Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

Просыпаться тяжко. Голова тянет, но не от вчерашнего вина, а от странного чувства блаженной усталости, как после долгого массажа или сраного марафона, в котором умудряешься ни разу не свалиться с ног. Тело приятно ноет, внизу всё ещё чувствую пульсирующее эхо от того, как мне отлизывали половину ночи – Софья развлекалась и с вуманайзером, и языком, и пальцами, и прочими доступными способами, каждый раз доводя меня до такой тряски, что эпилептики были бы в ахуе. Не знаю, с чего вдруг она решила поразвлечься со мной под старость лет, но вчера она превзошла даже первый раз. И это, если честно, даже пугает, потому что я всё ещё не понимаю, нравится ли мне это настолько, насколько начинает казаться. Кожа до сих пор гиперчувствительная, стоит коснуться плеча – сразу отзывается мурашками. Соски откликаются на каждый вдох, а между ног стучит свой собственный пульс. Мысли плавают, напоминая дохлых рыбок в аквариуме, где рубанули фильтр и никто уже не меняет воду. Блять, ну и ночь была! Дверь в мою спальню распахнута настежь, поэтому слышно шорох, что доносится с кухни. Скрипит дверца холодильника, глухо стукнулась кастрюля о плиту – Софья готовит завтрак. И так пахнет жареными яйцами и мятой, что хочется аж поверить, что всё в порядке. Что я проснулась после хорошего секса в доме, где меня любят, и скоро будет завтрак, а потом мы вместе посмеёмся над какой-нибудь хернёй, и всё будет как у людей. Провожу рукой по бедру, натягивая одеяло выше, будто оно может прикрыть то, что всё ещё пульсирует и горит внутри. Хрен знает что это – остатки возбуждения или притихший стыд. Закусываю губу, откидываясь обратно на подушки, глядя в потолок, где пляшут утренние отблески. Хотелось бы так и валяться весь день, но надо включать голову и думать. Как мне начать игру? Как сыграть так, чтобы Поляк подумал, что всё – девочка созрела? Сломалась, просела, и теперь готова. Надо быть мягкой. Надо быть потерянной. Надо быть на грани… Блять, но как сделать вид, что я – лёгкая добыча, но не шаболда, чтобы сразу в койку прыгать? - Доброе утро, - Софья появляется в проёме с подносом, на котором стоит всё, что может заставить кого угодно поверить в настоящую заботу: тут и овсянка с кусочками яблок, и два варёных яйца, и горячий чай с тостом с сыром, и даже какая-то дурацкая клубничка на зубочистке. Её голос звучит хрипло – неудивительно, учитывая, сколько вчера она работала своим язычком. И улыбается она так, словно мы в каком-то французском фильме про любовь и близость. - Софья… - снова сажусь, принимая поднос, уткнувшись взглядом в яйцо, как в хрустальный шар. Эх, была бы там какая-нибудь подсказка, что ль… – Ты же в людях разбираешься. В мужиках. - О, вопросы пошли, - она начинается мягко смеяться, но взгляд сразу становится внимательным и сканирующим, и она садится на край кровати, положив руку мне на бедро. От прикосновения меня обжигает изнутри, и я вспыхиваю, как факел, вспоминая как её язык скользил по моей коже, как её пальцы медленно входили, и как она шептала моё имя, как какое-то заклинание… Щёки, наверно, уже красные, как у сраной школьницы на уроке биологии, когда учитель объясняет что такое клитор. - Что именно тебе нужно? Сглатываю и выдыхаю, не давая себе сбиться, зациклившись на всякой пошлятине. Нельзя сейчас терять нить, нельзя вспоминать, как хорошо мне было. - Как сделать так, чтобы майор подумал, что я… ну… готовая. Что он может получить своё. Но не сразу, а так, чтобы он почувствовал себя