Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

Воздух в горле застрял так, что душит. Холодный такой, противный, как будто в лёгкие ртути налили. Сглатываю – и не могу, потому что першит и давит, как будто пыли строительной наглоталась. Софья не машет рукой, не выходит из машины, не зовёт. Просто сидит в машине с непроницаемым лицом. Взгляд ровный, спокойный, отчего плохо становится, потому что так смотрят на аквариумных рыбок или на таракана, который уже попал под тапок и просто лапкой дёргает в предсмертной агонии, а не на людей. Нейтрально. Отстранённо. И от этого прям физически плохо – живот крутит, в горле ком встал и ноги ещё свинцом налились, как будто я слишком долго провисела вниз головой и кровь залила мозг. Вот что ты тут делаешь? Ты же готовила мне завтрак, ты же красила мне глаза, говорила только утром, что я красавица. Ты же говорила, что я твоя… Нет. Блять, нет. Она не моя. И я не её. И никогда не была. Отступаю на полшага назад очень медленно, чтобы просто не свалиться на мерзкий щебень под ногами и не стоять так близко к этому живому пиздабольству, но Поляк, стоящий в паре метрах от меня, тут же напрягается, впиваясь острым, как шило, взглядом. Псина. Щёлк – и он сразу наготове. И морда у него тупая. - Ну не начинай, Богданова, - бурчит он, и почему-то от его голоса мурашки бегут по позвоночнику. – Мы же просто поговорим. Просто поговорим. Ага, блять, как же. Как будто мы не стоим у заброшки, где даже птички не чирикают – уж слишком стрёмное место, – и в воздухе не пахнет гарью, мокрым песком и бензином. Это будет не разговор, это будет уже финалом. Отличное место, на самом деле, чтобы никто ничего не услышал и никто ничего не нашёл. Всё просчитали. Наблюдаю, как Софья всё же медленно выходит из машины. Неторопливо ещё так, словно её привезли не на промёрзший пустырь, а в винотеку за бутылкой любимого ебаного мерло. Ещё и пальтишко, которое я ей года три назад на Новый год дарила, надела, хотя к нам с Артёмом она приехала с одним рюкзачком и в джинсовой куртке. И про это пальто, когда я его дарила, она сказала, что не хочет его носить, потому что ненавидит бежевый цвет – ведь он делает людей безликими, подходит только «серым, невзрачным личностям», – но оставила – как же! – ведь его подарила любимая невестка. Значит, она была у себя дома, раз сейчас нацепила его. Значит, доступ к квартире у неё есть, и она уже либо вернула её из лап соседа Игната, либо всё это было пиздежом и никакого проигрыша в карты не было даже… Не было у неё проблем. Просто сыграла, просто обманула, просто прикидывалась. Просто сплошное враньё! С самого начала. А я, как последняя ебанушка, поверила ведь, потому что, конечно же, очень хотелось верить. Хотелось тепла, участия, хотелось, чтобы хоть кто-то гладил меня по голове, хотелось, чтобы не просто трахали, используя вместо своей привычной руки… Хотелось нормальной человеческой семьи, а не той пародии, что получилась у нас с Артёмом. А вышло как всегда. - Здравствуй, Ева, - мягко, почти ласково, произносит она, но близко не подходит. – Прости, что так вышло. Что. Так. Вышло. Сука. Даже горло зацарапало, как будто бетонной крошки нагрызлась. - Ты водила меня за нос, да? – кулаки сами собой сжимаются, и костяшки белеют, когда она кивает. - Ага. «Ага», блять. Не «мне жаль», не  «ну, так вышло», не «Ева, я ведь была в отчаянии», а просто – «ага». Как будто она даже не видит в этом подставы. - Почему? - Потому что ты мешала, Ева, - поясняет она безо всякого злорадства и кокетства, просто устало констатируя, как будто погоду рассказывает. – Тёма – мой сын. Ты правда думаешь, что я могу позволить, чтобы он сгнил в тюрьме? Чтобы из-за