Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

Очнулась я в больнице с заторможенными мозгами, лютой сухостью в горле и телом, категорически отказывающимся быть моим. Серьёзно, первыми ощущениями было, как будто я в тушку бройлера охлаждённую вселилась – ничего не гнулось, не так лежало, не так дышало, кряхтело и неуместно пердело. И на грудак будто бетонную плиту положили, боль внутри была тупой и тянущей – ни вдохнуть, ни выдохнуть по-человечески, – и ещё ебучая интубационная трубка во рту, через которую меня ещё сутки заставляли дышать, и было это куда сложнее, чем я вообще могла себе представить. Меня от неё постоянно срыгивало, но всем было насрать. По итогу, у меня было диагностировано: трещины в трёх рёбрах справа, – по мнению врачей это «не критично», а вот по собственным ощущениям так, будто в меня всадили три обрезка арматуры, и теперь они там, родимые, ходят ходуном при каждом вдохе; – ушиб колена с отёком мягких тканей, как будто мне его тисками зажимали и перелом малоберцовой кости в щепки, отчего гипс мне наложили по самую середину бедра – гори в аду, ёбаный психопат! – а также поверхностные гематомы, ссадины, резаные раны и, как вишенка на торте, ещё одна черепно-мозговая, идеально лёгшая на моё предыдущее сотрясение, превратившая мой мозг в суп из говна и палок – добрый доктор, исправляющий мою башку сказал, что у меня не просто сотрясение, а ушиб головного мозга средней степени, а это вам не хуй собачий, между прочим! Так что неудивительно, что моё тело решило взять перерыв и, выключившись, отправило меня в беспамятство на долгих четыре с половиной дня. И просыпаться, я вам скажу, было максимально сомнительным удовольствием, потому что с морфина меня сняли ещё до моего пробуждения, а на смену пришли парацетамол с ибупрофеном, от которых боль просто выцветала до тусклого глухого гула, но не уходила, хихикая где-то из-за угла, и нахуй не нужные обнимашки от медсестёр, протирающих по утрам мою тушку мокрой губкой в гигиенических целях. И в момент моего пробуждения башка была прям ватной, и я долго вспоминала, кто я вообще такая, благо никто рядом не стоял и на ушибленный мозг не капал. В реанимации пахло хлоркой и почему-то курицей – такой же варёной, как я сейчас сама. Где-то что-то пиликало, за одной из ширм кто-то храпел, и кто-то рыдал, едва слышно повизгивая и зовя какую-то тётю Валю. Капельница качалась чуть ли не перед самым лицом, а промежность жёг катетер. Горло после интубации саднило, спина болела от пролежней, и живот бурлил, выполняя свои функции – срать и рвать – на все 100%, господи. И вдобавок ко всем этим чудесам – всё воняло. Но мне было всё равно. Но только потому, что на «не всё равно» сил тупо не было. Мою тушку переворачивали по два раза в день. Сначала санитарка со здоровенными ручищами, потом медсестра. Подкладывали что-то мягкое по спину, заправляли одноразовую пелёнку и фиксировали все катетеры – так я узнала, что катетерами зовут не только тот, что в уретру пихают, а их дохуя и больше видов на самом деле, – а потом протирали кожу так быстро, словно мясо в цеху обрабатывали. Я не сопротивлялась тупо потому, что не могла. Только глаза закатывались от боли, когда поворачивали через правый бок, заставляя рёбра щёлкать, как ебучие клавиши на старом пианино. Потом в какой-то момент меня посадили, приподняв спинку кровати градусов на сорок пять, и голова у меня закружилась и завертелась, как в центрифуге, мир поехал вбок, а потолок так вообще накренился, и в глазах даже побелело. Я бы хотела сказать тогда пару ласковых, но изо рта вылетело только овощное «эээ». - Ничего, всё нормально, - ответила медсестра. – Тошнит – значит, в себя приходишь. Вот это прям заебись шкала оценки сознания, Глазго отдыхает! Зрение, кстати, тоже по пизде пошло. Как будто в глаза мне кто-то стекловаты понакладывал. Всё чуть мазалось, контуры предметов двоились – особенно, если резко вправо посмотреть. Но я резко вправо не смотрела, потому что иначе у меня