Вот Вам, матушка, и сюжет, достойный России 1 или Домашнего

Следующие два месяца прошли не быстро и не плавно, а тяжело и не менее уныло. Сначала была реабилитация, где каждый день мою закостеневшую ногу всячески гнули, заставляя меня визжать, как сучку, от боли и раздражения, пытаясь заставить меня вновь нормально ходить. В один из дней я сорвалась и назвала врача мудаком, но он не обиделся. Привык, видимо, к таким истерикам. Но я всё равно потом купила ему коньяка, не для того, чтобы он простил, а чтобы я себя не чувствовала законченной мразью. Потом был квест с получением всех справок, бесконечным сидением в очередях, хотя каждый первый доктор в комиссии пытался отговорить и говорил, что не советует. Потом был психолог, к которому я исправно отходила недели три, честно пытаясь пролечить ПТСР, но вскоре я послала его на хуй за бесполезность, потому что ни эффекта, ни прогресса от его заунывного пиздежа, от которого хотелось себе ложку в ухо воткнуть и провернуть пару раз, не было – от прогулок с мамой и откровенных бесед с Анькой толку было больше. С Анькой, кстати, мы прямо хорошо сдружились. Сначала она приезжала ко мне чуть ли не каждый день, и мы сидели в моей спальне, пока мама что-то готовила на кухне – матери моей вообще понравилась идея заботы о болезной дочке, не способной даже в туалет без сопровождения сходить, видимо, очень соскучилась по своим собакам и теперь выливала всю свою гиперопеку на меня. Правда, благодаря тому, что походы к нам в гости у Аньки участились, мама немного приспустилась на землю и прекратила настаивать и ебать мне мозги – успокоилась, поняв, что Евочка всё-таки уже выросла и у Евочки неплохие друзья. Мы с Анькой начали каждый вечер выходить гулять. Сначала по району она меня катала, а потом, когда я начала использовать костыли, стали выезжать к центр города к озеру или бухте. Пиздели обо всём на свете. Много. Анька как-то сказала, что хоть и толерантна ко всяким меньшинствам, но сама 100% гетеросексуальна и любит прыгать на хую своего мужа. Говорила это с шутливой интонацией, но глаза были серьёзными. Короче, намёк я поняла, хотя и ничего на её счёт не планировала. Потом была беседа с новым начальником – очень важный хуй бумажный, новый товарищ полковник практически без шеи и со стеклянными глаза навыкате, как у карпа, присланный управлять нашим отделом аж из самой Москвы, прости господи, – который, конечно, ну очень хотел «помочь мне вернуться», но на лице было написано: «блять, только не возвращайся, рыжая ебанашка, мне не нужны проблемы с тобой». Но я всё равно вернулась в отдел – без соплей, красных ковров и фанфар – своими ногами, пусть пока и с тросточкой, нацепив форму и блузку на размер больше, потому что мышцы не вернулись, а жирок ещё не отложился. Теперь я не в туфлях, которые когда-то слетали с моей ноги при первой же возможности, а в плотно фиксирующих кроссовках – пришлось договариваться, чтобы положить малюсенький хуёк на устав, зато теперь могу двинуть кому-нибудь в челюсть с ноги, не опасаясь, что потеряю в процессе обувь. Как сказал Руслан, первым прибежавшим обниматься и поздравлять с выздоровлением, спина у меня стала ровнее – я перестала сутулиться, стесняясь своего роста – в конце концов, я всё-таки лошадь и шпала, и с этим придётся жить, – но и взгляд у меня стал другим, более хмурым, что ль. Кабинет встретил запашком пыли, старого кофе и проперженных кресел. На моём столе кипа бумаг, чужой забытый степлер и моя старая кружка с отбитым ухом – ни у кого из ребят не поднялась рука выбросить. На спинке кресла висит мой китель, пахнущий