Киндер-сюрприз

      — Как же так! Как же так, Макар! — Таратар уже минут десять нарезал своей семенящей походкой круги по пустой учительской, болтая руками, как шарнирная кукла, и то и дело что-нибудь горестно восклицал.  — Ну, вот так, — в который раз устало протянул Гусев. После всех занятий он, как и планировал, выловил математика для серьёзного разговора и теперь, вальяжно развалясь на кожаном учительском диване, ждал, когда же тот переварит новость. — Вы же справку видели? Видели. Доктор сказал — шестнадцать недель примерно.  — В голове не укладывается, просто в голове не укладывается! — не обращая никакого внимания на его слова, продолжил сокрушаться Семён Николаевич. — Ты — и омега! Уму непостижимо! Омеги, они ж такие… А тут ты — ух!  — Ладно, чего делать-то будем? А, Семён Николаевич? — Гусев решил наконец прервать непродуктивное мельтешение педагога.  — Ну, как что? — Таратар сразу остановился и развернулся к Макару. — Ты ещё так молод, чтобы становиться отцом… матерью… Родителем! Так что… — Он развёл руками. — Сам понимаешь, лучше прервать…  — Бляха-муха! — Гусев начал злиться. — Вы меня слушали вообще? Справку внимательно читали?  — Читал, а что в ней т-такого особенного? — Таратар непонимающе взглянул на него поверх очков. — Ну, б-беременность…  — Шестнадцать недель, вот что! — крикнул, потрясая в руке бумажкой Гусев. — Проебал я все сроки аборт делать, проебал! Теперь только рожать остаётся… —Чшш! — зашипел на него Таратар, махая руками. — И у стен есть уши, знаешь ли!..  — Короче, — Гусев взъерошил себе волосы и расстегнул ворот рубашки: вдруг стало душно, жарко и заклонило в сон. — Мне нужно знать, могу ли я рассчитывать на вашу поддержку с ребёнком?  — Конечно, конечно, даже не обсуждается, Макар! — энергично закивал математик. С Гусева от такого счастья разом вся сонливость слетела. Неужели вот он — его спаситель?!  — Только вот, — вдруг замялся Семён Николаевич. Макар насторожился — выходит, рано радовался? — Я должен быть уверен, что ребёнок действительно мой.  — Э… А чей же? — насколько мог натурально изобразил удивление Гусев. — Не от святого духа же.  — Не от святого, — согласился Таратар. — Эти твои духи совсем не святые, я бы сказал!  — Это вы о чём это? — Гусев так занервничал, что даже ноги с подлокотника убрал и сел ровно, как примерный ученик.  — Ну, как же!.. — очки Таратара сползли на самый кончик носа — настолько он удивился внезапной гусевской непонятливости. — Вова Корольков, Серёжа Сыроежкин, Элек Громов… Думаю, кто-то из них так же вполне может оказаться… — Таратар опять запнулся и многозначительно посмотрел Макару на живот.  — С чего вы взяли, Семён Николаевич? — севшим голосом спросил Макар. Дело принимало неприятный оборот. И как он догадался?  — Ну, я не первый день на свете живу! — Семён Николаевич даже обиделся. — Вижу, как вы друг с другом, кхм… так сказать. Я вообще, всегда такие вещи хорошо замечал.  — Бля-ать!.. — выругался в сторону Гусев. Отпираться от очевидных вещей сейчас было бы глупо, да и доказательств, что отец — именно Таратар, у него никаких. Влип, одно слово!  — Но ты не переживай! — поспешил успокоить его математик. Сел рядом и обнял одной рукой за талию, а другую положил Макару на бедро. — Когда родится твой… ребёночек, можно будет сделать анализ и узнать. По крайней мере с большой долей вероятности. А пока, Макар, — рука медленно поползла по бедру вверх, перебралась на внутреннюю сторону и остановилась у самого паха, — мы могли бы…  — Знаете, Семён Николаич! — Макар резко встал, вызвав у математика разочарованный вздох. — Пойду я. А то что-то меня тошнить начинает. Боюсь вам диванчик испачкать. Домой Макар пришёл всё ещё злой как чёрт, хотя и проболтался по дороге час на улице, расклеивая на столбах объявления. Ну надо же, и этот его кинул! Анализ ему подавай! Много этот анализ по группе крови значит! Хотя… Что если к профессору Громову обратиться? Он же Сыроежкина клонировал, значит, и ДНК расшифровать может! К сожалению, и от этой идеи пришлось отказаться. Денег, чтобы платить за подобные услуги Виктору Ивановичу, у Макара всё равно не имелось, а сомнительная бумажка от некоего частного лица, пусть и сотрудника известного НИИ, никаким официальным