Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

В зале невероятно душно, хоть и окна нараспашку, но воздух терпким потом воняет. Где-то жужжит над ухом муха, бесящая ещё больше, чем прокурор, зачитывающий материал с неуместной торжественностью. Как будто, блять, оперу тут отыгрывает, театрал хуев. Я сижу в инвалидной коляске – и сидеть в ней буду ещё долго, пока нога не зарастёт, – у самого выхода, как можно дальше от ебучих журналюг, которые всё равно не имеют права снимать – процесс-то закрытый. Приодели меня в светло-серый свитер, который теперь размера на два больше, чем раньше, но моей маме было всё равно – в своих рабочих блузках я теперь выглядела бы ещё хуже. Ноги заботливо накрыли клетчатым пледом, чтобы спрятать нелепую юбку – единственное, что могло налезть на этот сраный громоздкий гипс. Плед на ощупь невероятно колючий… Рядом Анька стоит в кителе, как и большинство здесь. Молчит, даже не подпёздывает что-то, пока прокурор продолжает читать. Серьёзная вся из себя, что теперь даже не привычно видеть её такой. - …сговор с целью фальсификации улик… злоупотребление служебным положением… давление на свидетелей… превышение полномочий… - бубнит прокурор, а я сжимаю кулак до тех пор, пока не понимаю, что впиваюсь хреново подстриженными ногтями в ладони. Больно. Надо бы перестать. На скамье подсудимых расселся Ткачёв – всё такой же лощёный и прилизанный, в рубашечке с галстуком. Только жирные пальцы у пидора чуть дёргаются, потому что тяжело держаться в горделивом образе, когда тебя судят. Он не смотрит по сторонам, а только вперёд, нацепив на себя маску. Отвечает сухо и без эмоций, всё повторяя, что вины не признаёт, что всё обвинение построено на показаниях каких-то неустойчивых личностей – мудило, – что это была психологический эксперимент, а не преступления. В общем, ничего нового. Рядом с ним адвокат – молодой пиздюк в дорогом костюме, пытающийся казаться важным, но пока выглядит обыкновенным хуем бумажным. Его слова тонут в зевках прокурора. Даже видно, что он просто отыгрывает свою роль для отчётности, и до судьбы Ткачёва ему вообще никакого дела нет. Слышу имена. Моё. Артёма. Софьи Александровны. Андрея Сергеевича Полякова… Мелькают сводки, приказы, названия отделов, и мне на секунду аж дурно становится. Башка гудит. Становится то жарко, то холодно попеременно. Подлокотник коляски холодит ладонь. Вспоминаю, как горела машина. Как я ползла, пытаясь спастись, пока Поляк не решил закончить со мной. И как Ткач просто смотрел на это со стороны, закуривая свою вонючую Яву 100. И только сейчас я понимаю всю их схему, пока прокурор всё вещает. Они с Поляком не просто играли, они прям сценарий строчили, и в этой их пьесе у меня изначально даже роли не было. Я была просто реквизитом, как и все остальные мои коллеги, пока Ткач отыгрывал кукловода, выстраивая в голове схемы. Он не поехавший псих, нет. Он просто захотел проверить, как его собственные люди поведут себя под давлением. Как отреагирует структура, и как пойдут по следу. Как упрутся лбом в стекло, а потом – как выкарабкаются из его ловушек. Ему было любопытно посмотреть, кто предаст, а кто сломается. Он не Пироманьяк. Он просто мудак. Холодный, расчётливый мудак. А Поляков был его инструментом. Молотом. Вот кто уж точно был поехавший на всю голову, жёсткий и преданный до самого конца. Ему даже объяснять ничего не надо было, просто говоришь: сломай – и он ломал. И просто ебануться, что всё это было ради старой дружбы двух посттравматических хуёв, которым я досталась в клешни лишь как звено в цепи. Я им мешала – меня пытались переплавить. Я гнулась – тогда меня использовали. Я упиралась – так стало интереснее. А когда я начала ломаться, меня решили добить. И игра началась не с поджогов машины, нет. Она началась с того дня, когда мой муж – теперь уже бывший, – сам того не понимая, засёк их в сортире на корпоративе в прошлом году, когда те занюхивали кокос и разговаривали о будущем поджоге. И они решили не рисковать. Я стала угрозой, даже не подозревая об этом. И мне сразу навязали роль марионетки, только я вдруг начала рваться из ниток, копая под них, а сейчас сижу тут, прикатив на