чужим мылом, но я пока не готова его надеть. Пока всё ещё великоват. Не успеваю сесть, как рядом уже нарисовываются улыбающиеся ребята. Кто-то приносит кипу новых дел и целует в лоб, как свою. Кто-то жмёт руку, кто-то просто с порога машет. И всё по-человечески, без фальши. Как будто я не в гипсе валялась, а просто в отпуске была. Приятно, блин. - Ох, Богданова, без тебя тут одни ушлёпки остались! - Так ты же главный ушлёпок, Павлуш, - с усмешкой отзываюсь в ответ, и Павлушка, посмеявшись и хлопнув меня по плечу, уходит, бурча под нос, что я «всё такая же вредная манда». Последним приходит капитан Давыдов, поднимая с моего стола степлер и метким движением отправляя его на свой. - С возвращением, старлёх, - говорит он со своей обычной хрипотцой, но взгляд у него какой-то грустный. Неужели ревнивая жена настолько заебала? - Спасибо, кэп. Как твоя жёнушка? Он явно не ожидал, что я спрошу, потому что на секунду зависает, но быстро возвращается в образ. - Во Владивостоке с твоим мужем, Богданова. У него там какой-то проект, вот она с ним и съеблась. Прислала уведомление о разводе по почте, вежливая сука. Меня пробивает на ржач. Вот уж действительно – мой долбоёб и его истеричка нашли друг друга. - Теперь мы с тобой две разведёнки, - откидываюсь назад, пытаясь хотя бы на секунду скрыть смех. – Только у тебя прицеп, а у меня трость. Давыдов наконец улыбается. - Может, сойдёмся, Богданова? – внезапно говорит он, и я зависаю, уставившись на него. Ну, смотрелись бы мы вместе неплохо – два преданных и заёбаных жизнью каланчи. Было бы удобно. Я могла бы даже согласиться ради комфорта и тепла, но понимаю головой, что это не моё. Я теперь слишком хорошо понимаю, кто мне нужен. И это точно не мужчина. - Не обижайся, капитан, - выдыхаю, не зная, как правильно сказать. Разглядываю свои руки, свои ногти без лака. – Я, нынче, другого поля ягодка. - Ну и иди в жопу, лейтенант, - сощурившись, отвечает он, кивая, и уходит, будто ничего и не произошло. Во Владивосток, значит, убежал мой бывший муж, решив свить там гнёздышко с Василисой Давыдовой. И не стесняются даже, долбоёбы. А где же его мамочка? Куда делась Софья? Куда испарилась? Тоже во Владике? Не верю, что она просто так исчезла, отпустив сыночку-корзиночку из-под своего крылышка – за нами в своё время аж на Камчатку из Москвы рванула, что Тёмочку не оставлять. В кабинет снова кто-то заглядывает. Оборачиваюсь – Анька с лукавым взглядом. - Богданова, пошли. Тебя к себе Елисеенко зовёт, и тон у него такой, будто ты снова где-то накосячила. - Как же иначе-то, - бурчу, поднимаясь, и хватаю трость. Ох, щас я тебе задам, стратег хуев. Говорила же, что не прощу, если что-то пойдёт не так! Вваливаюсь в кабинет, опираясь на трость, и закрываю за собой дверь чуть громче, чем надо бы. Пускай знает, блять! Анька остаётся снаружи, сдержанно мне кивнув. Кабинет у Елисеенко оказывается не таким, как я представляла. Не свинарния, как у некоторых, а даже стерильность какая-то. На стене какие-то грамоты, карта города в рамке, на подоконнике засохший фикус, а в воздухе слабый запах кофе и какого-то одеколона. Удивительно скромно для того, кто играет серого кардинала и держит других за яйца. Раньше, до нашей встречи, начальник разведки казался тенью, что шевелится где-то в вышестоящих коридорах, но на глаза не попадается. А сейчас сидит, хуеплёт, спокойный весь, гладко выбритый и с лёгкой ухмылкой под носом. Харизматичным красавчиком бы был, если бы не шрам на пол ебала, а так обычная жопа холодная в кресле горячем. - Ну что, старлей, вернулась в строй, - протягивает