победителем. Чтобы повёлся. Софья делает долгую паузу, явно прокручивая в голове всё и сразу. Слова, ситуации, свой опыт. Чувствую на себе её взгляд, словно меня примеряют к этой роли – Вы хуёвая актриса, Ева, до свидания! – а потом берёт меня за руку. Пальцы у неё тёплые, сухие и уверенные. - Покажи ему себя уязвимой, - говорит, ласково поглаживая предплечье. – Не вульгарной, не игривой, а именно… надломленной. Сломанная баба всегда кажется доступной. Особенно таким, как он. Таким проще поверить, что они хозяева положения. Что тебя можно согреть или добить – по настроению, так сказать. Главное – не дерзи. Смотри исподлобья, молчи и жди. Дай ему думать, что он доминирует, а потом, когда он клюнет, слегка отступи. Пускай сам тянется. Молчу. Киваю скорее на автомате, потому что чувство такое, словно голова отделилась от тела, и теперь качается, как у болванчика в машине. Вроде и понимаю, что нужно делать, но только вот сердце всё равно сжимается. Вроде и слова логичные и дельные, но мерзко. И страшно. Всё это дерьмо звучит чертовски похоже на ловушку. Как будто топаешь по узкому карнизу над пропастью, и если оступишься, то точно пизданёшься вниз… - Ты справишься, Ева, - тихо говорит Софья, продолжая держать мою руку, а я снова и снова киваю, не зная, на что именно. И не уверена, что хочу даже знать. Страшно, блять. – Ты, главное – не забывай, кто ты, когда будешь играть, - и свекровь тепло улыбается, хотя внутри у меня почему-то странно холодеет, будто по спине провели кубиком льда. Мимолётно. Едва ощутимо, но всё же. Как будто интуиция решила напомнить, что я всё ещё в жопе, даже если рядом чай, клубника и ласковые пальчики. И какая-то неправдоподобно тёплая улыбка… Ну всё, пиздец, паранойя начинается. Софья отпускает мою руку только тогда, когда я делаю первый глоток чая. На самом деле, я редко завтракаю, и сейчас даже ем не потому что хочу, а потому что так нужно. На автомате. Не хочу сорваться и затрястись от нервяка в ответственный момент. Ложка дрожит в пальцах, стоит только подумать о предстоящем театре долбоебизма, и овсянка как назло липнет к нёбу. Блять, я как будто не завтрак ем, а собственный приговор перевариваю и хлебаю эту грёбаную кашу, будто мне за каждую ложку медаль за выдержку дадут. С трудом доев, отставляю тарелку на прикроватную тумбочку и вытираю губы салфеткой. Съесть удалось немного, но желудок всё принял, не воспротивившись. Достижение, блять. Можно собираться, значит. Тело всё ещё будто чужое – не болит, не ломит, но откликается приятной усталостью, как после долгой тренировки. Бёдра чуток ноют, как будто меня не трахали всю ночь, а заставляли бегать по пересечённой местности, а внутри всё ещё лёгонько пульсирует, и стоит только вспомнить, как она… как долго она… как нежно и как жадно… И меня опять накрывает волной жара, и я, чертыхнувшись, хватаю халат, надеясь, что ткань охладит кожу и вернёт к реальности. Не помогает. Кожа как будто вся наэлектролизовалась, и, блять, даже дышать становится стыдно. Топаю в ванну, чтобы умыться и успокоиться. Плескаю холодную воду в лицо, и она освежает, но не отрезвляет. На лице в зеркале вижу какие-то красные пятна на скулах – на аллергию не похоже, но хрен поймёшь что это, – и на шее ещё видны два лёгких следа от поцелуев. Не прям засосы, чтобы до синяков, а так, скорее, пометки. Типа «здесь была Софья, сучки». Растираю лицо полотенцем, пытаясь стереть с себя всё это, но кожа прям горит. Губы ещё чуть припухли, и хрен поймёшь – то ли после сна, то ли от поцелуев. Выгляжу так, будто