тебя его сделали крайним? «Из-за тебя». Господи, как же пусто в груди сразу становится от этих слов. Так обычно бывает после драки с человеком, которого считаешь лучшим другом, а он всё это время подначивал школьных хулиганов, чтобы они доставали тебя на протяжении всей твоей подростковой жизни. Или после аварии, когда от души ударилась о подушку грудью и болтаешься на ремне безопасности, а ёбаный лось, внезапно выбежавший на дорогу, валяется в паре метров от капота, запачкав кровью лобовое стекло. Или после выкидыша, когда тот, кто не успел ещё даже хотя бы сформироваться и родиться, уже умирает внутри тебя, когда в тебя втыкают нож, пока человек, который должен был прикрывать тебя, просто щёлкает еблом. Как будто сердце вырвали, а вместо него тупо мешок с песком закинули. И всё равно пустота ощущается… - Но ты же… - начинаю я, но меня перебивают. - Ты всего этого хотела сама, Ева, - и она даже не приближается, ставя точку. – Я ничего тебе не обещала. И ведь это, сука, правда – вот что самое противное. Она ведь и правда не говорила ничего. Ни слова. Это я сама додумывала. Я дорисовывала и приклеивала к ней образы, чувства и смыслы. Я сама сделала её важной. Сама лепила из неё что-то родное, сама себе придумала уют и грелась об эту иллюзию, и сама же в него и влезла, как чушка в капкан, поведясь. Сама. Меня не любили. Вообще. Никогда. И я сама виновата. Можно было бы заплакать, разозлиться, убежать, но только тело не реагирует. Совсем. Даже руки не двигаются. Откуда-то сбоку слышится какой-то глухой металлический лязг, будто по железу другим железом долбанули. Резко и без эха. Дёргаюсь и оборачиваюсь, заметив Ткачёва, стоящего у второй машины с канистрой в руке и снимающего крышку бензобака. На нём та самая красная куртка, а ещё перчатки на руках – всё по уму. И лицо такое спокойное, будничное, как будто не планирует сжигать автомобиль, а просто хочет растопить печку на даче. Слышу, как плещется бензин, и в нос ударяет резкий запах да такой, что даже глаза режет. Они ведь правда всё просчитали. Хладнокровно и рационально решили, что я мешаю, что я стала проблемой, а, значит, меня надо убрать. Сжечь. А они потом заполнят рапорт, подпишут бумаги, и кто-нибудь из старших скажет «жаль, хорошая баба была» и вернётся к своим бумажкам, а я просто исчезну. - Да не парься, всё же просто, Богданова, - шепчет в самое ухо Поляк, и я вздрагиваю, потому что даже не заметила, как он оказался слишком близко. Прям за спиной. – Вот мы сейчас сожжём машинку, - продолжает он, растянув тонкие губы в мерзкую улыбку. – А тебя сюда никто не звал, ты же сама приехала, но оказалась в нужное время в нужном месте. Красиво будет. Блять, и ведь в случае моей смерти никто не охуеет. Подумаешь – очередная истеричная пизда, у которой поехала крыша. Таких, как я, тут – десятки, – а по стране вообще тысячи. Таких, что молчат, не жалуясь и не ноя. Таких, что пашут, а потом выгорают на службе. Дышать тяжело, будто лёгкие в рулон свернулись, и их ещё скотчем обмотали. И Софья тоже не двигается, продолжая стоять на месте как вкопанная. Лицо у неё теперь пустое, вообще никакое. Только глазки бегают. Она боится. Сама, блять, боится происходящего, но не убегает. - Что вы собираетесь сделать? – голос срывается, я сгладываю, не дыша. - Не драматизируй, - Поляков недовольно цокает языком, как будто я мешаю наслаждаться зрелищем. – Это просто поджог. Ты, знаешь ли, последнее время нервная была такая, старлей. На людей срывалась, психовала. Народ побаиваться начал, жаловались даже на тебя. А теперь у тебя просто нервный срыв. На фоне всех твоих выходок – вполне закономерный, знаешь ли. От пяток по ногам холод