полковник, подняв на меня взгляд. Я не сажусь напротив него. Опираюсь на трость, крепче сжимая её рукоять, потому что иначе выдам дрожь. Сначала надо собраться, а для этого нужно стоять, чтобы жопу поджать – когда жопу поджимаешь, то голос звучит куда глубже. - Я надеялась, что Вас совесть покусала хотя бы. - Язвишь ещё больше, чем раньше, - он улыбается как кот, который собирается сожрать птенца. Пиздюк. – Больничка пошла на пользу, выходит? - Меня хотели подставить и убить, а Вы знали, - голос глухой и низкий, но каждое слово чеканю. – Вы знали, блять, и не остановили. И даже не предупредили, а просто наблюдали! Вот кто Вы после этого? Наступает полная тишина, только часы на столе тикают. Елисеенко долго смотрит на меня и отвечает не сразу, потянув время. - Всё получилось, как и должно было, - спокойно отвечает он, пропустив мои слова мимо ушей. Кто-кто - пидор ты обыкновенный, вот кто! – Ты осталась жива. Ткачёв всплыл на поверхность, а Поляков теперь в земле. Твой муж оправдан и свободен. Ты у нас нынче герой, Богданова. - Наживка я, а не герой, - шиплю сквозь зубы. – Вы бросили меня к ним, как кусок мяса, и сами ждали, когда они укусят. Он откидывается в кресле, положив руки на подлокотники. Явно собой доволен, пидорас. - Не цепляйся за эмоции, старлей. Оно тебе не нужно. - Я живой человек, а не пешка, блин! – сжимаю рукоять трости сильнее, так что пальцы ныть начинают. - Пешки в умелых руках становятся ферзями, - Елисеенко вдруг рывком подаётся вперёд и лезет в ящик стола. – Садись уже, нога-то всё ещё болит, небось. Ох, спасибо, благодетель, блять! О ноге моей забеспокоился, неужели. Сажусь с кряхтением, поджимая губу. Полковник достаёт какую-то папку и двигает ко мне. - Тут ходатайство о твоём повышении, капитан. Я подпишу его, приложу рапорт и пропишу все твои заслуги, подчеркнув героизм. Всё официально, с трёх сторон согласовано, осталось только моё одобрение. Ну и твоё. Папка плывёт перед глазами. Капитана женщине до тридцати… Блять, это же как редкий покемон! Учитывая даже, что мой брат стал майором в моём возрасте, но на войне, а я буду капитаном в мирном городе. Обосраться и не жить – мне ещё только двадцать восемь, а я уже буду капитаном! Новая звёздочка даст больше власти. Больше денег. Льготы, надбавки. Будет возможность решать самой. Будет право командовать не только младшим напарником, а всем отделом. Отец лопнет от гордости, когда узнает. Портрет мой повесит на стену с иконами, как портрет Адама, на который я всегда таращилась, пока была маленькой. Ах ты, хитрый шакал, что же ты вытворяешь! Купить меня пытается, чертила расчётливый! - Хорошо, - спокойно пожимаю протянутую полковником руку, хотя внутри всё трепещет, как будто под рёбрами завелись танцующие тараканы. Сердцем, конечно, понимаю, что от меня хотят, чтобы я не поднимала волну и забыла, но вот рациональный мозг твердит – бери, мать, бери и не еби ни себе, ни товарищу полковнику мозги. Это билет наверх, Ева, и он тебе нужен! - Я рад, что мы договорились, – Елисеенко улыбается, как будто только что выдал мне охуенный кредит под честное слово, а я, как ебанушка, ещё и довольной осталась. И я, как ебанушка, и правда довольна! - А я – нет, - честно отзываюсь с такой же улыбкой, копируя его. – Но мне нравится, когда игра идёт в открытую. Типа – забудь случившееся, старлей? - Типа – взрослей давай, капитан, - он кивает, и я выхожу из кабинета, вцепившись в трость. Жопа всё ещё горит от негодования, но на плечах уже начинает сидеть гипотетическая новая звёздочка, смягчающая гнев. Капитан Ева Богданова. А как