начиналась мигрень, давящая на череп изнутри. И пальцы на левой руке слегка подрагивают, но невролог сказал, что это нормально, что «посттравматический тремор» – это не страшно. А мне было, блять, страшно, потому что уверенность, что это действительно моё тело где-то потерялась. Левое колено посчитало, что нахуй так жить, и решило не гнуться. Даже когда спал отёк, оно тупо отказалось двигаться. На ноге ещё гипс тяжеленный, как мешок с бетоном, и под ним зудит ещё так жутко, будто там поселились муравьи, а почесать – никак. Ну и с туалетом вышел полный аттракцион – ни разу не увлекательный. Пока был катетер, всё было окей, кроме боли при промывании, а потом его сняли – и пришлось учиться ссать заново в подкладное судно, унижающее все остатки моего достоинства. Особенно неловко было от того, что делалось всё это в присутствии младшей медсестрички, которую зовут Лера и которой, блять, всего девятнадцать. - Да не волнуйтесь, я видела и хуже, - говорила она, поправляя свои розовые перчатки, и я не волновалась – я просто хотела провалиться сквозь больничную плитку и исчезнуть. Сны облегчения не приносили. Слишком часто снились дым, огонь и голос Полякова. Иногда я вздрагивала так, что срывала капельницу, и тогда приходящие дежурные врачи качали головами и говорили, что придётся в другое место катетер ставить. А у меня руки и так уже были все в точках, синяках и швах, как будто я нарколыга какая-то… на одной только левой я проколов восемнадцать насчитала. А ещё у меня были галлюцинации. На третий день после пробуждения я была абсолютно уверена, что в палате ползают змеи, что их было очень много, и они вились под простынёй, шуршали по полу и цеплялись за край кровати. Я начала их откидывать, а потом так заорала, как ебанутая, что меня пришлось усыпить. После этого мне прекратили говорить, сколько дней я уже в больнице, да я и не спрашивала. Страшно было узнать. Одним утром пришёл мужик под полтинник в бордовом костюме и таким причесоном, будто только-только кепку снял. Острый козырёк, блять. Зашёл, огляделся и уставился на меня с выражением «о, ебать, оно живое!». На бейджике было «Такой Такой-то Такой-Тович, заведующий отделением». - Ну-с, товарищ лейтенант, как чувствуем себя? – бодренько и с театральной улыбочкой спросил он, и я с огромнейшим трудом подавила в себе ответ «Хуёво, батенька…». - Как будто меня из микроволновки достали, - собственный голос был чужим и прокуренный. И дядька негромко посмеялся, но от его смеха только хуже стало. - Значит, мозг включается. И это хорошо. Хотя, судя по КТ, Вы его конкретно приложили. И отёк ещё есть, плюс старая ЧМТ сверху… - Я нихрена не понимаю из всех этих колдунских слов, что Вы говорите, - пробурчала я, но доктор не обиделся, а продолжил сыпать своими терминами, говоря что-то про мою ногу, титановый винт в ней и шесть недель гипса; про отёчные мозги, которым повезло, что там нет внутричерепного кровотечения, поэтому вскрывать черепушку не надо; про трубку, которую из горла моего вытащили, и теперь можно начать кушать жиденькое самой, пока трахея заживает. Жрать-то мне разрешили, но вот аппетита у меня не было абсолютно никакого, о чём я честно и сообщила заведующему, на что он уже без шуток сказал, что обычно аппетит вообще последнее, что возвращается. Типа, организм фокусируется на важном – на выживании, а не на том, чтобы питонить. Потом поговорили про тревожность и мои сны. Мужик записал мои ответы чёрной гелевой ручкой в свой блокнотик и пообещал направить ко мне психиатра. На мои унылые сопротивления, сказал, что психиатр ко мне уже в среду заходил, и что мы с ним, оказывается, даже разговаривали, хотя я этого вообще не помнила. Однако! Когда он ушёл, осталась пустота. Не тишина – за ширмами кто-то издавал различные звуки, и шумели аппараты, – а именно пустота. Я лежала, таращась в белый потолок и пыталась понять, что вот эта вонючая туша с подложками под жопой, с залысиной на виске, с гипсом, с трубками, как ебанный осьминог, и