Киндер-сюрприз

      Дома Макар первым делом достал свой список. Обвёл аккуратно Серёжину фамилию в рамочку и плотно-плотно закрасил её шариковой ручкой — даже маленького просвета не осталось. Потом принёс из кухни пустую консервную банку, спички, свернул листок в трубочку и поджёг. И уже через несколько секунд от всей его прежней жизни, от несостоявшейся спортивной карьеры, халявных пятёрок по математике, безумного секса в опустевшей раздевалке, первой и единственной любви и надежд на светлое будущее осталась лишь маленькая кучка пепла. Её Макар с чистой совестью спустил в канализацию.

***

Брать утром физкультурную форму он не стал. До каникул ещё две недели, но справку он отдаст сегодня же. Физруку в руки. Пусть спрашивает что хочет, пусть хоть на всю школу растреплет о его беременности — Макару теперь всё равно. Хуже чем есть, уже не будет. Или будет, но это даже хорошо: новая боль заглушит старую — его разрыв с Серёжей. И про опухоль он врать тоже никому не станет — переживут родители. В конце концов, они его бросили в трудный момент, так что и он их жалеть не собирается. Ростик, что называется, выпал в осадок. Взял справку, прочитал её, посмотрел на Макара, ещё раз прочитал, ещё раз посмотрел и сел на скамейку, открыв рот.  — А?.. — сказал он и поднял вверх указательный палец. Потом закрыл рот, сделал большие глаза и странно повёл головой. На этом разговор был закончен. На следующий день на Макара косо смотрели учителя, через день начали шушукаться за спиной одноклассники, а к концу недели про него уже открыто сплетничала вся школа, не исключая младших классов. Макар, если к нему подходили с соответствующими вопросами, ничего не отрицал, говорил правду. Разве что личность отца своего будущего ребёнка называть отказывался. Одноклассники начали обходить его стороной и презрительно посмеиваться. В отличие от некогда учившегося в их школе омежки Ромика, заступиться за Макара было некому, и он стал защищать себя сам. Первое же брошенное ему в лицо «Пидор!» обернулось для хама ударом в челюсть и сотрясением мозга. На ковре у директора, куда Макара незамедлительно вызвали после инцидента, признавать свою вину и приносить пострадавшему извинения он отказался. Сказал, что так будет со всяким, кто попробует назвать его нехорошим словом. От расправы со стороны директрисы, грозившей ему милицией и отчислением из школы, Гусева спас Таратар — хоть что-то хорошее для него сделал. Взял бывшего любовника на поруки и клятвенно пообещал, что до выпуска ни одного конфликта в его классе больше не случится. И с тех пор двойки за поведение, замечания в дневники и вызовы в школу родителей каждый день сыпались на учеников, как из рога изобилия. Так, в атмосфере всеобщего презрения и отчуждённости закончилась для Макара третья четверть десятого класса. Он стал изгоем. И только благодаря собственной физической силе, умению драться и некоторой наглости смог избежать незавидной участи жертвы, которую целенаправленно травит весь класс. Что и говорить, начало каникул Гусев встретил на грани помешательства. Любимый бросил, друзья отвернулись, пребывание в школе превратилось в настоящий ад. И в довершение всего ночью кто-то написал им мелом на входной двери «здесь живёт дырявый пидор». Макар надпись стёр, но в ответ на возмущенные вопли родителей заявил, что ни от кого свою сущность не скрывает и скрывать не собирается. Родители перестали с ним разговаривать. И вот, чтобы окончательно не тронуться умом, Макар пошёл работать. Наплевав на тошноту и головокружение, устроился разнорабочим на овощебазу. Все каникулы по восемь часов исправно перебирал гнилой лук и проросшую картошку, на законных основаниях блевал в служебном туалете и даже забывал на время о ссоре с родными, Серёже и других подлецах-бывших, тут же сделавших ноги, как только он сообщил им о своей беременности. Только вот о самой беременности забыть не получалось — живот мешал, внутри