поднимается, как будто я в проруби стою, как в детстве на Крещение, подгоняемая мокрым бабкиным полотенцем, под её же визги. Трясущегося и раздетого до трусов Адама не хватает для полной картины. Что делать? Бежать? А куда? Тут либо заброшка, либо поле. Сплошной мусор и заросли. Грязный хуёвый асфальт, который разваливается прямо под ногами. Какие-то кирпичи, кусты, бетонные плиты, и нет ни одного ебучего выхода. Орать? А кому? Тут же даже птиц не слышно. Тишина, могильная такая, предварительно продуманная. Драться? С двумя сразу и без оружия? С Поляковым, спецназовцем, выжившим в Ливане, где черепа вскрывал на раз, или с Ткачёвым, который швырял людей через плечо ещё до того, как мне погоны выдали? Хочётся хотя бы отшатнуться от мудака, но не могу, потому что ноги будто в землю вросли, отяжелев и онемев. Холод пробирается сквозь кожу и кости, до самых суставов. - Ты же, наверняка, хотела быть героем, а, Богданова? – продолжает Поляк, ухмыляясь. – Вот и станешь. Красивая смерть будет. Офицер сгорел в психозе, а Пироманьяк ушёл вместе с ней – и дело закрыто. Сердце долбиться где-то в висках. Подмышками мокро даже несмотря на дезодорант. Пальцы дрожат, и во рту пересохло, как будто меня песком с ложки кормили. В башке сплошная каша. Хочется взвыть, но я молчу, оценивая, где стоит Ткачёв, где стоит Поляков, где можно спрятаться, и где, сука, хотя бы лежит камень, труба, да блять, хоть палка какая! Как выбраться? Я в ловушке, и меня хотят сжечь – буквально, блять! И они меня сожгут, если я ничего не сделаю. Сдохну тут. Прямо сейчас. Огонь вспыхивает, танцуя на машине, рыча и дёргая языками, рвётся вверх, и Ткачёв отходит в сторону, вытаскивая из кармана сигареты, и закуривает. Смотрит на горящую машину, как на мангал, на котором шашлыки, и прячет зажигалку куртку, не оставляя следов. Софья отшатывается в сторону, дёрнувшись, явно не ожидая подобного. У неё даже глаза бегают. Думала, небось, что будет цирк, а тут оказалась казнь. Так, вспоминай, Богданова. Вспоминай. Хоть что-нибудь, хоть какую-нибудь ебучую инструкцию. Хоть строчку из психологических тренингов, в которых задавался вопрос «что делать, если оказался в ловушке?». Нужно оценить. Нужно проанализировать и принять решение. Желательно не хуёвое. Да блять, я всё оценила уже! Меня тут искать не будут, а если и начнут, то будет уже поздно. Дыши. Дыши, как учили, и думай. Думай, Ева, блять! Не получится спастись – так хотя бы потянуть время. Хоть что-нибудь, хоть немного, хоть пару минут. Пожар уже набрал силу – через несколько минут всё загорится к хуям, поэтому делаю первое, что приходит в голову, даже не понимая зачем. Просто рот сам открывается. - Роман Константинович, а помните Ваш первый поджог? – кричу так, чтобы Ткачёв услышал меня через треск пламени, и он оборачивается, сузив глаза. – Вы тогда проебались и даже не поняли, что Вас камера зацепила! Пиздец. Что за хуйню я несу? Не было никакой камеры. Я вообще понятия не имею, как выглядел его первый поджог. Но надо пиздеть. Не просто нести чепуху и врать с непроницаемым лицом, а прям превратиться в профессионального пиздабола, которому после таких речей обязательно медаль дадут. Или орден. Орден «Почётного Пиздабола» – обязательно с большой буквы, чтобы точно все знали серьёзность этой награды. Надо пиздеть от начала до конца, потому что от этого жизнь зависит. - Ты думаешь, мы долбоёбы? – Поляк сплёвывает рядом с моей туфлёй. – Будешь и дальше лечить про камеры? - Да глуши ты её, пиздит слишком много, - нервно отзывается Ткачёв, и всё. Поляков срывается с поводка и молниеносно хватает меня за капюшон, как ебучего котёнка за шкирку. Шарахаюсь в сторону на чистом