бинтами на шее – это теперь я? Руки были немощными и сухими. Живот был раздут, как у кита. И волосы были слипшимися и засаленными. Я даже не помнила, как на меня надевали подгузник, но он был. Позорище! Пыталась пошевелить пальцами ног, но справа не было ничего, словно мне ногу не сломали, а ампутировали. Слева что-то чуть дёрнулось, но я даже не была уверена, было ли это в действительности. Меня постоянно тошнило. Не рвало, но мутило, как будто желудок вечно качался на качелях. Наверное, это из-за мозгов. Из-за ЧМТ. Я пробовала сесть сама. Не сразу, а постепенно, сначала просто чуть приподняться бы, как учили на курсах – опора на локоть с переносом веса через плечо. Было больно и глупо, словно я не себя поднимала, а кого-то другого. Но я села, правда, всего на секунду, потому что мир закрутился, как на карусели, и я рухнула обратно, ударившись плечом об кровать. Это был просто пиздец. Медленный и тягучий пиздец. Потом меня перевели в палату, и мама приехала, оставив отца в Зеленоградске и своих собак, и бросила курсы по ландшафтному дизайну, которые оплатила на несколько месяцев вперёд, примчавшись на Камчатку. Как будто меня можно спасти одним своим присутствием и мигом починить сломанные кости и развороченные мозги, как в каком-то диснеевском мультике… Мама привезла с собой лакрицу и марципан – ей казалось, что это напомнит о доме, и что я их люблю, хотя я с детства их ненавижу. И она ведь на полном серьёзе думала, что мне будет приятно. Она улыбалась и гладила по лбу, как будто мы с ней дома снова смотрим «Декстера», как в старые добрые времена, а не находимся в больнице, где я играю роль кабачка с поносом. И хотя у меня внутри всё от такой нежности сжалось, пришлось изображать радость, потому что надо же, блять, быть приличной и благодарной дочкой. Не знаю, убедительно получилось ли, но она, вроде как, поверила… Потом, в итоге, я раздала лакрицу соседкам по палате – пусть у северо-восточных дикарей будет праздник. В Петропавловске такого дерьма днём с огнём не сыщешь, вот они и обрадовались, как дети. А я – нет, потому что мне радоваться было нечему. Основной – пробывшей со мной больше всех по времени – соседкой по палате у меня была бабка, которая всё норовила потрогать меня за руку, спрашивала, как зовут, откуда я и что у меня с ногой. Пальцы у неё были сухие, как плавники у воблы. Поначалу я не отвечала, просто смотрела в потолок, за которым, возможно, был ещё один потолок, и ещё один, и ещё один… Потом не выдержала и ответила, что зовут меня Ким Ман Да, что приехала я из Северной Кореи, спасаясь от своего двоюродного брата Чем Ина, и что ногу сломала, когда пиздила клубнику из чьего-то огорода. На вечернем обходе мне зачем-то усилили дозу седативных – видимо, бабка не просто сделала вид, что поверила во всю ту дичь, что я несла. Мать всё это время сидела на стуле и молчала, время от времени что-то поправляя на подоконнике: то бутылку воды, то открытую пачку салфеток, то апельсины, которые никто здесь не ест. Под глазами у неё были тени, а руки стали тоньше, чем я помнила, как будто её последние дни высушивали в вакууме. Наверное, это я её состарила… Не, не «наверное», а точно я. - Ева… - она попыталась взять меня за руку, но я одёрнула её – не резко, а просто вбок, как от комара. Блять, не хочу я этих нежностей, этих прикосновений… Не хочу. Не могу. – Прости, - пробормотала мама, но я так и не поняла за что, потому что это мне надо было за всё извиняться перед всеми. Артём приходил – по крайней мере, так сказала медсестра Лера, которая мыла мне жопу. Приходил, пока я была без сознания, опутанная трубками и перевязанной головой. Стоял у кровати, долго молчал, а потом что-то мне говорил. Подержал за руку, погладил по пальцам. Спрашивал, смогу ли я простить его, но я всё равно ничего ему не ответила, я же лежала тогда овощем. Потом ушёл. В следующий раз он пришёл уже позже, когда меня перевели в палату, но я снова дрыхла, набираясь сил. Он не стал ждать, не стал