меня лупил ночью по лицу бомж замороженными помидорами… Кажется, придётся накраситься, может, замажется хоть что-то. Хуже всё равно уже не будет. - Легонечко, блять, - бурчу под нос, вытаскивая из косметички тональник, тушь и карандаш. Делаю пару неловких мазков и уже хочу всё смыть к хуям – тон ложится неравномерно, как у покойника, веснушки мои не исчезают, а становятся какими-то грязными, как будто на меня пыльную тряпку стряхнули. Лицо тускнеет, чувствую себя чучелом, когда пробую ещё раз, но черты размываются, и в отражении уже не я, а какая-то заёбаная кукла с потёкшим лицом и выцветшими глазами. Пытаюсь стереть, но становится только хуже. Бесит! - Господи, дай сюда, - слышу голос за спиной. Софья ставит кружку со своим вонючим кофе на стиральную машину рядом с моими флаконами и забирает у меня спонж. – Сядь, - приказывает она, и я сажусь на холодный край ванны, покорно подставляя лицо, как в юности, когда мамка рисовала мне могучие-ебучие бровища перед школьным выпускным, как это было модно. Каждый раз, когда смотрю на свои старые фото – плакать хочется. Она не просто красит. Она изучает. Двигается неторопливо, словно пишет что-то. Смотрит так, будто я холст, на котором она собирается оставить что-то своё. - Не надо тебе веснушки прятать, - продолжает она. – Они у тебя красивые. Мужики любят натуральность, - голос срывается на шёпот, а пальцы касаются подбородка и щеки. Она плавно наносит тон, растушёвывает. Подкрашивает ресницы – не перегружая, а подчёркивая. Потом зачем-то берёт зелёный карандаш и рисует им вдоль нижнего века – от этого глаза в отражении вспыхивают ярким зелёным, а не моим привычным болотным. Блять, да я бы и сама в себя влюбилась, если бы не знала, какое ебанько прячется внутри! - Вот так, - шепчет Софья, отступая на шаг, но не отпуская меня, задержав свои ладони на моих плечах. – Смотри. И я смотрю на красивое лицо в зеркале, не в силах отвести взгляд. Не гламурная пизда с рекламного щита, с отретушированной кожей, а настоящее лицо. Усталое, зато живое, с чуть покрасневшими губами и блестящими глазами, с веснушками, которые не спрятаны, а словно наоборот специально подчёркнуты. Я, конечно, не выгляжу роковой соблазнительницей, но зато похожа на человека, в которого очень легко влюбиться… Неужели такой видел меня Артём? Неужели такой меня видит Софья? - Ты… - начинаю, но так и не успеваю договорить, потому что она стоит сзади, обнимая за талию и прижимаясь грудью к моей спине. Слова застревают в горле, потому что её горячее дыхание касается шеи. И руки. Уверенные, медленные… И у меня снова всё трепещет внутри, несмотря на предыдущую попытку выгнать этот трепет холодной водой. - Ты такая у меня красавица, - шепчет она в самое ухо, и её пальцы уже скользят по моему животу, поднимаясь сначала выше к груди, словно пересчитывая рёбра, а потом медленно спускаясь ниже. – Даже жалко, что мудак увидит это первым. Жарко. И стыдно. Невыносимо близко. - Софья… - выдыхаю, почти умоляя, не в силах двинуться, когда тёплая ладонь просачивается под пояс трусов. Вжимаюсь бедром в раковину, цепляясь пальцами за край, пытаясь отыскать в ней опору. В зеркале вижу, как краснеют щёки и дрожит подбородок, когда её пальцы оказываются уже там – лёгкие такие, нежные и уже скользкие. Глаза у отражения стеклянные, и ресницы так забавно дрожат. Ёб твою мать, ну что же ты делаешь, женщина! - Пусть он думает, что ты его, - продолжает шептать свекровь, целуя мочку уха. – Но ты – моя. Как же стыдно-то, блять! Стыдно не от того, что она делает