может пользоваться табакеркой налево и направо, дабы не привлекать лишнего внимания, тем более сейчас, когда он не знает, что стало с его людьми. И тогда его Раймонда ласково ему улыбается и говорит, что к Анне в последние дни является призрак скаредного старика-купца, закопавшего немалое состояние где-то у лесничьей сторожки не очень далеко отсюда. Выражение лица Гийома из озабоченного становится радостным, а затем страстным, и сердце ёкает взволнованно, но Гийом торопливо отворачивается и встает, прежде чем искушение берет верх. Она закрывает глаза. Она закрыла глаза, с наслаждением вдыхая морозный январский воздух, спокойная и довольная жизнью, но тут же недовольно нахмурилась, потому что тепло его руки внезапно исчезло. Но сам он никуда не делся — стоял прямо перед ней, стоял на одном колене, и рука, только что сжимавшая ее руку, теперь протягивала колечко. Они были одни в беседке, и у нее вдруг мелькнула мысль: а не прячется ли за одним из окошек, выходящих в сад, ее любопытная мама? Под его пытливым взглядом щеки ее запылали. — Анна Викторовна, окажите— — Ну конечно, я согласна! — выпалила она. Ах, если вот только что она была просто счастлива, то сейчас, когда лицо его озарилось радостью, сердце пустилось и вовсе кувырком. — Совсем даже необязательно было спрашивать. — Традиция, — рассмеялся он, вскакивая с дощатого настила с легкостью пятнадцатилетнего мальчишки и стягивая перчатку с ее правой руки — поцеловал чин по чину, надел кольцо. Зимнее солнце заглянуло в темно-синие глубины камешка и разбилось на тысячи осколков света, заплясавших на его сияющем лице — несравнимо более отрадное зрелище. — Ты скажи еще, что просил моей руки у родителей! — выдохнула она деланно раздосадованным тоном, еле заставив себя отвести взгляд. — Просил, — кивнул он. — Традиция. — Дурацкая какая-то традиция, — фыркнула она демонстративно, пятясь от него и выпрыгивая из беседки в снег. — Домострой. Я не вещь, чтоб меня отдавать. А если бы они тебе отказали? — Тогда мне пришлось бы тебя выкрасть! — ответил он в тон, следуя за ней. — Ах нет, погоди-ка, погоди, я помню что-то о цепях! — она взвизгнула, оступаясь и мгновенно проваливаясь по пояс. — Уж не цепи ли только что звякнули в вашем кармане, Яков Платоныч? Сильные руки вытянули ее из сугроба. — Никогда не знаешь, когда понадобится кого-нибудь усмирить, — зашептал он ей на ухо и дерзко, самодовольно даже улыбнулся, почувствовав пробежавшую по ее телу дрожь. Так они простояли еще долго, забывшись друг в друге, сплетясь воедино, прижавшись лбами. — Ничей ответ, кроме твоего, мне не важен, — сказал он наконец. — Я просто хотел, чтобы мы хоть что-нибудь для разнообразия сделали, как нормальные люди. Как нормальные люди. Комната, полная застывших неподвижно гостей, пустые взгляды близких. Как нормальные люди. Холодные пальцы, вцепившиеся в ее подбородок. Как нормальные люди. Видишь, что бывает, Яков, видишь, что бывает, любимый, когда мы пытаемся жить, как нормальные люди? Нужно было сбежать ото всех и обвенчаться тайно. Нужно было назвать друг друга мужем и женой в тот самый день, когда он вернулся из столицы, смертельно усталый, но свободный. А впрочем, человек, которым ее похититель себя считает, когда-то заставил любимую женщину выйти за другого, а потом разорвал их брак, и всё потому, что вел какую-то сложную игру с самим собой и своей верой, так что, быть может, ее замужество его и не остановило бы. Яков, любимый, а давай, когда всё закончится, больше не будем даже пытаться быть нормальными, давай будем просто самими собой. Но она так и слышит его голос — она знает, что на сей раз это всего лишь ее воображение, но уверена, что именно так бы он и сказал. Мы будем такими, какими захотим быть, милая, но нельзя позволять мерзавцам и чудовищам диктовать нам, как жить. Хватит. Да, думает она, да. Потому что как ни мало это значит в сравнении с жизнью и смертью, ей всё же хочется увидеть его в свадебном фраке, ей хочется разделить радость того дня с семьей и друзьями. Когда всё закончится. Хватит. Больше никогда. Еще не рассвело, когда Гийом возвращается в сторожку перепачканный землей, злой как черт и смотрит на нее опять с подозрением. Она лишь пожимает плечами. Может быть, старик соврал. А может быть, это ты соврала, mon amour, рычит Гийом, и кровь леденеет в жилах: он запускает руку в недра своего пальто и достает маленькую серебряную коробочку. Яков, поспеши, отчаянно взывает ее сердце, соскальзывая в пустоту. Пора—