меня будить, просто положил на тумбочку папку с документами на развод и записку, что «так будет лучше» и что он съедет с квартиры в течение месяца, бросив ключи в почтовый ящик. Я пыталась позвонить ему, когда мне дали телефон. Дрожащими пальцами вводила номер, но слушала лишь гудки. Потом ещё раз. И ещё. А потом он начал сбрасывать. Ёбаный трус. Софья тоже трубку поначалу не брала, а потом абонент стал неабонент. От неё не было ни сообщения с объяснениями или хотя бы «ты жива?», ни звонка. Как будто её и не было последний месяц в моей жизни. И вроде бы хуй с ней, пусть катится своей дорогой, взяв за шкирку своего амёбного сыночка… а всё равно внутри всё сжимается, потому что они мне не чужие, и обоих я любила – по-разному, но любила. А теперь никого из них нет. И как теперь жить со всем этим? Как теперь вообще жить, если я, получается, стала лесбухой, а первая же моя женщина – взрослая, уверенная в себе и красивая – свалила из моей жизни, не оборачиваясь, вместе с той машиной, которую поджог Ткач? Как теперь самой себе в глаза смотреть и понимать, кто я? Кем я стала? Я даже не могу с уверенностью сказать, была ли это любовь. Скорее, меня просто задолбало одиночество. В палате было душно и тихо, только бабка на соседней койке дрыхла с кислородной трубкой в носу. Я бы тоже с радостью подремала, но кошмары с гарью и Поляком задолбали, поэтому днём самостоятельно спать я не ложилась. - Опа, оно живое! – раздаётся голос, и прежде чем я успеваю вспомнить его владельца, в палату заваливается Анька, волоча перед собой инвалидное кресло. – Так, Богданова, давай жопу в седло, хорош тут киснуть, – жизнерадостно продолжает она, пропуская в палату двух санитаров в зелёных костюмах. Один из них недовольно бурчал, что нельзя в такое время таскать больных, но Анзай было поебать и она их даже не слушала. Не успеваю даже возмутиться, как меня аккуратно перетаскивают. Больно, противно и унизительно, но я не сопротивляюсь, скрипя зубами и отводя взгляд. Похуй, пусть хоть что-то новенькое произойдёт в этом чёртовом безвременье. Меня закутывают в плед, и Анька выталкивает меня в коридор. Жесть, а ведь я реально уже давно не видела нормального света. На улице пахнет сырой травой. Больничный двор весь облезлый, с облупленными старыми лавками и урнами, в которых валяется куча бычков, но мне почему-то хорошо. Впервые за всё время мне не всё равно, и я дышу свежим воздухом и всё никак не могу надышаться. - Ну чё, живёшь? – Анька садится рядом на корточки и внимательно оглядывает. - Ну вроде, - выдыхаю, не зная, как продолжить разговор. – Мой муж из СИЗО вышел, приходил ко мне и оставил бумажки на развод. Записку оставил, что так лучше будет, и что съебёт в течение месяца. Здорово, правда? Анзай молчит, просто кивнув. Откидываюсь в кресле и запрокидываю голову к небу. Облака сегодня белые такие, как детская паста, которой мне в детстве зубы чистили, когда впереди ещё вся жизнь… Внезапно в груди щемит, и меня прорывает. Я рассказываю ей всё разом, вываливая всё без разбора. Про Софью и её предательство. Про Поляка и Ткача. Про огонь и кровь. Про звонки, которые сбрасывают. Про ебучую тишину, давящую на мозги. - Как жить теперь, если я, получается, стала… ну… - замолкаю от кома в горле. - Ковырялочкой? – подсказывает она, хмурясь. Так и знала, что люди такой хуйни не одобряют. Что теперь делать? В Европу валить к радужным? – Блять, Богданова, ты чуть не сдохла, у тебя крыша течёт, в ноге титан, а ты за ориентацию переживаешь? Ебанутая что ль? Живи, как обычно, - её голос смягчается, видимо, увидела что-то на моём лице, и я отвожу взгляд, чтобы меня не читали как книгу. – Просыпайся, сри, жри, агрись на весь мир. Потом когда-нибудь до тебя дойдёт, что ты чувствуешь и с кем тебе хорошо по итогу. - Слушай, - говорю после затянувшейся паузы. – А как вы меня вообще нашли? Анька снова поднимает на меня глаза – откровенно заёбаные, как будто она несколько дней подряд слишком рано встаёт и долго работает, – и чуть