со мной, а от того, как это ощущается. Стыдно, что мне хорошо. Что мне так чертовски приятно, что всё внутри дрожит, когда её пальцы двигаются в трусах неспешно, словно дразня. Ладонь давит на лобок, и всё во мне откликается, как будто ночи было мало! - Посмотри на себя, - шепчет она мне в ухо, прижимаясь губами к щеке. – Посмотри, Ева. И я вынуждена смотреть. И выглядит это максимально нелепо. Мокрые глаза, трясущиеся губы и щёки, налитые жаром. Слеза стекает по щеке от перегуза, от нежности, от ужаса того, что мне это нужно – быть в чьих-то руках, в чьих-то ласках. Стону глухо, сквозь зубы, впиваясь ногтями в гладкую керамику. Бёдра сжимаются сами собой, но поздно – внутри всё уже вспыхивает, сжимается, поднимается и разносится волной от поясницы до макушки. Дрожу, пульсирую, сгораю, как новогодний фейерверк. Софья медленно вынимает руку и обнимает меня за плечи, и я просто стою, пока дыхание постепенно выравнивается, и пока мысли – глупые, растрёпанные и смущённые – не собираются по осколкам в кучу и не сползаются обратно в гнездо. - А теперь иди, Ева, - ласково, почти по-матерински говорит свекровь, целуя меня в висок. – Удачи. И я киваю, еле-еле, но киваю. Одеваюсь уже на автомате, будто тело отдельно от головы лежит где-нибудь на кровати и греется в чужих руках. Подрагивающими пальцами пуговица за пуговицей застёгиваю рубашку, подтягиваю ремень, приглаживаю китель, и я всё ещё слышу в голове её голос. «Удачи». Спасибо, ага. Особенно после того, как тебя сначала накрасили, а потом заласкали так, что чуть не растёрли всё, и теперь на ногах еле стоишь. Чёрт! До жути напоминает какой-то сраный языческий ритуал перед боем. Куртку беру в руки, сумку накидываю на плечо. В подъезде холодно, но меня не пробивает. Щёки пылают от смущения, от воспоминаний, от того, что между ватных ног всё ещё ноет, но не от боли, а от послевкусия. Пока стою на долгом светофоре, залипаю сквозь запотевшее окно на унылый, но уже ставший родным пейзаж – серое небо, облупленные фасады и облезлые вывески, и ещё куча японских праворулек, разбегающихся на перекрёстке, напоминая чем-то тараканов на кухне. Петропавловск-Камчатский – серая столица моей личной драмы, блять. Маленький клочок мира, что медленно гниёт под руководством губернатора, назначенного Москвой… И как мне теперь смотреть Поляку в глаза, зная, что в этих самых глазах я должна быть «уязвимой» и «доступной»? Два мерзких слова, с которыми я не хочу соглашаться. Пиздец какой-то. Вход в штаб привычно пахнет куревом, хлоркой, старым деревом и пыльными бумагами. Внутри холла всегда как в моём холодильнике – практически пусто. Тишина, как в морге, только белых простыней не хватает. Прохожу к КПП, кивая мальчишке, и тот в ответ отвешивает дежурный полусонный кивок, подсовывая журнал приходов. Сонный зомби. Поднимаюсь по лестнице, стараясь ступать не громко, даже не зная зачем. Как будто, если я буду идти тихонечко, то день не пойдёт по пизде, ага. Только у поворота к кабинетам – ну кто бы сомневался – встречаю ублюдка, который как будто знал, что я поднимаюсь, и терпеливо ждал. - Опа, Богданова, - сипит Поляк, словно только что выкурил полпачки, вдохнув весь дым прямо себе в лёгкие, и потом галопом поднялся по лестнице, как сайгак. – А ты сегодня что-то… - мерзкий взгляд скользит по мне, оценивая лицо, форму, талию. Сканирует. Как будто взвешивает товар на прилавке. - … с ебальником попроще ходишь. Что с тобой? Хочется сжаться от страха, но нельзя. Надо играть. Поднимаю глаза, стараясь не спешить, и чуть-чуть