инстинкте, совершенно не думая, и вырываюсь, но падаю, долбанувшись в довесок рёбрами о камень. Что-то хрустнуло, но, вроде, не кости. Больно, не больно – хрен поймёшь. А вот дыхание вышибло. Кто-то громко матерится – может, даже я сама. Слов не различить даже. Ползу вперёд на локтях, даже не зная куда. Просто туда, где их нет. Просто подальше. Руками, как по наждаку, скребу по сыпучей земле, вперемешку с песком, осколками и щебёнкой. Пальцы не слушаются, ломаю ногти до крови, но всё равно ползу. Ползу, мать вашу, потому что если не сбегу, то будет пиздец. Не оборачиваюсь, не думаю, не оцениваю. Просто двигаюсь дальше. Я червяк, я крыса, я кусок мяса без разума, движимый на одном инстинкте самосохранения. Вперёд или в сторону, куда угодно, лишь бы не дать себя оглушить. Колено скользит по битому стеклу. Рву штаны в хлам, стираю кожу в мясо. Больно пиздец, даже икроножная мышца рефлекторно дёрнулась, как от удара током, но останавливаться нельзя. Слёзы текут из глаз от бессилия сами по себе, но нет времени на жалость к себе. Вперёд, вперёд, вперёд. В глазах сплошная пелена пыли, всё теперь серое, как в дымке, но пальцы натыкаются на какой-то мусор. Тряпка. Нахуй! Слишком лёгкая и бесполезная. Дальше. Надо ползти дальше. Колено с треском врезается в бетонный блок, прямиком в угол. Блять, прямо чашечкой! Звук ещё такой, будто банку консервов вскрыли. Выть хочется пиздец, но не могу, хотя больно до ебучего паралича. Рука натыкается на что-то гладкое. Кирпич? Нет, металл. Ржавый, мокрый и тяжёлый. Арматура. Теперь ты моя. Хватаю и сжимаю изо всех сил, так что кожа на ладонях трескается, и кровь течёт по пальцам, но всё равно держу. Надо встать. Не полностью, так, на пол шишечки, как говорится. На колени. На одно, чтобы была опора. Как учили – не на двух, потому что одно для опоры, а второе на шаг. И весом вперёд. Ну, сука, буду бить куда попало – по коленям, по голове, по шее – главное, быть первой и не ждать. И всё равно, блять, не успеваю! Удар прилетает в спину, врезаясь прямиком под лопатку, как будто молотком по хребту вломили. Воздух снова вылетает из груди, и я влетаю лицом в землю, пачкаясь в грязи и пыли. - Шалава, - слышу ласковый голос Полякова прямо над собой, как будто «Шалава» – моя новая фамилия. Развлекается, скотина, как будто лапки насекомому отрывает. Следующий удар прилетает в бок, как раз под рёбра и как раз туда, где я уже умудрилась поломаться сама. Звук, непроизвольно вырывавшийся из горла, похож больше на писк щенка, чем на крик человека. Горло саднит, язык во рту распух, но надо дышать. Не вздыхать, а именно дышать, как когда-то учили. Машина сбоку взрывается с диким грохотом. Яркая вспышка, – и пламя выстреливает вверх, облизывая небо огненным языком. Что-то хлопает, салон рвёт изнутри, и стекло выбивает наружу, разлетаясь дождём на сотни осколков. Огонь жарит воздух, весь двор заволакивает едким дымом, и я слышу, как кто-то кашляет. Ткач? Кашляет громко так, с надрывом. Нос не закрыл, очки не надел – всё-таки долбоёб одним словом. И это хорошо. А Поляк не торопится, нависая надо мной. Не бьёт сразу, а разглядывает и наслаждается, садист. Пытаюсь повернуться на спину, чтобы посмотреть уёбищу в глаза, но неудачно, потому что вместо этого качусь вбок. Ухожу локтём назад, царапаясь о гравий и увязая в чёрной мерзкой жиже. Господи, как же воняет горелым пластиком. Поляков  пинает ещё раз, на этот раз в живот. Жёстко и без размашистости, с подшагом, как будто пинает футбольный мяч. Складываюсь, роняя арматуру. Вот дерьмо, рот у меня распахнут так, что любой стоматолог на приёме бы в экстазе плясал, а вдохнуть сил нет, потому что воздух тупо не идёт, словно мне в