документом не является. Макар достал свой список и, чуть не продрав в нём дыру, написал напротив фамилии классного руководителя: динамо! И два восклицательных знака поставил. И вовсе не спортивное общество имел в виду Макар. Хитрец Таратар его наглым образом динамил. Никакой помощи от него он не дождётся, даже если анализ всё подтвердит, ясно же! Да и дожить ещё надо до родов как-то. Где-то. И на что-то. Макар взглянул на две оставшиеся фамилии в списке, поохал над своей горькой участью и пошёл на кухню смотреть что там завалялось из съестного. Доел остатки борща, почти все котлеты (только родителям парочку оставил), миску макарон и пол-пакета сушек с чаем. И почувствовал себя до того плохо, что опрометью бросился в туалет извлекать всё съеденное обратно. Закончив с неприятной процедурой, вернулся к себе в комнату, упал на кровать и отвернулся к стенке — предаваться унынию и отчаянию. Аппетит у него всегда хороший был, а в последнее время ещё лучше стал. Вот Макар и решил воспользоваться обстоятельствами и как следует отъесться. Крупный толстый пузатый парень будет выглядеть именно как крупный толстый пузатый парень, а не как беременный омежка. Как те мужики за сорок, которые любят пиво и вкусно поесть. При виде такого пузана, никто не подумает, что он вот-вот родит тройню, все подумают только: «Вот идёт любитель пива и жареной картошки!» И Макар был готов пожертвовать красотой (которая и так-то была под большим вопросом) в обмен на возможность скрыть от окружающих своё интересное положение. Быть беременным мужиком — это ж позор, какой и представить страшно! Потому что не беременеют мужики от баб! Только от других мужиков. И глядя на гусевский мамон все будут думать одно: «Он долбится в задний проход с мужиками. Фу, пидор!» И ладно бы Макар был из тех омег, что в одежде отличаются от женщин только отсутствием груди. Такому вроде как и не стыдно — их мужчинами и так никто не считает. Но он же не такой, совсем не такой! Он даже в хоккей играл… Когда-то. Вспомнив о хоккее, Гусев не удержался и пустил слезу. Потом сам же на себя за это разозлился — настоящие мужчины не плачут! Собрался, вытер нос и полез в шкаф — искать чтобы надеть на себя завтра. Раз уж затея с перееданием и экстренным потолстением провалилась (теперь любая мысль о еде вызывала у Гусева рвотные позывы), и под личиной толстяка свою омежью сущность спрятать не получится, надо маскировать живот одеждой. Перебрав добрую половину тряпок, Макар пришёл к неутешительному выводу, что ничего-то у него нет. То есть есть, конечно, и не так мало, но… не то. Макар вообще был модником, а, как обладатель спортивной фигуры с хорошо развитыми рельефными мышцами, старался все эти достоинства подчеркнуть по максимуму. Обтягивающие футболки, водолазки, свитера, широкие ремни и узкие в области задницы штаны — вот что составляло основу гусевского гардероба. Даже рубашки он предпочитал приталенные. Единственным спасением для него оказался школьный форменный пиджак. Под ним вроде не очень заметно. Правда, на физкультуру его не наденешь… А ведь завтра физра! Которую у Ростика фиг прогуляешь, но на которую Гусев мог вполне законно не ходить. Шутка заключалась в том, что как только справка с освобождением окажется в руках школьной медсестры или физрука, весть о его беременности мигом разлетится по всей школе. Тут ни на чью профессиональную этику полагаться нельзя — омежья беременность — явление из разряда экстраординарных! Так ему по крайней мере старшая акушерка в женской консультации сказала. Потому что омеги сами по себе большая редкость, а гомосексуалистов среди них не больше, чем среди обычных мужиков. И даже при сочетании этих двух факторов беременность наступает в единичных случаях. «Вы, Макар, в каком-то смысле феномен, — сказала акушерка. — Так что берегите себя». Феномены очень любил исследовать их учитель физкультуры Ростислав Валерианович. Гусев же к себе лишнего внимания теперь ни за что не хотел, а хотел наоборот — согласно заветам медицинских работников поберечься. Прежде всего в моральном плане. И решил со справкой пока повременить — отдаст перед самыми весенними каникулами: авось за неделю шумиха поутихнет и хотя бы до учеников ничего не дойдёт.