прикусываю губу, будто неуверенна, что ответить ему. Жму плечами: - Плохо спала. Говорю тихо, как будто мне и вправду плохо. Впрочем, я действительно сегодня плохо спала, но от чего именно ему знать не обязательно. И вроде даже срабатывает, потому что Поляков делает полшага ближе, прищурившись. Его хищное внимание прямо обвивает мне горло. Не просто смотрит – вцепляется прям. - Нервничаешь, да, старлей? - Товарищ майор, разве Вам не похуй? – почти шепчу, стараюсь звучать так, чтобы это выглядело как усталость, а не как вызов. Не агрессивно, а выжато. Не огрызаюсь, а прошу оставить меня в покое. И на удивление, его лицо чуть меняется, и он не ржёт, не цедит остроты, как я себе представляла. Только бровь дёрнулась, как будто его всё-таки зацепило. - Не похуй, - тихо говорит он. Слишком тепло. Слишком… лично. Как будто он и правда заботится. Его рука почти касается моего рукава, – но не касается, – хотя видно, что Поляк висит на грани. – Если вдруг понадобится поговорить… - продолжает он, наклонившись ближе, причём так, что чувствую его дыхание у виска. Очень хочется отшатнуться, ударить и плюнуть в лицо, но нельзя. Замираю. – Я рядом, старлей. Ага, нахуй шёл бы ты только. Даром такое «я рядом» не нужно. Это похоже на мину в высокой траве, на крысу, что затаилась за пазухой, на нож в печень, только не на поддержку. Противно, блять. Вздрагиваю – и вот тут даже не играю, потому что, серьёзно, этот чёрт меня пугает своей реакцией! Противный страх такой от него, животный, когда понимаешь, что тебя действительно выследили. Отступаю на шаг, врезавшись спиной в холодную стену. - Пошёл бы ты, - тихо отвечаю, стараясь не брызгаться ядом, а звучать устало. Пусть думает, что у меня уже не осталось сил, чтобы его даже ненавидеть. И Поляков улыбается. Улыбка хищника, только уже не той наглой, уверенной скотины, а терпеливой. Конечно, блять. Заебал настолько, что добыча устала убегать. - Ну-ну, - говорит он и разворачивается, уходя, будто и правда ничего не случилось. Но я вижу, что его плечи чуть расслабились. Купился. Пиздец, он реально купился! Строит у себя в башке, наверное, сценарий, думая, что он победил, и я иду к нему в лапы. Только я не иду. Я гну под пидораса крючок. И пусть заглатывает вместе с наживкой. День тянется, как сопли. Вроде всё по распорядку – бумажки, рапорты, чай из пыли индийских дорог, но всё не то. Словно всё под целлофановой плёнкой. Голова шумит, пальцы дрожат, особенно когда кто-то просто громче обычного хлопает дверью, заставляя всё внутри у меня подскакивать. В столовой встречаюсь взглядом с Анькой, и она жмурится в усмешке, еле заметно кивнув, хотя вид у неё абсолютно похуистичный, хотя в глазах читается тревога. Я в ответ не улыбаюсь, просто смотрю, и возвращаюсь обратно в кабинет с пластиковым стаканчиком говночая, даже не сходив на заслуженный перекур и не глотнув воздуха. Не хочу топтаться у входа с этим напряжением. Сраный компьютер подвисает на каждом шаге, курсор дрожит, окно не открывается, рапорт нихуя не сохраняется. Ничего, сука, не загружается. Вбиваю команду, а система срать на меня хотела, система тупо замирает, перегревшись от моих нервов. Как будто техника чувствует мой страх и решает добавить ещё говница под шумок. - Богданова, ты опять комп сломала? – раздаётся за спиной голос Руслана. Высокий и худощавый придурок с пока ещё добрыми глазами, наверняка сейчас стоит с вечно закатанными рукавами, заложив руки за спину. - Не твоё дело, - огрызаюсь, даже не обернувшись. Просто съебись, мальчик. Не