глотку тряпку запихали. - Чё, блять, играть будем? – продолжая веселиться, спрашивает Поляков, пиная вновь. В этот раз прилетело по бедру, и сил кричать уже нет. Я только корчусь от боли, чувствуя, как внутри что-то клацает. Сустав вылетел? Или что-то порвалось внутри? Плевать, не до этого сейчас. На моё счастье ветер меняет направление, и дым идёт в нашу сторону стеной, принося с собой гарь и яд. Поляков закашливается и, прикрывая лицо рукой, отходит на полшага назад. Встать не смогу, но смогу уползти. Пока ещё могу. Сейчас. Прямо сейчас, пока они давятся дымом. Быстро сжимаюсь, опираясь на локти, вдавливаясь в гравий грудью, и бросаюсь в сторону на пузе, как раненая собака. По-пластунски, как на учениях. Глаза слезятся, горло дерёт, но я двигаюсь к бетонной арке заброшенного здания, под которой с земли видно небольшой провал. Щель в нижнем ряду кладки – вот мой шанс. Ползи. Пока они кашляют, как ёбаные шакалы, пока не догнали. Привыкла же работать по приказам, Ева Ивановна? Вот и работай: ползи, тварь! Вваливаюсь в дыру с оббитыми по краям кирпичами, порезав плечи, но мне не до этого. Падаю на живот, долбанувшись грудью о бетон с глухим шлепком, и скребу ногтями по цементу, пытаясь дышать, хотя дым добрался и сюда. Густой и вонючий, пахнущий пластиком, резиной и какой-то химической хуетой, от которой блевать тянет. Кашель душит и дерёт горло, но кашлять нельзя – засекут и добьют, – поэтому я отчаянно ползу дальше, пытаясь уйти вглубь здания. Пол усыпан дерьмом буквально: всюду крысиные какашки, пятна мазута, фанера, где-то валяются гвозди, осколки кафеля и пустые баллоны из-под краски. В дополнение к дыму здесь ещё несёт плесенью и застарелой мочой. Куда меня хуй занёс, господи? Куда я вообще себя тащу по говну и стеклу? Софья, сука. Это ты меня сюда привела своими руками и своими ебучими накачанными губами! И смотрела ведь, тварь, как меня привезли на убой, сидя в машине в своём сраном пальтишке. И ни слова не сказала, зная всё. Подала меня этим ублюдкам на блюде как официант в ресторане – вот ваше блюдо дня – Богданова, прожарка средней степени, блять. Под левой рукой оказывается пустая стеклянная бутылка с грязной этикеткой. Хватаю и швыряю её в сторону, и она со звоном падает где-то подальше от меня – пусть думают, что я туда поползла. Пусть ищут там, пусть, суки, блуждают, выигрывая мне немного времени. Пытаюсь забиться в узкую щель между бетонной колонной и прогнившей фанерой, но я слишком большая лошадь для такой дырочки. С трудом вдавливаю себя боком, стиснув зубы, выставляя локти вперёд, протискиваясь сначала плечами, подтягивая дальше. Бёдра едва не проходят – сука, кто-то слишком много ест! – но всё-таки пихаю себя вперёд и пролезаю, расцарапав в кровь поясницу и жопу. Здесь когда-то кто-то спал. Может, бомж. Может, собака. Похуй. Абсолютно похуй сейчас. Лежит куча вонючего тряпья и мокрый плед на старой покрышке, и это гораздо лучше, чем ничто. Задыхаясь, дёргаю на себя плед, цепляясь в него зубами, как ебучий клещ, пытаясь затихнуть и исчезнуть, потому что уже слышно шаги. Идут ближе к пролому. Сначала глухо, потом – ближе. Не бегут, а медленно идут. - Богданова, ну куда ты поползла… - раздаётся глухой голос Полякова, от которого у меня жопа невольно сжимается, и они заходят. Один идёт тяжело, то и дело, поскальзываясь и тарахтя, как трактор – Ткач? А вот Поляк двигается гораздо увереннее, его почти не слышно, если бы не хруст гравия под подошвами его кирзачей. – Думаешь, спряталась, сучка? – шаги всё ближе, и я уже даже не дышу. Меня трясёт так сильно, что в каком-нибудь Перу случилось землетрясение из-за меня. Баллов так восемь им случайно натрясу сейчас. Всё