колёсах, с седыми корнями на висках, пока суд разбирает, можно ли назвать этот блядский цирк преступлением. Интересно, если бы я тогда не попёрлась за красной курткой, подумав на Артёма, – всё бы это сейчас было? Или случилось бы, только не со мной? Прокурор продолжает говорить что-то про экспертизы, про проёбанные улики и давление, но я уже не слышу, потому что в ушах шумит кровь. Меня Ткачёв заметил не сразу, видимо, даже не думал, что меня спустя месяц выпишут из больницы. Когда судья зачитывает окончательное обвинительное заключение, я чувствую, как в животе что-то сжимается, потому что Ткач смотрит прямо на меня своими глазёнками, цвета поносного шлепка на фаянсе. И в этих глазах не раскаяние и не страх перед будущим. Там скука. Он получает своё – срок, улетевшие к хуям погоны, проёбанное звание, и вспышки камер, которые сразу обрубает охрана. Только мне от этого всё равно не легче. За дверьми зала мама суёт мне термос с настопиздевшим бульоном, а я всё смотрю в пустоту, пытаясь осознать, что всё кончилось. Просто кончилось не во мне, во мне всё это ещё долго гнить будет… - Поехали? – спрашивает Анька, взявшись за ручки моей коляски, но я не отвечаю, а просто киваю. Бульон в термосе стынет, а я всё ещё вижу перед собой глаза Ткачёва – пустые, чужие. Он не проиграл, как все считают. Он просто завершил свою дурацкую игру, просто закончил свой эксперимент. Анзай везёт нас домой на своей машине – вопрос со страховой разрешился всего пару недель назад, а она уже успела купить новую машину. Чёрная, вся блестящая такая, пахнущая химией салона и бабл-гамным ароматизатором. Музыка играет тихо-тихо – что-то из тяжёлого рока. Я молчу, потому что не хочется ни говорить, ни думать, а мама дремлет сзади, прижав щёку к подголовнику – её всегда убаюкивает в машине, и она спит как младенец. Вроде бы всё закончилось, но внутри всё равно не отпускает. Как на паузе зависло, или кто-то нажал «плей», но звук всё ещё не идёт. Анька ведёт плавно и спокойно, держа руль одной рукой, будто родилась с баранкой в руках. Спрашивать, как она умудрилась так быстро тачку взять, я не хочу – и так понятно. Кто-то подогнал, у кого хватило ресурсов и нужных связей. Даже не хочу эту тему поднимать. Не сейчас. Во дворе всё по-прежнему. Та же ободранная пятиэтажка, тот же обоссаный кошками подвал, тот же асфальт с прорастающими сквозь него одуванчиками. У подъезда снова курит сосед Лёшка, который, завидев меня в машине, решает сразу затушить бычок и ретироваться – вдруг всё-таки мамке расскажу. - Пойду схожу в магазин, - сонно говорит мама, когда Анька глушит мотор. – Приготовлю что-нибудь нормальное, да? – и, не дожидаясь ответа, хлопает дверью от души. У Аньки даже глаз дёрнулся – ласточку обижают! Меня тоже, как водителя, такое отношение к машине бесит, но сейчас мне не до этого. - Ты же не собираешься тащить меня на себе, правда? – поворачиваюсь к подруге. Даже представить не могу, как меня сейчас домой заведут – ни лифтов, ни пандусов в доме 86 года постройки нет. Буду по ступенькам кувыркаться, как хрустящий окорок. - Почему нет? – она невинно хлопает глазами, доставая из багажника коляску и ловко её раскладывая. – Я с семи лет горный велосипед на пятый этаж таскала, а ты-то легче, чем велик, и педалей у тебя нет. - Велик не кричит, если его ударить ступеньками по позвоночнику, блять! - Лучше хлеборезку свою закрой, а то ещё и язык от встряски себе откусишь, - и, хмыкнув, Анька берёт кресло за ручки, толкая вперёд и притормаживая на каждой ступеньке. Раз-два, раз-два. Мы гремим как телега с говном. Коляску подкидывает, а меня вместе с ней, но Анька и правда справляется. Железная сучка. - Всё, - выдыхает она на площадке, как будто тащила не меня, а холодильник. Даже взмокла вся – давненько велик свой не тягала, видать. – Охуенные у тебя соседи, кстати. Ни один не выглянул даже ради приличия. - Ссыкуны все, как обычно, - бурчу, возясь с ключами. - Ну хоть не побежали помогать, а то уронили бы нас – так что уже плюс. Дверь открывается, и квартира встречает затхлым воздухом, как будто за месяц моего отсутствия всё успело протухнуть. Не, это не про запах – мама у меня умница и следила за