Киндер-сюрприз

      — Сыроега, укуси меня!  — Чего? Зачем? — вместо укуса Серёжа широко лизнул Макара под ухом.  — Надо. Хочу. — Макар скрестил лодыжки за Серёжиной спиной, сильнее прижал его к себе и выгнул шею, больше открыв доступ к горлу. Серёжа подумал немного, потом прижался губами, засосал кожу и несильно сомкнул зубы.  — Сильнее! — Макар поморщился. Серёжа сжал челюсти сильнее. — А, чёрт! — из глаз брызнули слёзы, и Макар еле удержался оттого, чтобы не скинуть Сыроежкина с себя. Никакого эффекта, как от Вовкиного укуса, не было и в помине. Домой к себе Макар вернулся уже через полчаса — Серёжа сегодня, видите ли, не мог уделить ему много времени. Сказал: «Всё, Гусь, давай, чеши в свою квартиру — у меня скоро свидание, мне ещё марафет навести надо!». Шлепнул его по заду и, весело насвистывая, принялся прибираться в комнате, более не обращая на Гусева никакого внимания. Делать нечего — пришлось Макару убраться восвояси.

***

Сыроежкину на него всегда было наплевать. По крайней мере так это видел Макар. Потрахушки с другом, пусть частые, регулярные и затейливые, Серёжа считал чем-то несерьёзным, вроде баловства. А серьёзные отношения у него были с девушкой. С Майкой Светловой из соседней школы. Вот с ней он ходил культурно развлекаться — в кино и на концерты, даже квартирники посещал в тайне от родителей. Ей дарил подарки, откладывая на них с карманных денег, и пел ей под гитару песни собственного сочинения. И уж явно не сказал бы ей посреди свидания: «Чеши давай домой, Майя, ко мне сейчас друг придёт!» Такая несправедливость ужасно расстраивала Макара.  — Чего ты с этой Майкой так носишься?! Она с тобой даже не спит! — возмутился как-то Гусев, когда Серёжа прямо при нём принялся очередной раз рассуждать, куда же пойти с подругой гулять.  — Как чего? — удивился Сыроежкин. — Майка — моя девушка! Мы, может, поженимся! Потом, после школы. И института… Когда работать будем. Ну, когда-нибудь. Детей там родим, кооператив построим, машину купим. Ну, всё такое. А переспать с ней я всегда успею. Тоже мне, дело большое! Порядочные девушки до свадьбы в койку не ложатся, чтоб ты знал. Макар тогда от обиды заявил ему, что он в таком случае тоже как порядочный будет — не одна Светлова такая умная — и пусть теперь Сыроега дрочит в одиночестве. И домой пошёл. А на следующий день, когда Серёжа подошёл к нему в школе и сказал, чтоб приходил к четырём и не опаздывал — показал ему средний палец. Серёжа испугался. Целых два дня потом ходил за ним как привязанный, в глаза заглядывал и всякие приятные вещи говорил. Про Майку — ни слова. И в «Интеграл» припёрся — смотреть как Макар тренируется. Гусев счастлив был — даже почти поверил, что Сыроега его любит, а не просто как тело для присунуть использует. Но недолго, как говорится, музыка играла, недолго фраер, то есть Гусев, танцевал — на третий день, заполучив себе Макара обратно в постель, Серёжа успокоился, подлизываться к нему перестал и опять превратился в законченного эгоиста. Макар сначала опять возмутиться хотел, а потом плюнул и рукой махнул — горбатого могила исправит. А насильно мил не будешь.