звучит-то, а! Выхожу из кабинета, крепче сжимая трость. Ладошки вспотели то ли от волнения, то ли от того, что рукопожатие полковника было неожиданно крепким. На секунду останавливаюсь, глубоко вдыхая. Кровь гудит где-то в ушах - щас ещё на радостях как инсульт ёбнет, вот счастья-то будет! - Чё, повышают? – лениво спрашивает Анька, стоя у стены, скрестив руки на груди. – Ты светишься, как натёртый пятак, женщина. - Теперь у меня будет новая кружка из хозблока, - растягиваю губы в усмешке. – Со звёздочкой. - Ясно всё с тобой, шкурка продажная, - протягивает она, постучав ногтями по стене. – Все говорят, что они честные, пока им не предлагают что-то вкусное. - Я честная, - парируя, делая шаг вперёд. – Просто теперь у меня будет больше полномочий быть честной. Анька хмыкает и отталкивается от стены, и мы идём рядом по коридору. Плечо к плечу, и полы под ногами гулко скрипят. Из-за поворота прямо на нас выскакивают две девчонки – совсем пиздючки, лет по двадцать с копейками может всего, не больше. Обе в новой форме, с аккуратно уложенными волосами и приколотыми яркими лентами – у полковника Мурова на них прям фетиш, смотрю. Ну прям вчерашние курсантки, которых явно в отдел к его переводчикам закинули. И губки, конечно, подкрашены – новенькие всегда красят губы, пока не поймут, насколько тут всем мужикам похуй, а человек, которому действительно не похуй – жирный и старый Муров. Одна из них – пониже ростом, с вьющимися русыми волосами, которые выбиваются из-под заколки. Она идёт чуть позади подруги и, заметив мой взгляд, машинально улыбается. У её карих глаз оттенок молочного шоколада… тёплые. Неожиданно тёплые. Я оборачиваюсь ей вслед. Шея у неё короткая, щёки округлые, почти детские. Но дело не в этом. Но есть в ней что-то знакомое… Не лицо, не взгляд. Ощущение теплоты, идущее от какого-то внутреннего огня – такой же когда-то казалась Софья – чашка горячего какао с зефирками в дождливый день, когда тебя никто не трогает и ты прячешься под тёплым пледом. Похоже, женщины, которые мне нравятся, одного типажа. С телами не модельными, а удобными для обнимашек и с бархатными глазами. Может, во мне всегда это сидело, просто я прятала свою суть под маской, под браком с Артёмом, под всей этой гетеро-нормой. - Что, пиздючка понравилась? – ехидно спрашивает Анька. Ну конечно. Заметила, блять, примечательная наша разведка. - Да у тебя глаза как у рентгена, - бурчу в ответ, чувствуя, как щёки заливает жар, и подруга начинает лыбиться во весь рот. – Заткнись, пожалуйста, просто заткнись! Оборачиваюсь ещё раз, но девчонки уже скрываются за дверью к Мурову, а сердце всё ещё стучит, как будто я только что прошла марш-бросок. Это что? У меня теперь всегда будет такая реакция на новое? Или это реакция на правду – я ведь действительно лесбиянка нынче. - Слушай, мать, - кидает Анька, не оборачиваясь, когда после рабочего дня мы медленно бредём по набережной вдоль Култучного озера, - а ты вообще в курсе, где твоя эта Софья? - Нет, - я замираю на секундочку, чтобы перевести дух. – Она куда-то пропала. Под ногами скрипит гравий, мокрый после недавнего дождя. Озеро лежит внизу зеркальной гладью, в которой отражается серо-розовое небо, пересечённое тонкими полосами облаков. На другой стороне вода отражает блики фонарей и сливается с сопками, едва уловимыми в синеватой дымке. - Я думала, может, у тебя догадки какие есть… Мы поворачиваем в сторону скамеек с видом на воду. В последнее время мы часто здесь гуляем вечером, а потом она отвозит меня домой. Воздух пахнет скошенной травой, бухтой и чем-то копчёным – кто-то жарит