***

 — Ну, ты идёшь или как? Макар боком прислонился к стенке в тесной прихожей и флегматично наблюдал за Серёжиными сборами. Зря он за ним зашёл — лучше бы на улице подождал, там хоть воздух свежий. А теперь стой тут в духоте и мучайся тошнотой и головокружением, пока этот раздолбай барахло своё по углам ищет.  — Я быстро, Гусь! — бодро крикнул ему Сыроежкин откуда-то из недр своей квартиры. Через секунду показался в дверях — с мешком со спортивной формой в зубах, натягивая по дороге пиджак. На голове — взрыв на макаронной фабрике. — А чего у тебя вид такой затрапезный? — кивнул он в сторону гусевской рубашки, видневшейся в из-под расстёгнутой куртки.  — Сейчас так носят. На выпуск, — нехотя пояснил ему Макар. — Шевелись лучше, а то опоздаем!  — А-а… А я не знал! — удивился Сыроежкин и тут же вытащил из брюк собственную рубашку. — Пойдём! — Он накинул куртку, прыгнул в ботинки, и они пошли. На перемене их как назло углядела директриса.  — Гусев! Сыроежкин! Это что ещё такое? Что за вид! — указала она обоим на незаправленные полы рубашек. — Немедленно приведите себя в порядок! Какой пример вы подаёте остальным? Выпускной класс, комсомольцы!.. Ведите себя соответственно! Не постеснявшись отчитать обоих на виду у всего класса, с чувством выполненного долга директриса удалилась.  — Ну, Гусь, «щас так но-осят, щас так но-осят!», модник херов! — принялся посмеиваясь ворчать Серёжа, заправляя рубашку в брюки. — Тут не повыпендриваешься! А сам-то чего?  — Да пох! — сказал Макар, проигнорировав Серёжин вопросительный взгляд в сторону своей талии, и пошёл в класс. И тут кто-то крикнул: «Да у Гуся рубашка в штаны не влезает — он беременный!» Макар чудом сдержался: сделал вид, что не слышит. А у самого спина холодным потом покрылась. Смешки, к счастью, быстро стихли, и вся физика прошла спокойно. Если не считать того факта, что на уроке он схлопотал пару за ответ у доски. Потому что думать мог только об одном — как не облажаться на физкультуре — она следующая. В раздевалку Макар специально зашёл последним, чтоб меньше светить перед одноклассниками голым животом. Но Ростик где-то задерживался, и парни так и тусили в раздевалке в ожидании свистка. И всё было бы ничего — Макар удачно заныкался в дальний угол, спрятавшись за спинами Смирнова и Сыроежкина — если бы лучший друг в своей обычной манере его не подставил.  — Гусь, а ты и правда беременный! — весело воскликнул Сыроежкин и, хихикая, извернулся и нежно погладил его по животу, пока Макар завязывал на кедах шнурки. — Как выпирает-то! Первым желанием Макара было, конечно, надрать шутнику уши и повесить сливу на нос, но это ж Серёжа — любовь всей гусевской жизни, можно сказать! Поэтому он просто злобно повёл челюстью и показал Сыроежкину кулак.  — Да симпатичное пузико, чего ты? — продолжил радоваться не пойми чему Сыроежкин, на всякий случай ловко отпрыгнув в сторону. Со всех сторон сразу же послышались глупые смешки и присвисты, и на Макара градом посыпались не менее тупые вопросы:  — А сколько месяцев, Гусь? А кто счастливый отец, он уже знает? Мальчика или девочку ждёшь? Когда свадьба? А где у тебя сиськи — дома забыл? А Гусь-то у нас — омежка! Матушка Гусыня! Скоро яйцо снесёт, высиживать будет, вместо экзаменов! Макар кидался то к одному горе-приколисту, то к другому, разрываясь между острым желанием закатать этим хохмачам в лоб и как-то самому свести всё в шутку. Юмористы естественно спешили увернуться от более сильного и крупного Макара, прятались за спинами товарищей, но тут же позади Гусева раздавалась новая острота. Последний выкрик, однако, вывел Макара из себя.  — Ты у меня сам щас яйцо снесёшь, сразу оба! — Гусев схватил Витьку Смирнова за шиворот и приподнял над землёй.  — Да я ж пошутил, Макар! — испугался побледневший Смирнов. — Шуток не понимаешь что ли?  — За такие шутки в зубах бывают промежутки! — Макар сунул Витьку кулак в нос и только потом его отпустил. — Юмористы, ёпта!  — Да чего ты, Гусь? Не заводись! Смешно же… — сделал щенячьи глазки Серёжа и чуть ли не обниматься к нему при всех полез.  — Ты идиот, Сыроега, — тихо сказал Макар и направился к выходу. — Чего встали? А ну в зал пошли быстро! — он обернулся назад и прикрикнул на всё ещё хихикающих одноклассников. В этой толпе малолетних дебилов только два человека не участвовали в общем балагане — Вова Корольков и Элек Громов. Парни последовали за ним, и в зале как раз раздался свисток — пришёл Ростик. Что там случилось с физруком, Макар не знал, не иначе как Валерьяныч имел неприятный разговор с завучем, но на урок он пришёл явно не в духе. Провёл построение, перекличку и стал цепляться к ученикам. Кукушкиной велел снять сережки-гвоздики, пригрозив порванными ушами, Громова с Сыроежкиным обозвал сиамскими близнецами за то, что те по привычке, стоя рядом, держались за руки, и, естественно, не обошёл вниманием Макара.  — Гусев! Что ты сутулишься, ты же спортсмен! — он подошёл к Макару и легко стукнул его в плечо, чтоб тот распрямил спину. — А это ещё что? — Ростик уставился на его живот. — Кушать меньше надо! Как беременный, ей богу… — он хотел в подтверждение своих слов панибратски шлёпнуть Макара в область пупка, но… не смог. Не отдавая себе отчёта, в доли секунды Гусев перехватил руку учителя и сжал, крепко удерживая за запястье, в сантиметре от своего живота. И лишь потом, осознав, что сделал, Макар испугался. Тоже шокированный, Ростик открыл рот, видимо собираясь отчитать ученика за бесцеремонность и неуважение, но так ничего и не сказал. Выдернул руку, откашлялся и скомандовал ему и всему классу: «Три круга бегом!» Больше он Макару за весь урок ничего не сказал, но смотрел на него странно.  — Давай мячи уберём, — сразу как прозвенел звонок с урока, предложил Гусеву Вова Корольков и многозначительно посмотрел в сторону покидающих зал одноклассников.  — Давай, — согласился Макар: в конце концов, с Вовкой тоже поговорить надо. После седьмого урока, каким была у них сегодня физра, школа совсем опустела и, когда Гусев с Корольковым вошли в раздевалку, там никого уже не было.  — Я думаю, ты должен знать, Вов, — Макар решил начать разговор сам. Он тяжело опустился на скамейку и рукой указал на место рядом. Вовка сел на некотором расстоянии от него и немного опасливо уставился на Макара.  — В некотором смысле тебя это тоже касается. — Вовка в ответ нахмурился. Макар замолчал. Что ему даст этот разговор? Разве только на будущее… Вовка умный, умнее Эла с его электронными мозгами — все учителя в один голос твердят, что это будущее у Королькова большое, и пойдёт он далеко. Разве плохо будет ребенку иметь такого отца?  — Дело в том, что… как выяснилось, я… я — омега, Вов. И у меня действительно будет ребёнок.  — Мне следовало догадаться! — Корольков вскочил со своего места и забегал по раздевалке. Потом внезапно остановился напротив Макара и в упор на него посмотрел. — Но ты ведь не похож совсем. Омеги не такие… Я в энциклопедии читал и Ромика этого помню! Омеги, они как девочки с членами. А ты — нет! — Вовка ткнул в его сторону указательным пальцем.  — Вова, я не понимаю, ты что — меня в этом обвиняешь? Что я на девку не похож? — не поверил Макар. Но стало обидно. — Я что, специально это, омегой стал?..  — Нет, конечно, — слегка раздражённо ответил Корольков. — Просто я сам лопухнулся. Твой этот запах… Вот что главное! А не мышцы. Ты же всегда так пах… — Вова втянул носом воздух и прикрыл глаза. — Так пах… И сейчас тоже… — он подсел обратно к Гусеву и уткнулся носом ему в шею.