моим служебным жильём, – а про настроение. Я закатываюсь через порог, и меня бьёт прямо в грудь. Сердце сжимается, и хочется повернуть назад. Убежать. Вот оно место, где всё у меня было до. Где я спала когда-то с мужем, а потом целовалась с женщиной. Где ревела в ванне, где жрала суши и пила свои таблетки. Где я жила, блять. А теперь – нет. А теперь тут пусто. Мебель, конечно, на месте, шторы, обувница с облупленным пластиком, и мои вещи тоже. Но ни одного следа тепла не осталось. Прямо как и во мне. - Ты норм? – спрашивает Анька, но не подходит. Просто стоит в дверях, прищурившись и облокотившись на косяк. - Неа, - честно отвечаю, потому что врать уже нет сил. Я за этот месяц уж слишком откровенной стала. – Тут всё чужое стало. Осматриваюсь. Раньше здесь был Артём со своим планшетом и вечно вонючим кофе на подоконнике. И Софья Александровна со своими варениками с вишней и присказками аля «Ну не будь такой мрачной, Ева». И я сама – унылая, как кусок говна, с кефиром и яблоком в руке, ведь за фигуру тряслась, блять, – жопы большой боялась. А теперь тут только я с седыми корнями, с деградировавшими мышцами за месяц, с болящей ногой и с горечью на душе. Взгляд падает на старую тумбочку у зеркала, и там стоит маленький флакончик с облупленной крышкой. Лак для ногтей. Тот самый, блять, болотного цвета, которым Софья красила мне ногти в один из вечеров. Сидела на корточках, вытирая всё лишнее ватной палочкой, и говорила, что он подходит под мои глаза. А я хихикала, думая, как это мило… А теперь это омерзительно. Гадко, больно и глупо! В горле встаёт ком, глаза не просто щиплет – их буквально изнутри выворачивает. Я даже не замечаю, как по щекам начинают течь слёзы. Просто капают, без всхлипов и рыданий… Анька видит это и отрывается от косяка, подходя ко мне. - Ты чего, мать? – тихо говорит она, опускаясь рядом на корточки. – Это ж просто лак. Но я качаю головой, и слёзы текут сильнее. Нет. Не просто лак. Совсем не просто. - Ты ещё легко отделалась, поверь мне, - хрипло продолжает утешения Анька, вытаскивая из кармана какой-то засаленный носовой платок. – Она ведь и не таких дурачила, Софья эта твоя. Поднимаю на неё красные глаза, но молчу. Если начну говорить, то, скорее, просто проблею что-нибудь. - Бля, ладно, - она вздыхает и продолжает: - Была у меня тётка. Хорошая, простая, улыбалась всегда. Души в нас с братом не чаяла. Она жила одна, мужик её рано умер. А твоя Софья втёрлась к ней под именем «Софья Андреевна», блять. Красивая вся из себя, интеллигентная – умеет ведь, сука, строить из себя. Ну и закрутила с ней, как ты понимаешь… Любовь, блять, забота, нежность. «Вот тебе платье, дорогая, оно тебе к глазам…», – Анька ухмыляется, но взгляд у неё жуткий: стеклянный. – Потом квартиру переписали, а тётка – под машину. Не сразу, конечно. Сначала выгоняли, пугали, манипулировали. А потом тётка просто не выдержала давления. А Софья твоя сразу съебалась в Москву, и ни разу не оглянулась. Слушаю всё это, словно в бреду. Подбородок трясётся сам по себе, но я не рыдаю. Какой пиздец. - Ты хоть жива и выбралась из всей этой хуйни, а моя тётка – нет, – и она ненавязчиво стирает пальцем слезу с моей щеки. – Иногда мы влюбляемся не в человека, а в ту маску, которую нам показывают, Ева. А когда ты её срываешь – там под ней пустота. Шмыгаю носом, но плакать перестаю. Глаза всё ещё мокрые, но слёзы больше не текут. Отпустило. Ненадолго. Флакончик лака всё ещё стоит на тумбочке. Завтра я его выброшу к хуям. Не сейчас, но завтра точно. Пока просто нет на это сил. Не надо мне такого счастья. Не нужно мне напоминание о том, кто со мной играл. Я не марионетка. Анька встаёт первой, выпрямляясь с хрустом в коленях. Растирает бёдра, будто только что тут не исповедовалась мне, а тягала гантели или разгружала вагоны. - Я пока на кухне гляну, чего у тебя в холодосе завалялось, - говорит, уходя. По походке видно, что она злится, но хрен поймёшь на кого. Может, на себя. Может, на Софью. Может, вообще на весь мир. Какая разница, я ведь и сама сейчас злюсь. Остаюсь в коридоре, мельком взглянув на себя в зеркало: бледная кожа и синяки под глазами, волосы, собранные как попало – седина