сейчас. - Да брось, мать, дело уже общее, - не отступает он. – Ты в курсе, что все видят, как с тобой что-то не так? Ты ж постоянно какая-то напряжённая, и взгляд у тебя, будто тебе в жопу солью зарядили. Чужая становишься, Ева. Чужая, блять… Да я сама себе теперь чужая. - Че тебе надо, Дрозд? Ты скажи прямо! – не выдерживаю и разворачиваюсь резко, чуть ли не с рывком, чувствуя, как дёрнулся глаз в нервном тике. Руслан не отшатывается, потому что привык. Видит, что меня шатает, и глядит так спокойно, почти по-доброму, что я себя начинаю полной сукой чувствовать. - Богдан, ты же раньше со мной спокойно выезжала, - отвечает он, подходя ближе и щёлкая по клавише, от которой комп вдруг волшебным образом начинает реагировать и оживает. Сука, ну что за цыганские фокусы? Ебун колдучий! – Забыла? – продолжает он. – До твоего ножа в пузе мы дружили, пока ты не решила, что теперь всё по-другому и помощи больше не принимаешь. Ладно, он прав. Бесит, но прав. Было время, когда мы вытаскивали друг друга из всякого говна, и я знала, что он прикроет меня, и он знал, что я не подведу. Было время, когда мы были командой. Только теперь многое поменялось и вообще всё иначе стало. У меня сейчас есть Софья и пачка разведчиков, подглядывающих за мной из-за угла. Другая игра. Грязная. - Дрозд, у меня теперь другое прикрытие, - жёстко отзываюсь, сразу поймав на себе его удивлённый, а потом какой-то грустный взгляд, словно в говно наступил. - Ну и хрен с тобой. Твоё дело, но ты только не забывай, Богданова, что новое прикрытие – не всегда лучше старого. И не всегда оно вообще настоящее, - и он сваливает из кабинета, сжимая в руке пачку сигарет. И время продолжает тащиться. Ближе к вечеру начался брифинг, где Ткачёв рассказывает всякую тягомотину о прошедшем месяце, и я сижу в заднем ряду, делая вид, что слушаю, отмечая галочки в блокноте. Только там уже больше каракулей, чем смысла. Кружочки всякие, чёрточки, сердечки… Рука рисует сама, мозги отключились уже давно. Чувствую чужой взгляд, и, повернув голову, вижу Поляка, прислонившегося к дверному косяку. Ну конечно, шакал стережёт своего хозяина, а то мало ли какая Богданова посмеет что-то пиздануть в кабинете, полном ненужных свидетелей. Сердце делает сальто и встаёт где-то в горле, стоит встретиться с его прицельным взглядом. Тоже мне охотник, блять, который ждёт, когда жертва устанет сопротивляться. Отвожу взгляд, хотя по-хорошему надо бы подыгрывать, смотреть исподлобья, как учила Софья. Блять, но как же хочется ему в табло прописать, чтобы все его фарфоровые зубы вылетели вместе с лицемерием. С размаху. Чтоб с хрустом и кровищей. Рабочий день наконец-то заканчивается, и я, взяв сумку, медленно выхожу из кабинета, чувствуя себя так, будто через минное поле иду. И сумка на плече давит так, будто там сплошные камни. У стенда с объявлениями, как назло, всё ещё маячит Поляков, подняв бровь, увидев меня. Киваю, как дебилка, и он криво улыбается. Улыбайся, падла. Улыбайся. Только крючок уже в тебе глубоко. Мне нужно только подождать, пока ты не начнёшь дёргаться. Из штаба выползаю в темень. На улице прохладно, но гораздо лучше, чем в душном кабинете, где все косятся на меня после того, как я огрызнулась на Руслана. Успокоиться бы на фоне этого холода, но всё равно на душе как-то говнянно. Нащупываю в кармане куртки пачку сигарет, достаю одну, щёлкаю зажигалкой – пламя дёргается, как и мои пальцы. Затягиваюсь крепко так, прям до горечи. Похуй, что горло обжигает. Пусть хоть дым прожжёт это говно внутри. Шаги слышу ещё до