***

Зато дома в кои-то веки раз случилось нечто хорошее. Позвонил какой-то парень, сказал, что по объявлению, и попросился прийти посмотреть вещи. И действительно пришёл, внимательно изучил всю экипировку, примерил и… купил! Макар первый раз в жизни подумал, что Сыроега его правильно выставил — иначе прозевал бы звонок, а покупатель мог и уплыть. Вырученные деньги Макар аккуратно сложил в отдельный конверт. Ещё раз пересчитал, мозгами пораскинул и решил, что карманные, которые ему родители на школьные завтраки-обеды дают, тоже откладывать надо — в школу бутерброды можно с собой брать. Правда, выглядеть он при этом как последний лох будет. Впрочем, он так и так скоро в посмешище превратится. А деньги пригодятся… Мысль пойти подработать посещала Макара почти каждый день с того самого злополучного похода в женскую консультацию. Но кроме физической работы типа разгрузки вагонов ничего Гусеву на ум так и не пришло. А она по понятным причинам ему была противопоказана. Вот и сейчас, в очередной раз откинув прочь идею о начале трудового пути, Макар оглядел критическим взглядом свою комнату, залез в шкаф, перерыл стол и разочарованно опустил руки — никаких личных вещей, которые он мог бы продать без согласия родителей, у него не было. «А если у Сыроеги одолжить? Он всегда при бабках, — хмыкнул про себя Гусев. — На полгода. Или лучше на год, чтоб с запасом. А там уж я куда-нибудь да устроюсь». Он посмотрел на свой живот, задумчиво погладил его рукой и глубокомысленно заметил:  — Я теперь ничем не хуже этой Майки, получается. И чего Сыроега нос воротит? Сам же говорил, что детей хочет! Потом… когда-нибудь. Правда, не факт, что это его, конечно… — сказав это и страдальчески охнув, Гусев отправился в уборную — его вдруг начало мутить.

***

Что дальше делать со своей жизнью Макар не знал. И где искать поддержки — тоже. Корольков его показательно не замечал, Таратар только многозначительно смотрел в его сторону, сокрушённо вздыхал и тоже держал дистанцию. Про подлеца Васильева и говорить нечего — его Макар из своей жизни вычеркнул окончательно (или это Васильев — его?) Зато врачиха из женской консультации окружила Макара усиленной заботой и вниманием. С упорством, достойным лучшего применения, она гоняла Гусева сдавать всевозможные анализы, посылала к разнообразным специалистам и даже предложила лечь в дневной стационар, раз Макара всё время тошнит и давление скачет. Он стоически терпел все эти врачебные издевательства и наконец не выдержал.  — Слушайте! Вы меня совсем замучили уже! — вскипел Гусев. — Я и так вам в банки ссу чаще, чем в свой унитаз, а ваши доктора мне во все места лазают как к себе домой. Я не хочу ещё и жить в вашей долбанной консультации — я не баба!  — Не выражайся, Макар! — по-свойски осадила его гинеколог. — Мы о тебе и о твоём… плоде заботимся, а не развлекаемся тут. А ты легкомысленно относишься к своему положению. Беременность омег непредсказуема, у тебя могут быть серьезные осложнения.  — Отлично! — воскликнул Гусев. — Будет выкидыш. Я не против! Я даже за!  — Я понимаю, что ты не в восторге от всей ситуации, и она тебя больше тяготит, чем радует, — примирительно сказала врачиха. — Но согласно имеющейся у нас медицинской статистики, пусть и весьма скудной, самопроизвольных абортов у омег за всю историю не зафиксировано. А вот внезапные смерти беременных омег, напротив — зафиксированы!  — Ну что ж, уж лучше так! Чем с этим… — криво усмехнулся Макар, а у самого поджилки затряслись: погибать во цвете лет — перспектива так себе.  — Ты с родителями поговорил? — сменила вдруг тему участковый гинеколог.  — А? Что? — встрепенулся Гусев и, немного подумав, уклончиво ответил: — Я в процессе.  — Понятно, — кивнула она и что-то записала себе в блокнот. Дома Макар с расстройства сразу завалился спать, даже звонившего Сыроежкина с его интересным предложением послал. И так-то в последнее время сил почти не было, так ещё и в консультации всю душу вынули. Разбудил Макара звонок в дверь. Звонили как-то особенно громко и противно, или, может, Макар просто так реагировал на звуки — они били по мозгам и буквально разрывали черепную коробку.  — Да иду я! — крикнул Макар в сторону прихожей и, пошатываясь, поплёлся открывать. На пороге стояла мать. — Привет, ма… Мать ни слова не говоря поставила сумку на тумбочку, едва не сшибив всё, что на ней было, разделась и, бросив на Макара нечитаемый взгляд, так же молча прошла в комнату.  — Что-то случилось, мам? — забеспокоился Макар. Даже взбодрился на нервной почве.  — Садись! — сурово приказала ему родительница и сама села на диван. Макар сел на стул рядом, на всякий случай оперевшись локтями о колени, чтоб не было видно живот.  — Так чё?.. — осторожно поинтересовался Гусев.  — Через плечо! — совсем не интеллигентно выкрикнула ему в ответ мама, сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и, глядя на него в упор, сказала. — Мне сегодня на работу позвонили… из женской консультации, Макар!  — Бля-а!.. — с расстройства Макар дёрнул себя за волосы — он опять пролопушил и не поговорил с родителями сам. Теперь его точно со свету сживут.  — Так значит, это правда?! Это — правда?! — яростным шепотом, от эмоций срываясь на визг, воскликнула мать. Собственно, реакция Макара говорила сама за себя. — Дрянь! — звонкая оплеуха сначала оглушила его, потом щека запылала огнём. Макар вскочил, выпрямился, разом забыв о своей конспирации и, вытаращив от возмущения глаза и ловя воздух ртом, просипел:  — За что?!.  — Ещё спрашиваешь, извращенец?! — взвыла мать. — У тебя ещё хватает совести спрашивать?!  — Вы сами виноваты! — крикнул в ответ Макар и еле успел уклониться от очередной затрещины. — Вы меня таким родили!  — Каким таким?! — мать наконец снизила гнев до приемлемого уровня и, уперев руки в бока, воцарилась посреди комнаты в образе привычной домашней фурии.  — Таким! Омегой!.. — больше обиженно, чем зло, заявил Макар.  — И у тебя ещё хватает совести оправдываться своей физиологией?! — накинулась мать. — Да тысячи омег живут как нормальные мужики, женятся и заводят детей! От женщин!  — Не все, есть и такие как я! — занял оборонительную позицию Макар. И даже специально немного выставил живот вперёд. — Это нормально, мне врач сказал!  — Для кого нормально? Для девочки, которой не повезло с членом родиться? Или для такого здорового бугая как ты?! Которого хоть сейчас в плуг запрягай!  — Причём здесь моя внешность вообще?  — Притом, что ты — мужик! И должен вести себя как мужчина, а не как… шалава, прости Господи! Позор-то какой — под других мужиков ложиться! Что о нас люди подумают? Сын с пузом!  — Да плевать, что подумают! — Макар скрестил на груди руки и повернулся к матери спиной. В общем-то, примерно такой реакции он и ожидал. И это ещё отец не знает! К счастью, мать успокоилась довольно быстро — минут пятнадцать всего лишь пораспиналась ещё, как им с отцом не повезло, посетовала, что Макара мало пороли в детстве (что по его мнению было совершеннейшей неправдой — пороли его более чем достаточно), задала в пустоту риторический вопрос о том, за какие только грехи свалился на их головы сын-извращенец, а под конец вдруг спросила:  — А кто это тебя, кстати, обрюхатил? Кого нам с папой «благодарить» за такое «счастье» надо? Макар, до того стоически сохранявший невозмутимый вид и полное молчание, вздрогнул — вопрос для него самого был не праздный.  — Не скажу.  — Хм. Ну, как знаешь, — Обиженно пожала плечами мать. — Дело твоё — можешь не говорить. Надеюсь, он в курсе твоего… мм… положения. В конце концов это тебе с ним разбираться со всем этим придётся. Не нам с отцом. Прихода отца Макар ждал как конца света. Что он ему устроит? Орать будет? Бить? Из дома выгонять? Вряд ли же — по закону родители его выгнать не могут. И кормить должны — ещё целых полгода, пока ему восемнадцать не стукнет. А вот потом… Потом он останется совершенно один, да ещё с этим — ну, с тем, кто у него родится. Отец вопреки гусевским ожиданиям орать и бегать за ним с ремнём не стал. Когда он вернулся с работы, Макар сидел в своей комнате и даже встречать его не пошёл. «Врач сказал не волноваться!» — напомнил себе Макар, взял с полки игру «Ну, погоди!», которую неизвестно за какие заслуги презентовал ему на прошлой неделе Электроник, и которая у него выполняла в основном роль будильника, и принялся ловить яйца. Однообразный писк игры действительно немного успокаивал, а сосредоточение на примитивных действиях помогло унять дрожь — после разговора с матерью Гусева трясло как в лихорадке.  — Значит так, Макар. — В комнату вошёл отец.  — Пап… — неловкое движение, и игра выпала у Макара из рук.  — Не перебивай, — отец холодно пресёк слабые попытки диалога, и Макар невольно подумал, что вариант с криками и дракой был бы для него предпочтительней. — Мама мне всё рассказала. И прежде чем озвучить тебе своё решение, я сразу хочу пояснить: то, что ты — омега, ровным счётом ничего не меняет. Прежде всего ты — мужчина. Который должен вести себя по-мужски. И именно на такое твоё поведение мы с мамой рассчитываем. Макар сглотнул с трудом и вжал голову в плечи. Сейчас его смешают с грязью, потребуют сделать невозможное, а когда он облажаться… опять смешают с грязью!  — Своим поступком, этой противоестественной связью с другим мужчиной, — при этих словах отец брезгливо поморщился, — ты опозорил не только себя. Ты бросил тень на нас с матерью. Мы ничем не заслужили сына-извращенца, не заслужили, чтобы нам в спину говорили, что «у этих сын — пидарас!» Мы не воспитывали тебя таким! Поэтому, будь добр, избавь нас от такой участи! Исправь то, что уже натворил — поступи хоть раз в жизни по-мужски!  — Как? — одними губами произнёс Макар.  — Тебе придётся уехать.  — Ты меня выгоняешь? — Макар сказал это еле слышно, но отца его слова задели за живое.  — Конечно же нет! — воскликнул он. — Это временная мера. Ты вернёшься, когда всё закончится.  — Чем это поможет? Мой отъезд? — Макар наконец нашел в себе силы говорить нормально.  — Тем, что никто не узнает, что с тобой было! Ты вернёшься домой, поступишь в институт, если сможешь, или в техникум, или сразу пойдешь работать — тут уж я не знаю, это тебе решать. Найдешь себе девушку, женишься со временем, и об этом… — Отец опять скривился и кивнул в сторону его живота. — Неприятном происшествии… мы все забудем, как о страшном сне.  — А живот? — Макар инстинктивно обхватил своё пузо руками. — Его-то все увидят.  — Соврёшь, — спокойно сказал отец. — Доброкачественная опухоль. Глядя на тебя, никто и не подумает, что может быть по-другому. А мы, если кто-нибудь спросит, подтвердим.  — Я не хочу уезжать… — мысль о том, что он останется совершенно один, в незнакомом месте, без единого человека, кто мог хотя бы посочувствовать ему, нагоняла на Макара дикую тоску.  — Тебе в любом случае придётся это сделать, — возразил отец. — Врач ведь объяснила — здесь нет никаких условий для… Ну, ты знаешь для чего. Просто ты ляжешь в стационар заранее, мы договоримся. Поедешь туда сразу после выпускных экзаменов. Ты всё понял? — Отец строго посмотрел на него, и Макару не осталось ничего другого, кроме как сказать:  — Да, папа. Отец удовлетворённо кивнул и сразу вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Макар поднял с пола игру, бездумно повертел её в руках и поставил на место. Играть больше не хотелось, хотелось плакать, желательно кому-нибудь в жилетку. Но такого человека у Макара не было, поэтому он просто размазал кулаком по лицу слёзы и стал думать. То, чего родители ни разу не осмелились произнесли вслух, не мог сказать себе и сам Макар. Разумное, простое и по утверждению врачей единственно возможное окончание его беременности, казалось Макару чудовищной ошибкой и вселенской несправедливостью. Если не преступлением. Пойти на него он просто не мог. Но в одном отец был прав — уехать всё-таки придётся. Только не на время, а навсегда. И идея с опухолью тоже неплохая — так всем и будет теперь говорить. Единственное, что Корольков знает правду, но на его счёт Макар не беспокоился — этот точно никому не скажет. Вот бы ещё денег где-нибудь достать!.. Сколько точно ему понадобится денег, Гусев не знал. Билет туда ему оплатят родители, но по приезде надо будет где-то жить и что-то кушать. То есть — снять квартиру. Комната в коммуналке не подойдёт — в его ситуации желательно полное уединение. И работать он скорее всего не сможет.