***

Собственно, с этого запаха у них всё и началось несколько месяцев назад. Точно также после последней физры они оба задержались в зале, а потом оказались один на один в пустой раздевалке. «Что у тебя за одеколон? — спросил Корольков и подошёл ближе, принюхиваясь как пёс. — От тебя всегда так пахнет… Я хочу такой же, наверное. Как называется, где достал?» «Да потом от меня несёт! — удивился Гусев, пытаясь нюхнуть себя рядом с подмышкой. — Не люблю парфюмерию». Но Корольков его уже не слушал. Он беззастенчиво обнюхивал гусевскую шею, прижимался к нему туловищем и мял его зад. А потом вдруг укусил. Неожиданно и очень больно. На Гусева это оказало странное действие. Резкая боль не убила начавшее просыпаться от этих тисканий возбуждение. Наоборот — она завела его до такой степени, что Макар, вместо того чтобы оттолкнуть придурка, развернулся в его объятиях сам, оперся руками о стену и прогнулся в пояснице, недвусмысленно прижавшись ягодицами к Вовкиному паху. Когда Вовка начал стаскивать с него спортивные шорты вместе с трусами, Макар хотел сказать, чтобы тот хотя бы поплевал в качестве смазки, но челюсти буквально свело от дикого, отключающего всякую волю желания, и Макар смог только невнятно промычать. Сам же Корольков ни о какой смазке явно не догадывался — он тяжело дышал Макару в спину, одной рукой судорожно сжимая его бедро, другой — освобождая от одежды себя. Ощутив давление на анус, Макар уже приготовился к тому, что в лучшем случае у них ничего не получится, а в худшем — его просто порвут. На какую-то долю секунды ему стало страшно, а потом… потом он перестал вообще что-либо соображать. Его распирало, и сильно, но ожидаемой боли не было. Как и какого-либо сопротивления. Член входил как по маслу, и единственное что чувствовал Гусев — острое, не поддающееся никакому описанию, животное наслаждение. Его личность, самосознание, чувство времени и пространства — всё исчезло. Даже тело будто перестало существовать — восприятие сузилось до резких, болезненно сильных и до предела желанных толчков внутри, посылающих волны удовольствия по всему его организму. Оргазм был такой силы, что Макару показалось, он потерял сознание. А может, и правда на какое время потерял — пришёл в себя он всё так же держащимся дрожащими руками за стену, со спущенными штанами и в нелепой развратной позе. Из приоткрытого рта на пол капала слюна, ресницы слиплись от слёз, а по бедрам медленно ползли вниз противные холодные капли. Наверное — семени, хотя в этом Макар усомнился — вряд ли в Вовке его могло быть столько. Мутная маленькая лужица собственной спермы растеклась на полу аккурат между его ног. Макар подумал сначала растереть её подошвой кед, но потом побрезговал — к завтрашнему дню высохнет и так. Он медленно выпрямился, держась за ноющую поясницу, и огляделся. «Вов?..» — Ответа не последовало: в раздевалке он был один. Кое-как натянув трусы на перепачканное липкое тело и школьную форму — поверх физкультурной, Макар взял свои вещи и медленно поплёлся к дому. Что с ним случилось? Безумие какое-то!.. Ни с кем из своих любовников не испытывал он подобного. Даже с Серёжей, от одного имени которого он таял как мороженое на солнце или превращался в туповатого радостно лыбящегося дурачка. А тут Корольков — мелкий прыщ на петушиной жопе — отодрал его до звёздочек в глазах и полной потери рассудка. Почему так? Макар никогда не хотел Вовку, до этого дня даже не думал о нём в таком ключе. И вот тебе раз! Корольков недаром отличался умом и сообразительностью — о том, что Гусь ему теперь в жизни не откажет, он просёк сразу и с тех пор, когда выдавался удобный случай, сразу тащил Макара в какое-нибудь укромное место, благо после уроков в школе их было предостаточно. Впрочем, «тащил» — неудачное слово. Вовке было достаточно глазами указать Гусеву на пустующий кабинет или туалетную кабинку. И Макар покорно шёл туда, без разговоров подставлял зад, а потом в одиночестве пытался осмыслить что же с ним такое происходит и что за хрень начинает течь у него из задницы, едва Корольков приставит к ней свой член. И почему эта жопа-самосмазка не работает ни с Васильевым, ни с Таратаром, ни с Элом, ни даже с обожаемым Сыроегой.