того, как он открывает рот. - Богданова, - голос ленивый, насмешливый. Что ж ты привязался сегодня, как говно к подошве, майор? – Я вот думаю, ты классику любишь? Ага, с Артёмом у нас либо миссионерская была, либо раком – никакого разнообразия. Чем тебе не классика, мудило? И вообще во всяких мыльных операх со всех таких банальных вопросов про классику обычно и начинается пиздец – кого-нибудь находят в канаве без глаз или без сердца. - С чего вы вдруг таким образованным заделались? – отзываюсь, даже не обернувшись, пуская дым в сторону от себя. Поляк делает шаг ближе, вставая рядом. Достаёт из кармана свой вонючий айкос и тоже затягивается. И как люди добровольно подобное дерьмо могут всасывать в себя? - Сегодня в драмтеатре «Анну Каренину» показывают. Питерские приехали. Думаю, тебе бы зашло, там же и история, и страсть, и предательство... Всё, как ты любишь. Заткнись нахуй, просто заткнись. Не тебе мне такие слова говорить. Но не отвечаю, делаю новую затяжку – крепко, прям до кашля, – а он продолжает, подмигивая: - Пошли, сходим? Ну что ж ты никак не отъебёшься-то, Поляк? Ты действительно думаешь, что это ухаживанием называется? - Так сказать, устроим культурный досуг. Тебе будет полезно отвлечься от всякого дерьма. - От какого именно? – смотрю ему в глаза, а он зубы скалит. - Ну ты же у нас вроде как Каренина, - он ухмыляется. – Променяла хорошего мужа, трахаешь не тех, и теперь страдаешь за всех. Осталось только под поезд. Откуда, блять?.. Откуда тебе, мразь, знать, кого я трахаю?! Или… ты знаешь. Поэтому и улыбаешься. - И ты тот поезд? – голос ломается и звучит ниже, чем хотелось бы. – Или ты хочешь быть Вронским? - Я-то? – Поляков делает паузу, снова втягивая ссаный дым от своей электронки, и пожимает плечами. – Я просто зритель. Или режиссёр. Кто ж тебя знает, Богданова. Это у тебя талант к драме. Тварь. Поворачиваюсь, чтобы свалить подальше, но не успеваю, потому что он неожиданно перехватывает меня за локоть. Не больно, но воздух в груди замирает. Ещё и вцепился так сильно, чтобы наверняка не вырвалась. - Пусти, - не кричу, не умоляю, хотя голос срывается на пару тонов выше. - Не устраивай сцен, - спокойно отзывается он, убивая айкос в карман, и в следующее мгновение я уже не стою, а лечу, потому что он больно толкает меня к своей машине. Всё происходит так быстро: дверь уже распахнута, и я заваливаюсь в салон, долбанувшись скулой о ручник, даже не поняв, как всё это произошло, когда за спиной захлопывается ловушка. Поляк обходит машину и садится рядом, словно ничего не случилось. Спокойный такой, довольный, как будто только что забрал меня с цветами на школьный выпускной. Хуёво. Потираю лицо, ощущая жжение под скулой. Прикрываю лицо ладонью, но тепло от пальцев не помогает. Внутри всё сжимается, дрожит и хочется блевануть, но нельзя. Нельзя-нельзя-нельзя! Я в западне. - Расслабься, старлей, - он пристёгивает ремень, как будто мы действительно едем в театр на «Каренину». Как будто всё нормально, блять. – Я ж тебя красиво пригласил. По-джентльменски, так сказать. - Если ты не выпустишь меня прямо сейчас, - голос дрожит, но я стараюсь смотреть на него максимально холодно. Один хуй, маска давно уже треснула и держится на соплях. – Я устрою тебе спектакль. С кровью. И без антракта, учти. Он смеётся – не громко, так, хрипло – и плавно нажимает на газ, выезжая на главную дорогу, пока я пытаюсь выровнять дыхание. Пульс стучит где-то в висках, руки холодеют, и даже ногтями впиваюсь в ладони, пытаясь контролировать себя и сохранять