так и торчит, а ведь мне ещё и тридцати нет… Может, я и жива в отличие от анькиной тётки, но я выжата, как лимон. Поворачиваю коляску – надо же, всё-таки освоилась в управлении, вопреки всему желанию, – и медленно, стараясь не задеть косяк, выкатываюсь на кухню следом, где Анька шарит по полкам, успев уже включить чайник. Останавливаюсь около стола, облокотившись на него локтём, и скольжу пальцем по старой трещинке на скатерти, куда когда-то сама капнула зелёнкой, когда порезала палец тупой открывашкой – смешно вспоминать, но тогда это казалось катастрофой. - Ты, кстати, - кидает через плечо Анька, доставая кружки, - на работу собираешься возвращаться-то? - Не знаю, - удивлённо моргаю, потому что вопрос сбивает с мысли. Не потому что неожиданный, а потому что в нём слишком много всего: и страх, и злость, и боль, а ещё и память, и долг – не просто так я ведь долго и упорно училась, чтобы оборвать всё рапортом об увольнении в запас… Чайник щёлкает, и Анзай заливает два пакетика, поставив кружку передо мной. Запах дешёвого чая с бергамотом на секунду выбивает пробел в голове. Вспоминаю, как пила этот чай с Артёмом в какой-то серый день, когда лил дождь. Мы сидели и обсуждали, стоит ли нам покупать тостер. И мне тогда казалось, что всё как-то норм в моей жизни. Стабильность, работа, быт. И муж с планшетом. А теперь этот ссыкун даже не пишет и не звонит. Развели нас без моего участия – письмо от ЗАГСа приходило: штамп в паспорт о расторжении могу в любой день подойти поставить. Вот настолько ему не хочется со мной разговаривать – всё, до свидания, удачи, держитесь там, ебитесь сами. Я даже почтовый ящик не проверяла ещё и не знаю, кинул ли он туда ключ или выкинул его. Анька садится напротив и пьёт, грея руки о кружку. - Ты же понимаешь, - говорит она, разглядывая рисунок на кружке – там нарисована ебанутая собака, размазавшая своё говно в виде сердечка – Артём дарил на 14 февраля, вроде, – что Ткач и Поляк хотели тебя сломать, но ты выдержала? Не знаю, что ответить на это. Может, и выдержала, а может просто склеилась криво и уже похуй – кто кроме меня это заметит? Внутри-то у меня всё наизнанку пошло, просто этого не видно. Чай горчит. На кухне тепло, и воздух уже не кажется таким тухлым, как было вначале. Окно открыто, слышно, как где-то лают собаки и где-то плачет чужой ребёнок. Слышу, как на лестничной клетке поднимается мама. Скоро зайдёт, поставит пакет с продуктами, начнёт суетиться и звать покушать. И всё станет снова обыденным и привычным, хотя мой мир уже не будет прежним… Мама отрывает дверь и появляется в коридоре с пакетами, сбрасывая обувь на ходу. - Я там пирожков взяла – с картошкой и с печенью, - если кто голодный. И курицу нормальную нашла, а не ту резиновую. Сейчас я её отварю, супчик будет наваристый, - и, не обращая внимания на нас, она начинает суетиться на кухне, напевая себе под нос что-то из Аллегровой. А я сижу, как будто это и не моя кухня вовсе, наблюдая за всем издалека. Как из аквариума. Вечереет. Сумерки ложатся на стены мягкой простынёй, и из окна пахнет пылью и чужими котлетами. Приходит сонливость сразу после еды – больничный режим даёт о себе знать, наливая тело ватой. - Пошли? – спрашивает Анзай, кивнув в сторону комнаты, и я только киваю. Она снова берёт кресло, разворачивая и выкатывая меня в коридор. В спальне всё на своих местах – моя подушка, одеяло, ночник с лампочкой, которая периодически мигает, требуя замены, – и открыто окно, чтобы в комнату проникала прохлада. Анька помогает мне подняться, держа за локоть, пока я перетаскиваю ногу и осторожно оседаю на край кровати. Гипс скрипит, нога под ним начинает ныть и ужасно чесаться. И простыня холодная спину приятно щекочет. - Ладно, пойду я, - и, не дожидаясь ответа, подруга уходит. Просто уходит – в коридоре что-то говорит маме, забирая свой китель. Я слышу, как щёлкает дверь, и наступает тишина. Сосед сверху материт кого-то. Где-то телек орёт, но не разобрать что смотрят. Медленно ложусь. Подушка пахнет чем-то своим, домашним. Наконец-то, не лекарствами. Закрываю глаза, стараясь ни о чём не думать. И впервые за долгое время не просыпаюсь с криками в три часа ночи.