просто: если я дёрнусь – он меня найдёт, если вдохну – он меня найдёт, если сердце будет стучать громче – он услышит. Ёбаное животное! Шаги совсем рядом, меня вот-вот найдут. С каждым хрустом гравия тело сжимается, руки трясутся, а пересохшие губы прилипают к зубам. Пот стекает со лба и щиплет глаза. Сквозь воняющий гнилью плед ни хера не видно, могу только прислушиваться к треску огня снаружи. - Андрей, стой! – голос Софьи раздаётся откуда-то издалека, заставив меня дёрнуться – благо, только внутренне, иначе бы уже выдала себя. Дыхание учащается, а сердце начинает долбиться быстрее. Что она делает, блять? Что творит, дура? - Андрей, ты обещал! – в панике продолжает кричать она, срываясь на хрип. Со мной у неё был абсолютно другой голос – наигранный какой-то, приторно сладкий. Не настоящий, как сейчас. Вот такая ты, когда всё пиздой пошло, да? – Ты же обещал, что вы не тронете её! Ты сам говорил, что просто поменяешься: Богданову на Артёма – и всё! - Чё, не понравились её сучьи визги? – смеётся Поляков совсем близко, где-то в метре от моего укрытия. – Не нравится, что мы немного расширили формат, раз решила сама в героиню поиграть, а? Захотелось ролями поменяться? Заткнись, упырь. Заткнись, пока Софья хоть как-то тянет время. - Нет-нет, я… - Софья сбивается, не зная, что сказать. Даже слышно, как её трясёт и как стучат её зубы, будто от переохлаждения. Она явно не была готова к такому повороту событий, явно не планировала, что меня здесь будут забивать ногами, думая, что это будет просто сделка – с квартирой прокатило же, тупая невестка повелась ведь. Думала, что всё будет красиво, да, сука? - Роман! Вы же говорили, что всё будет без насилия, без убийств, - она обращается уже к Ткачёву, видимо, осознав, что ёбнутый на голову Поляк подчиняется только его приказам и только тот может нажать на тормоза. - Да ладно тебе, Софи, что ты как маленькая? – тянет Константиныч, не собираясь одёргивать свою психованную псину. Он даже не скрывает, что ему просто скучно. Зевоту слышно даже в его голосе, как будто он устал и вообще тут ни при чём. - Нет, мы же так не договаривались! - продолжает кричать она, уже почти истерично. Всё, господа и дамы, конец красивой лжи. Вот такая ты, Софья, в панике. – Ты же обещал! Слушаю её дрожь, и у меня даже нет жалости к ней. Ни грамма, вот серьёзно. Господи, блять, да у меня просто бешенство, потому что хочется выбить ей зубы. Потому что эта сука дёрнулась только сейчас, когда уже поздно метаться. Где же ты, блять, была, когда этот хуй меня ногами пиздил? Когда пинал, как ебучий мусорный пакет? Где были тогда твои визги, а? Стояла, сука, делала вид, что не при делах. Как же я тебя ненавижу. Снаружи всё трещит. Вижу сквозь узкую щёлочку, как чёрный дым валит вверх. Кто-то же это обязательно заметит. Ну не могут не заметить, потому что гарь уходит столбом на километры. И пока Александровна в панике визжит – у меня есть время. Пока сучка орёт – она полезна для меня, потому что они наверняка сейчас смотрят на неё, а не ищут меня. Хреново то, что я ничего не вижу, а только слышу. И это, блять, хуже всего, потому что когда не видишь картинку, разум всё рисует за тебя сам. И рисует он хуёво, если честно. Я прям вижу, как Поляков поднимает свои огромные лапищи, вижу, как Ткачёв улыбается своей гнилой улыбкой, вижу, как Софья пятится назад, как её каблук задевает трещину в полу, как она спотыкается, но её хватают. Спокойно, спокойно. Это не правда. Просто игры воображения. Просто мозг творит хуйню. Если я пошевелюсь – я себя выдам. - Да заткнись ты уже, блять! – раздаётся звонкий шлепок, и голос у Полякова перестаёт быть весёлым. Он срывается и злится, а