рыбу в одной из кафешек на берегу. Я присаживаюсь, вытянув ногу, а Анька садится рядом и достаёт из рюкзака коробку с персиковым соком, разливая её по пластиковым стаканчикам на двоих. Эх, было бы это виски… - Ковырялась я, пока ты в больнице валялась, - протягивая сок, продолжает Анзай. – Нашла цепочку с её счетами – она переводила деньги частями за границу. В Беларусь, Латвию, и ещё на счёт в Узбекистане. Видно, что разбросала, чтобы не отследили напрямую. Умная, тварь. - Ну да, она же знает, где я работаю, - выдыхаю, глядя на воду. Сок тёплый и сладкий. И противный. Ни звонка, ни письма, ни даже намёка. Просто проебалась где-то. Я пыталась найти её через старых знакомых Артёма, но все как один говорили, что давно с ней не общаются. Я подло рылась в чужих заархивированных диалогах, проверяя всё что можно. Даже соцсети вычищены подчистую. Вообще ни одного следа. Как будто её никогда и не было. Действительно, на кой ей оставаться? Её цель, как я понимаю, была проста – спасти сына, – и ради этого она пошла на сделку с Ткачём, помогая им заманить меня в ловушку, и отводила взгляд, поняв, что я в капкане. Не ради денег или злобы. Только ради Артёма. Потому и сбежала, когда всё кончилось – подставлять больше некого, сделка выполнена, сын свободен. А со смертью тётки Аньки история жуткая, но никто же не докажет, что Софья в этом виновата – сама Анька так и говорит. Там всё добровольно у них было, всё по любви. Люди сами отдавали ей квартиры, сами вписывали в завещания, подсирая родственникам. А Софья умеет быть нужной, она просто создаёт ощущение близости, материнской теплоты или женской ласки, тут уж каждому своё. А потом она исчезает. Без следа и объяснений. - Как думаешь, где она сейчас? - Предположительно, в Стамбуле, но у меня нет вообще никаких доказательств этого, - подруга качает головой, наливая новый стаканчик. – Там, походу, новая личность, поэтому цепочка и обрывается где-то там. Затаилась, надеется, что ФСБ не станет рыть, даже если ты попросишь. И она права. Я и не прошу. Я уже всё поняла. Смотрю на озеро. Вода темнеет с каждой минутой. Над нами пролетают чайки, хрипло что-то крича на своём. Где-то на сопке лают собаки, и там сгущается туман. Вот и всё. Софья в Стамбуле или где-то ещё, прячется от меня, опасаясь, что я буду её искать с помощью своих связей. Она свободная, затихшая. Она одна. Может, смотрит сейчас на Босфор и пьёт своё мерло или что-то там ещё. Или красит турчанкам ногти. Или учит как жить новую девушку. Может, я когда-нибудь узнаю. А может и нет. - Знаешь, что? – сминаю стаканчик – пластик жалобно трещит, – кидая в стоящую неподалёку урну. Почти попала даже, просто стаканчик отскакивает в сторону от края и падает рядом. Блять. Приходится встать и подойти, прихрамывая, чтобы его поднять – мы же не свиньи, в конце концов. - Да и хуй с ней, - выдыхаю, выкидывая стаканчик окончательно. Разгибаясь, и снова смотрю на гладь озера, куда скатывается с неба солнце, и вдруг ловлю себя на странном спокойствии. Вечер июля, а всё равно прохладно, потому что тепло уходит, уступая место ночи. Жизнь всё равно продолжается, как бы я не сопротивлялась этому. Даже когда ты уже не удивляешься, что одна женщина, которую ты любила, подставила тебя, а другая теперь возит домой, по-лошадиному ржёт над твоими шутками и терпеливо ждёт, когда тебя, наконец, отпустят пиздострадания. Вот вам, блять, и вся история. - Всё норм? – спрашивает Анька, потому что я, походу, опять зависла, глядя на озеро и утку, плавающую по нему. Просто киваю ей. Да. Всё нормально. Со всем этим, блять, можно жить.