***

 — Но ты тоже хорош, — отдышавшись, сказал Вовка. На этот раз он не исчез по-английски, оставив полувменяемого Гуся одного.  — Ты о чём счас, Вов? — не понял Макар. Соображал он ещё туго, и больше был занят тем, что пытался привести себя в порядок при помощи одного только носового платка.  — О том, что это нечестно, Макар. Ты должен был предупредить меня раньше, что ты омега и, следовательно, можешь залететь. Я бы пользовался презервативами.  — Да я сам не знал! — Макар от такого наезда даже растерялся. — Пока к врачу не попал. С животом. Думаешь я хотел этого очень?!  — Думаю, да, — уверенно сказал Вова. — Ты знал, на что шёл. И с кем. Ты хотел от меня ребёнка.  — Так, Корольков, у тебя что, вдруг мозги со спермой вытекли? Не охренел ли ты мне такое предъявлять?! — Макар непроизвольно сжал кулаки.  — Не строй из себя дурачка, Гусев! — ни капли не испугался Вовка. — Это с Сыроегой прокатит. Или с Элом. Но не со мной!  — И зачем же мне от тебя забеременеть понадобилось, скажи, пожалуйста! — зло прикрикнул на него Макар, поправляя на себе школьную форму. — Теперь позора не оберусь, когда пузо совсем вырастет!  — Не такая уж большая цена за обеспеченное будущее, Гусев, — презрительно скривился Корольков. — Думаешь, я не понимаю, на что ты рассчитываешь?  — На что же?.. — еле сдерживая гнев, поинтересовался Макар.  — Ты ведь знаешь, мой дядя работает в МИДе, у него есть связи, и это ни для кого не секрет. С моей подготовкой и его протекцией поступить в МГИМО — как нефиг делать. И именно туда я и собираюсь в этом году — в моём случае это вопрос решённый, — Вовка скрестил на груди руки и смотрел теперь на Макара сверху вниз, умудряясь делать это будучи ниже его ростом. — Дипкарьера у меня в кармане, Гусев.  — И что, причём здесь это? — изобразил полное непонимание Макар. Он уже догадался к чему клонит Вовка и даже успел пожалеть, что и в самом деле не додумался вовремя до такой аферы.  — Не валяй дурака, Макар! — Корольков закатил глаза. — По закону родивший омега имеет право вступить в официальный брак с отцом своего ребенка. При согласии последнего, разумеется. Ты просто надеешься, что ты родишь, мы поженимся, а когда я закончу учебу и смогу ехать за границу в качестве сотрудника дипкорпуса, ты, как моя официальная семья, поедешь со мной!  — Чего-о?!.  — Только вот ничего у тебя не выйдет, Гусев! Потому что я на тебе никогда не женюсь! Я тебя не люблю, Макар! И жить с тобой не собираюсь! — Вовка перешёл на крик, и Макар всерьёз испугался, что их услышат.  — Да тише ты, придурок!  — И алиментов от меня ты тоже не дождёшься! — громким и очень злым шёпотом продолжил Корольков. — Запаришься отцовство доказывать! Так что делай аборт, если не поздно. Гусев. С этими словами Вовка схватил свою сумку и, метнув на прощание в сторону Гусева полный презрения взгляд, покинул раздевалку. Макар так и остался стоять с открытым ртом. Как помоями окатили, и за что?! «За то, что жопой думал, а не головой», — сказал сам себе Гусев, вздохнул устало и тоже пошёл домой. Дома, так ещё и не отойдя до конца от пережитого шока, он сел за свой стол, достал припрятанный список и красной ручкой напротив Вовкиной фамилии написал: «Сволочь. Просто сволочь». Больше с Вовкой они не разговаривали. Более того, на следующий день Корольков перед первым же уроком во всеуслышание объявил, что на последней парте ему сидеть неудобно и ушёл от Гусева на другую колонку. Сел на вторую парту к Кукушкиной, которую терпеть не мог. Макар после его ухода по-королевски занял целый стол и с облегчением выдохнул — никаких тёплых чувств к Королькову он уже не испытывал.  — Поругались что ли? — удивился Вовкиному демаршу Сыроежкин.  — С этим-то? — фыркнул в сторону Королькова Макар. — С ним даже ругаться не из-за чего! Прыщ на жопе…