Софья начинает уже не кричать, а визжать, как свинья на бойне. – Неблагодарная шлюха! Думаешь, мы тут в куколки играем? Кто-то с грохотом падает на пол, и не нужно даже видеть, чтобы понять, что майор уже накинулся на неё. Интересно, её он тоже с наслаждением пиздить будет или так – на отъебись? Сука. Александровна, ты ведь этого хотела, да? - Отвали от неё! – неосознанно дёргаюсь от собственного голоса и выдаю себя, потому что дурацкое тело работает раньше, чем голова. Пиздец. Тишина длится всего секунду, и плед с меня грубо срывают. Горячий воздух обжигает лицо, а стоящая дымка режет глаза. Успеваю только вскинуть руку, когда что-то твёрдое – может, кирпич, может, кусок арматуры, может, костяшки чьей-то руки – врезается мне в висок с хрустом и с белой, похожей на молнию, вспышкой. Ослепляющей такой… Все звуки разом глохнут, как будто я нырнула под воду, и мир становится каким-то медленным, как мой компьютер. Глаза-то вроде открыты, но почему-то не видят, как будто картинка куда-то на второй план улетела. Экран есть, а изображений нет. Я должна видеть, но ничего нет. Меня тошнит, но не вырывает. - Ублюдки! Вы что творите? – где-то рядом снова завывает Софья в истерике. Кричит, всхлипывает и захлёбывается собственными слюнями. – Не трогайте её! Сплошные слёзы и сопли. Сплошная паника. Тьфу, блять. А потом какой-то глухой хлопок, как будто мешок с картошкой пнули, и становится тише. Совсем тише. - Устал я от этих воплей, - слышу ворчливый голос Ткача как будто через вату. – Пусть тут валяется, к чёрту её. Что-то с грохотом отбрасывают, а дальше я уже не слышу, потому что меня подхватывают, как тряпичную куклу и куда-то тащат. И сопротивляться я не могу. Ноги у меня и, правда, длинные, как у жирафа, раз я ими порог задеваю. Рёбра болят. Лицо волочится по бетонной стене – кажется, содрало щёку, но я не в силах даже вскрикнуть. Кровь течёт, тёплая такая, и слюна, кажется, стекает, а сглотнуть я не могу. Не получается. И ведь я ещё не в отключке, но уже не в себе. Зависла. Свет становится ярче и слепит, как сварка. Дым – гуще, и воняет резиной и пластиком. И жарко. Ужасно жарко становится. Меня волокут обратно к огню. Туда, откуда я убежала. Почему никто до сих пор не заметил чёрный столб дыма? Где вы там все? Где, сука, ваши глаза? Где хотя бы один зевака с телефоном? Где пожарка, где менты, где собаки, где бомжи? Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, ну увидьте же! Этот ебучий столб дыма, блять, как факел же. Как сигнальная ракета. Меня швыряют на землю, как куль с говном, и я падаю на бок с глухим хрустом прямо на перебитые рёбра. Из груди вырывается всхлип, больше похожий на треск. Хочется кричать, но я не могу, потому что горло залито ядовитым дымом, кровью и, кажется, блевотиной. Земля не просто горячая, она раскалённая, как сковородка. Песок воняет бензином, а бетон гарью. Снова пытаюсь уползти, цепляясь за гравийку пальцами, сдирая подушечки о крошки стекла. Песок лезет в рот, всё болит, но я, хрипя, всё равно ползу, суя пальцы в землю. И буду ползти дальше, пока ещё не отключилась. Надо бороться. - Ты посмотри на эту сучку… - голос Полякова снова звучит откуда-то сверху, и он хватает меня за правую ногу, вцепившись в щиколотку, вырывая её из-под меня, и тянет назад одним рывком. Ударяюсь носом о землю, потеряв опору. Как будто мало мне разукрасили хлебальник… ещё и песок хрустит на зубах. Пытаюсь вырваться, дёргаясь, и, на удивление, меня выпускают на секундочку, как будто дают мне шанс. Но, конечно, хуй там плавал, размечталась, деточка. Мы же играем, я мышка, Поляков – кошка. Майор наступает прямо на голень, будто пытается зафиксировать меня ногами, но