лицо. Так, Богданова, не думай. Не чувствуй. Просто дыши, как тебя учили. Считай до пяти. А потом считай до десяти. А потом до тридцати… - Майор, - внутри всё дрожит, как ебучий холодец, когда в него втыкаешь вилку, но пробую звучать твёрдо. – Это же никуда не годится. Это вообще не похоже на приглашение. Это больше похоже на похищение и считается уголовкой, между прочим. - Старлей, - с ленивым смешком передразнивает он, даже не глядя на меня. – Если бы я тебя похищал, ты бы уже была связана и с кляпом во рту. А пока что ты просто едешь со мной на спектакль. На классику. Приватную. Блять. И он ведь даже не давит, он верит в то, что всё абсолютно в порядке! - Ты хоть понимаешь, что творишь? – шепчу, положив руку на холодный ручник. Если резко его дёрну, то машина, вероятно, встанет и нас развернёт.  Или мы просто перевернёмся. Может, ударимся о бордюр, и он сломает себе шею… Не, хуёвая идея, если честно. Поляк-то пристёгнут, а я вот нет, поэтому разметает по салону меня, а не его. - А ты, Ева? – он наконец поворачивает голову, бросив короткий взгляд на мою руку, поглаживающую ручник как хуй любимого. – Так ты решила быть жертвой или охотницей? Потому что ты вот-вот соскользнёшь с крючка. Но ты не соскальзывай, мне интересно же. Дорога сворачивает с освещённой улицы, и асфальт под колёсами начинает глухо греметь, как будто мы едем по стиральной доске. Машина ныряет в район промзоны, где и днём-то мрачно, а сейчас, под вечер, вообще всё вокруг похоже на заброшенную декорацию к какому-то фильму про сталкеров. Небо мертвецки серое, на горизонте виднеются ржавые гаражи. Ещё и труба какая-то торчит здоровенная – ну точно как декорация к ЧАЭС. Отличное место для окультуривания, товарищ майор. - Майор, я тебе серьёзно говорю… - начинаю, но он только сильнее давит на газ. – Разверни машину. Прямо сейчас. - Поздно, - отвечает он с каким-то жутким спокойствием. – Приехали уже, - и резко тормозит у бетонной стены, отчего машина чуть проседает на кочке. Слева – обвалившийся забор в зарослях сорной травы, а справа – тёмное здание с выбитыми окнами. Какой-нибудь заброшенный склад, как по классике жанра. Очень, блять, культурно. - Вылазь, - и он выходит первым. А я не двигаюсь. Сердце бьётся где-то в горле, а зрение чуть расфокусировалось. Тревожно пиздец, но если сейчас не взять себя в руки, то всё к хуям слетит. Я не могу сломаться, меня же готовили ко всяким нештатным ситуациям. Надо двигаться. Надо. Открываю дверь, правда пальцы всё соскальзывают с ручки. Выхожу и замираю, пытаясь сообразить, куда он меня привёз. Как отбиваться, если он лезть начнёт? Сумку в лицо бросить? Локтём в солнечно треснуть? Ну да, конечно, стандартный такой ход, где старлей-женщина отпиздит мужика, что служил в Альфе. Меня только сильнее опиздюлят. Чуть дальше, за углом склада, стоит вторая машина. Неприметная, чёрная, с запотевшими стёклами и погасшими фарами. И в ней тоже кто-то есть. Да нет, быть такого не может! Но это она. Водительское окно приоткрыто, и мне хватает только одного взгляда, чтобы понять, что там сидит Софья и со спокойным до дрожи лицом смотрит на меня. Как? Что она тут делает? Что ты тут, блять, делаешь?! Поворачиваюсь к Полякову, а он просто смотрит на меня, изучая. Ждёт. Как-то резко становится холодно внутри, будто меня всю облили мутной водой из промёрзшей цистерны. Всё тело покрывается мурашками, но не от холода – от предчувствия. От страха, от осознания, от предательства, которое ещё не прозвучало вслух, но уже стоит за спиной. Добром это не кончится.