поджимает губы. - Пиздюк на КПП, - выдыхает она наконец, – видел, как Поляк тебя в свою тачку сажал. Он, конечно, ещё зелёный, после распределения, но смекалочка есть, башка работает. Говорит, показалось ему это странным, что ты в форме вышла, хотя обычно переодеваешься перед уходом. Он, когда я уходить собиралась, спросил, мол, «разве можно нам по форме уходить?», и я в журнал ещё глянула – а ты, оказывается, расписалась часа два назад. - Ага, только я не расписывалась вообще. Внутри всё скребёт от отвращения. Вот насколько эти мудаки всё продумали, чтобы меня подставить. Даже подпись подделали. - Так я и поняла – уж больно твоя подпись аккуратной была, – что это не ты, - Анька оскалилась, демонстрируя жёлтоватые зубы,  явно гордясь своей дедукцией. – Тут я и кинулась полкану звонить, говорю: всё, пиздец, надо план «Б», увезли нашу Богданову, - она говорит с насмешкой, хотя пальцами по колену постукивает. Знаю такой нервный жест – напрягается, но виду не подаёт. – Ну и короче, я же без машины, а Поляк уже уехал. Побежала обратно к своим, поставила мужиков на уши, сама села городские камеры смотреть. Искала авто в потоке, похожие на его. Тяжело было, между прочим, – номеров же не видно почти нигде и разрешение сраное. Нашла его ебучее Рено, едущее в промзону. Короче, когда мы подъехали, ты уже внутри заныкалась, и полковник приказал подождать. Хотел поймать всех горячими, без суеты и рисков, а я в наушник ему шепчу: «Разрешите Поляка ёбнуть, он же её сейчас просто калечит». - Погоди, - останавливаю её рукой, вспоминая ту самую секунду – горячий арбуз на своём лице. Тогда это чувствовалось именно так. Да и сейчас тоже. Даже голова разболелась от одного только воспоминания, прямо виски закололо. – Так кто-то реально его застрелил? - Ага, - хмыкнула Анька. – Капитан с крыши соседнего здания. Елисеенко добро не дал, но наш кэп заявил, что у него палец соскользнул. Типа, случайно, звиняйте. - И что Елисеенко? - Сказал, что тот долбоёб и теперь сам будет с бумажками ебаться, но никаких санкций сам не наложил. Кэп же, по факту, спас тебя. Женьке твой труп был бы не выгоден, в любом случае. Молчу. Хуй знает, что сказать на это. Спасибо, что ёбнули садиста? Да ну нет, это бред какой-то. Всё это неправильно как-то. Грязно. Как будто теперь я должна чувствовать вину за то, что этот садист пораскинул мозгами из-за меня. Как будто я, блять, ответственна за то, что кто-то там нажал на крючок. Ничего не чувствую. Ни облегчения, что Поляк подох, ни страха, ни даже отвращения. Сдох, собака, и сдох собакой, чё бубнить-то теперь. Хотя стоп. Что-то всё-таки подозрительно царапает в груди. Карточный домик складывается слишком аккуратно. - А как вообще ваш капитан оказался на соседней крыше? – спрашиваю, разглядывая рваные тени от дерева, колышущиеся на сером асфальте. - Перестраховка. Так, на всякий случай, - Анька отвечает слишком быстро, как будто репетировала ответы перед зеркалом.– Полкан хотел, чтобы были все варианты, он же всё просчитывает. Вообще всё. Вот и я про то. Какая-то странная хуйня. Снайпер оказался как раз там, где нужно, и сработал не по приказу, но всё равно бумажек в его сторону не будет, и скандала тоже, хотя при убийстве офицера офицером такая вонь поднимается… Почистили всё как следует. И, главное, Анзай оказалась рядом слишком быстро, хотя у неё нет машины… Но покровитель у неё точно есть, который прикрывает её, ведёт, двигает по службе за шиворот и вытаскивает из всякого дерьма. Тогда в машине, перед началом всего этого дерьма, мне уже так казалось, а сейчас слишком как-то всё складно с ней проходит. Она вызвала подмогу, и они быстро подгребли. И пиздюлей ей никто не дал, когда она полковнику в наушник нашёптывала дать команду на выстрел. Другие бы точно настрачивали рапорты, а она меня навестить пришла и даже не чешется. Кто ты, блять? Друг или засланный казачок? - На. Питонить ты пока не можешь, зато сосать – запросто, - ехидно продолжает Анька и достаёт из кармана «Шипучку» и, развернув, суёт мне под нос. Послушно позволяю закинуть конфету себе в рот, сразу загоняя её за щёку. Внутри всё сразу трепещет от сахара, бодря мои вкусовые сосочки – или как там было в какой-то рекламе? – и облегчения, поэтому нагло залезаю в её карман рукой, хватая ещё одну. Пригодится, если действительно пососать захочется чего-то помимо унылых бульонов, которыми меня отпаивают. - Ты не сказала самого главного, - бурчу, разглядывая облезлых голубей, усевшихся на ржавом заборе. Не такие они уж и тупые, раз знают, где люди им сыпят крошки с подоконников… Кто твой покровитель, Анька? Кто тебе крошки подсыпает? Генерал? Блять, да не, абсурд. Он же из кабинета не выходит практически и никого ниже полковников к себе не зовёт. Какое ему дело до такой мелкой сошки? Может, Елисеенко? Слишком спокойно реагирует на её выкрутасы, да и внешне, блять, черты есть схожие. Не сразу заметно-то, особенно если всю нашу разведку выставить в ряд – они же все друг на друга похожи будут, как специально подобранные. Волосы у всех светлые, глаза тоже чаще всего светлые, вроде бы… что если… - Что? – Анька поднимает серые глаза. Нет. Не-не-не, хорош. Гонишь, Богданова, от ебучих травм крыша так и едет, лишнее придумываешь. Не хватало мне ещё родословные выстраивать, так и до шапочки из фольги уже недалеко. Тем более, у меня самой блат в виде отца и брата – тоже своего рода щит. - У тебя погоняло «Принцесса»? Серьёзно? Ваш полкан даже не проявил фантазию. Или нет? Может, как раз всё логично, даже позывной красивый – достойный любовницы или члена семьи. Кто знает, как они там внутри своей кухни варятся. - Принцессой меня напарник зовёт, и только он. Я же одна баба обычно на операциях, - она вздыхает, а потом начинает резко ржать, напугав. – Вообще, у меня позывной «Землеройка», так что побыть Принцессой было бы неплохо. - Блять, кошмар какой, - усмехаюсь, снова залезая в её карман. Долбанные конфеты. После такого перерыва и питания жижей, их хочется снова и снова. – Я-то думала, что у меня всё так плохо. О том, что Ткачёв на-отъебись дал мне позывной «Свёкла» из-за цвета моих волос, а коллеги, подъёбывая, стали называть меня «Фёкла», старательно умалчиваю. У нас в команде, блять, как будто целый огород собрался, целый овощной отдел в отделе. Анька возвращает меня в палату, и ещё немного остаётся рядом, таращась в телефон и листая тупые мемы уровня «Срёшь?», которые я никогда не понимала, но я всё равно чувствую, что она ждёт, когда я скажу хоть что-нибудь ещё. Но я не скажу, мне уже нечего. Всё уже сказано. Всё уже пережито и прожжено до основания. Походу она всё это поняла и сама, поэтому, хлопает меня по плечу через плед и уходит в развалочку, пообещав заглянуть ко мне завтра. Смотрю, как закрывается за ней дверь, и палата снова становится унылой, с теми же зелёными стенами, с вонючими лекарствами и ароматом немытых тел. Я и не замечала до глотка свежего воздуха, что мои соседки так воняют. Хотя, наверное, от меня запашок сейчас всё такой же не очень, ведь вряд ли я после всего происходящего лавандой буду пахнуть. Перевожу взгляд на свои руки – костлявые, сухие, все в синяках и капельничных проколах… ещё и липкие от «Шипучки». Ощущение, как будто они не мои. И пальцы дрожат. Двигаю большим пальцем, и всё равно не верю, что это моё тело. Это они сделали меня такой. Это они посадили меня в чужое тело. Ёбаный садист Поляков и ебанутый Ткачёв. Тупая предательница Софья. Трусливый Артёмка, которому не хватило яиц мне в глаза посмотреть. Гандон Елисеенко, позволивший этому мудаку поломать меня, как будто это было частью его плана. Кто угодно виноват, только не я сама. Страшно. Даже думать не хочется. Закрываю глаза, чтобы хоть немного прийти в себя, но в темноте снова вижу огонь и машину. Свои руки, скребущие по земле. Запах бензина и привкус крови во рту. Голос Поляка и его конское ржание, вынуждающее резко открыть глаза, потому что потом обрушится боль. Достаточно. Хватит мне на сегодня.