потом прыгает, перенеся весь свой вес туда, желая расплющить меня, как жабу, и я не ору – я вою – глухо и на вдохе с пеной во рту. Треск стоит такой, как будто вместо ноги была суха ветка или спагетти в пакете. Чувствую, как кость ломается, как выходит, прорывая изнутри и протыкая кожу, как штырь. Нога горит, жар рвётся наружу, боль расползается от стопы до живота, всё тело напоминает мешок с битым стеклом, и я мгновенно блюю на землю, судорожно дёргаясь в конвульсиях, как жалкое насекомое, скребя руками по песку. - Нахуй ты шевелилась, дурында? – Поляку снова весело, как будто он просто пнул пустую коробку. Как будто просто сломал игрушку. Шевелиться невозможно и ужасно больно, и я больше уже не пытаюсь. Просто лежу, уткнувшись лицом в грязь. Мокрая, пыльная, полуослепшая и почти глухая. Беспомощная. В голове разрывается сирена, всё тело дрожит. Нога пульсирует и болит так, что всё уходит на второй план. Глаза вроде всё ещё открыты, но из-за слёз не вижу ровным счётом нихрена, да и то всё медленно начинает темнеть. Мир сначала сереет – медленно так, по краям. А потом плывёт к центру, готовясь растворить меня в себе. Кружится, как водоворот… Сознание выскальзывает, как мыло из рук… Интересно, а в женской колонии опасно мыло ронять? Пиздец, а с чего вообще такие мысли пошли? Не хочется как-то умирать, думая про бабские тюрьмы… Сознание ускользает, как тепло из тела – так звучит куда лучше, да? Прозаичнее что ль… Раздаётся какой-то отрывистый хлопок, как если ёбнуть по арбузу молотком, и меня с каким-то хлюпаньем обливает чем-то горячим прямо по лицу. Тёплая капля скатывается с верхней губы, ещё одна – по веку, и ещё одна закатывается в ухо. Но разве арбуз обычно не прохладный внутри? Они же горячими не бывают? Какой псих вообще подогревает арбузы? Совсем рядом что-то падает с глухим шлепком. С трудом различаю свалившегося Поляка, который ещё мгновение назад нависал надо мной, а теперь бездыханно валяется практически на мне ничком. Никак не могу понять, что именно не так, пока не поворачиваю голову, тратя последние силы. Прикольно. Поляк подох прямо на мне. В прямом смысле. Теперь это просто тушка. Без головы почти. И я вся залита его кровью и, кажется, разлетевшимися мозгами. Кто-то что-то кричит, но это не я. Не то, чтобы мне было не похуй, но… мне похуй. Да и вообще это что-то там, где-то снаружи, а я уже где-то там внутри, зарывшись в кокон. Быстрые шаги, хруст гравия, громкие команды. Как-то многовато всего сразу стало, никак не могу понять происходящее… Ай, похуй. Мир уже давно разрушен. Кто-то приседает рядом, осторожно трогая меня, и что-то шепчет. Нихрена не слышу и не понимаю, но чувствую, как тёплые руки поддерживают мою голову, и что-то холодное касается лба. Что это? Лента? Повязка? Лёд? Ничего не различаю да и неважно уже. - Мне нужна помощь, тут минимум перелом и ЧМТ, вероятно, средней тяжести! - Мы прикроем, работай, Принцесса. Принцесса, блять! Обосраться можно с явившегося королевского высочества. Хочется заржать, но даже губами пошевелить больно. Членораздельные звуки из меня выходить отказываются, застревая в груди, и получаются только стоны и блевотные хрипы. И что же это за дебильное погоняло у разведчицы? Сквозь мрак и толщу воды всё ещё слышу недовольное бурчание Аньки, когда меня медленно поднимают, и, видимо, поднимают не так, как следовало бы. Она матерится, но я практически ничего не понимаю, я просто лежу в воздухе на чьих-то руках, и голова дурацки болтается, как у куклы, а глаза всё никак не хотят закрываться, хотя картинка гаснет, как в старом телевизоре. Ой, да в пизду! Просто проваливаюсь глубоко внутрь. Без мыслей… Без боли… Без самой себя.