***

 — Серёг, одолжи денег, а? — пытаясь скрыть волнение за искусственной зевотой, спросил Гусев. Вытянулся во весь рост на смятых простынях и стал ждать реакции. После уроков Сыроежкин так настойчиво зазывал его к себе, что Макар плюнул на своё недомогание и пошёл. В основном, правда, чтобы как раз на счёт денег и узнать.  — Зачем тебе? — удивился Серёжа и кинул ему на живот влажное полотенце, чтобы Макар смог привести себя в порядок.  — Ну… купить кое-что хочу, — уклончиво ответил Макар. — Я отдам, только не сразу. Но отдам, честно!  — А что ты купить хочешь? — любопытный Сыроежкин улёгся рядом и накрыл их обоих одеялом.  — Мм… Мопед. Да. Как у тебя, — на ходу придумал Макар.  — Так бери мой, катайся! — Серёжа удивился ещё больше. — Чего тебе деньги тратить? Я всё равно в последнее время почти не езжу. Майке страшно, Эл в катании по городу смысла не видит, а одному мне неинтересно. А ты же до этого не интересовался ничем таким? — вспомнил вдруг Серёжа. — Даже со мной почти не ездил. С чего это вдруг тебе мопед покупать приспичило?  — Хочу, чтоб был свой. Собственный, — постарался как можно убедительнее соврать Гусев.  — Ну, столько у меня всё равно нету, — нахмурился Серёжа. — Да и папка бы не дал, если бы я попросил.  — Сколько сможешь! — Макар испугался, что друг ему вообще ничего не даст. — Я коплю просто. Ну, и занимаю, если получается.  — Ладно, — Серёжа милостиво улыбнулся. — Сколько-нибудь смогу. Но вообще, лучше тебе поработать. — Он перевернулся на спину и игриво подмигнул Макару. — Сейчас и начнёшь! Макар, который о работе думал теперь чаще, чем хотел, сразу и не понял о чём речь. Собрался было сказать, что, наверное, сходит на днях на ближайшую овощебазу, спросит не нужен ли кто временно, но Сыроежкин, увидев его замешательство, ущипнул Макара за ляжку и скомандовал:  — Давай, забирайся сверху — попрыгаешь чутка, может пресс опять появится! Макар спорить не стал, сразу уселся, как было велено, благо был уже растянут, и принялся за дело. Серёга коротко постанывал под ним и вероятно был вот-вот на грани, когда Гусев понял, что его тошнит. От ритмичной тряски комок, образовавшийся где-то под рёбрами, подскочил к самому горлу, ещё секунда-другая, и Макара просто напросто вывернуло бы прямо на Сыроежкина.  — Куда блять?! Гусь! Стой, сволочь… — сдавленно выругался Серёжа, доводя себя до финала рукой, но Макар его не слушал — он каким-то чудом успел добежать до туалета и теперь думал только об одном: как не спустить собственный желудок с пищеводом в Серёжин унитаз.  — Гусь, ты чё, правда беременный? — полушутя-полусерьёзно спросил Сыроежкин Макара, когда тот, пошатываясь вернулся в комнату.  — Да… Макар сам не понял, зачем это сказал. Он не хотел — Серёжа ему всё равно ничем не поможет и вряд ли обрадуется своему предстоящему отцовству. Но в глубине души Макар всё же надеялся, что Серёжа его не бросит, поддержит. Хотя бы морально. И что ребенок этот — от него. Видимо, поэтому признание и вырвалось у него против воли.  — Бляха-муха! — Сыроежкин как ошпаренный подскочил на постели и в ужасе уставился на Гусева. — Но ты ж не омега!  — Омега.  — Да быть не может! А почему мне не сказал?!  — Я недавно узнал. Неприятное чувство дежавю кольнуло Макара в сердце. Разговор напомнил ему сцену в школьной раздевалке, когда Вовка начал обвинять его в том, что всю историю с беременностью он подстроил специально.  — Чёрт! — схватился за голову Серёжа. — Ты ведь поэтому денег просил, да? Никакой мопед тебе на самом деле не нужен?!  — Ну… да.  — Ох!.. — Серёжа бросился к своему письменному столу и стал рыться в ящиках. Макар почувствовал, что краснеет. Не от смущения, нет. Он волновался. Что если Серёжа сейчас скажет: «Вот деньги, Гусь, бери! Потом ещё найдём. Ребенку столько всего нужно будет. Твои-то тебе не помогут — я их знаю! Но ты не бойся, Гусь — прорвёмся, вместе-то!» В таком случае, что бы ни случилось дальше, он всё равно — самый счастливый человек на свете. И самый бесстрашный.  — Вот, сколько есть! — Сережа протянул ему пригоршню мелочи и две двадцати пяти рублевые банкноты. — Я не знаю сколько эта процедура стоит, но если что — у отца ещё попрошу. А врача ты уже нашёл?  — Что?.. — не понял Макар.  — Ну, ты же аборт будешь делать? — Сыроежкин посмотрел на него как на дурачка. — А чтоб родители не узнали, к частнику пойдёшь. Разве нет? Макар уже протянул руку, чтобы взять деньги, да так и замер в этой позе на полпути.  — Нет, Серёж… Ты не так понял. — Он опустил руку. — Все сроки уже прошли, я буду рожать.  — Не дури, Гусь! — ужаснулся Серёжа. — Эти подпольные доктора на любом сроке делают! Я знаю, слышал, как мать по телефону со своей подругой это обсуждала. Ты, конечно, не баба, но и тебе сделают, будь спокоен!  — Я не буду.  — Как, на будешь? А что ты будешь?  — Рожать… Я же сказал.  — Гусь, ты чё, ебанулся?! Серёжа прямо встал напротив него и сжал кулаки. И это выглядело бы даже смешно — абсолютно голый Сыроежкин в такой грозной позе — но Макару было не до смеха: Серёжа смотрел на него холодно и зло.  — Ты. Сделаешь аборт. Ясно? Деньги я достану.  — Нет… — покачал головой Макар и отвёл глаза: нечего Серёже видеть его слёзы.  — Гусь, не дури, — Серёжа немного смягчился. — Сам подумай, куда тебе сейчас ребёнок? В институт поступать надо, учиться. Да и на что ты с ним жить будешь? Предки твои тебя мигом из дома выставят, когда узнают. Макар только вздохнул тяжело — всё это он прекрасно знал и сам.  — А на меня не рассчитывай! Я тебе в таком случае помочь ничем не смогу. Если мои узнают, что я с парнем спутался — прибьют на месте! Вот если б Майка от меня залетела, тогда другое дело, конечно. Но ты!.. Извини — нет.  — Понятно. Макар коротко кивнул в знак согласия. Посмотреть Серёже в глаза он заставить себя так и не смог.  — В общем, — продолжил Серёжа. — Если у тебя какие далеко идущие планы, и ты хочешь с помощью этого ребёнка меня к себе привязать, чтобы я только с тобой был и про девчонок забыл, то сразу забудь — я на это не куплюсь. А если хочешь, чтобы у нас всё как раньше было — делай аборт. И пока не избавишься от этого… — Он ткнул указательным пальцем в сторону гусевского живота. — Даже не подходи ко мне! И вот тут Макар не выдержал. Такая злость его охватила, что лицо запылало и слёзы разом высохли.  — Да нахуй ты мне сдался, урод! С трудом контролируя собственную ярость, чтобы и впрямь не навредить Сыроежкину, Макар больно схватил его за плечо и что есть силы швырнул на диван. Серёжа сдавленно охнул.  — Двинешься с места — убью! — прорычал он и стал одеваться. Серёжа сидел на постели, где они ещё так недавно предавались страсти, тяжело дышал, сжав челюсти, и глядел на Макара исподлобья. Больше испуганно и даже затравленно, чем зло. Молчал. «Боится, гадёныш, всегда всего боялся! Трус!..» — с горечью подумал Макар.  — И вот что ещё, Сыроежкин. — Уже в дверях Макар обернулся и, возможно, в последний раз посмотрел в глаза человеку, которого так долго и безответно любил. — Ты дурак, если всерьёз думал, что я хочу привязать тебя ребёнком. Потому что это не твой ребёнок. Надеюсь, его отец кто-нибудь другой — кандидатов много!  — Врёшь, сука!.. — раздалось в ответ полное ненависти шипение. Макар вышел на лестницу, с силой захлопнул дверь и прислонился к холодной стене — идти к себе тоже не хотелось. Где бы он теперь ни находился, кто бы ни был с ним рядом — он теперь всё равно один.