что-то всё время тянуло и ныло, и постоянно хотелось спать. Однако, распрощавшись в конце каникул со своим первым рабочим местом и посчитав кровно заработанные, Макар приуныл — даже Сыроежкин, и то предлагал ему больше. Ситуация складывалась безвыходная, перспектив разжиться деньгами хотя бы на первое время так и не появилось, и Гусев решился на отчаянный шаг. В понедельник с утра, вместо уроков, взяв с собой паспорт и маленькую красную коробочку, до того уже несколько лет мирно лежавшую на дне ящика его письменного стола, он отправился в ломбард. Сдавать в скупку своё наследство — когда-то подаренный покойной бабкой золотой крест на толстой цепочке. Носить его как положено на теле Макар всегда стеснялся, а продавать — строго-настрого запретили родители. Теперь же ему было не до моральных терзаний — не до жиру, быть бы живу, как в народе говорят. Пересчитав вырученные за крестик деньги, сложив их вместе с уже накопленными, Макар немного успокоился — всё-таки уже что-то. В школе его первым делом поймал Таратар.  — Макар, — он взял его за локоть и отвёл в сторону. — Тебя не было на литературе и на истории. Что случилось? Что-то со здоровьем? Тебе плохо?  — Мне заебись, как хорошо!.. — с лёгким раздражением ответил Гусев.  — Что за выражения?! Не дерзи мне! — шикнул на него Семён Николаевич и даже ножкой топнул от возмущения.  — По делу есть что сказать, дядя Сеня? — Макар вопросительно приподнял одну бровь. — Нет? Так я пойду, сейчас химия начнётся.  — Макар!.. — Семён Николаевич едва не подавился воздухом. — Что ты себе позволяешь? Что за хамство, что за тон?! Ты таким не был! Таратар огляделся, не слышит ли кто их слишком уж фамильярный разговор, и добавил:  — Я тебя не узнаю, Гусев! Что с тобой случилось?  — Жопа со мной случилась, дядя Сеня. Сами что ли не видите? — устало вздохнул Макар и вырвал свой локоть из руки классного руководителя.  — Ну… потерпи немного, — Таратар примирительно обнял его за талию. — Я понимаю, тебе тяжело тут, в классе. Даже эти твои… друзья так называемые…  — Никакие они мне не друзья! — перебил его Макар.  — Да, конечно, не друзья, не друзья, — сразу же закивал Таратар. — Но я им спуску никому не дам! По крайней мере в школе можешь ничего такого не опасаться!  — И родители меня знать теперь не хотят… — вспомнил ещё о наболевшем Макар. — Я все каникулы гнилые овощи перебирал, чтоб хоть что-нибудь заработать. Но это слёзы, а не деньги. Гусев осторожно покосился на преподавателя. Вообще, давить на жалость по его глубокому убеждению было не самым достойным занятием, но в борьбе за выживание все средства хороши. Тем более, что старается он не только для себя. Математик сочувственно покачал головой, тихо охнул и полез в карман за бумажником.  — Сколько могу, Макар, извини, сколько могу… — он незаметно сунул ему в ладонь сложенную купюру. — Зарплата у учителей, сам понимаешь, не министерская. Семён Николаевич ещё раз сочувственно охнул, похлопал Гусева по плечу и своей семенящей походкой направился дальше по коридору — проводить урок у шестиклассников. Макар разжал кулак. Новенькая зелёная пятидесяти рублёвка была не самым плохим началом учебного дня. Деньги — к деньгам, одно слово! После уроков, по пути домой с ним поравнялся Сыроежкин. Макар показательно отвернулся в другую сторону — Серёжа выглядел зло и мириться явно не собирался. Много чести с таким разговаривать!  — Гусев!  — Пошёл на хуй.  — Гусев, блять!  — Сыроежкин, на хуй иди, — повторил Макар не оборачиваясь.  — Чёрт тя дери, Гусь! Серёжа схватил его за рукав и с силой потянул в проулок. Макар от неожиданности чуть не упал.  — Чё те надо, Сыроежкин? — не так равнодушно, как хотел бы, сказал Гусев, всё ещё избегая смотреть ему в глаза. Прислонился к стене дома и уставился себе под ноги — не столько, чтобы игнорировать Серёжу, сколько чтобы справиться с головокружением — его опять начало мутить.  — Зачем ты это сделал, Макар?!. Макар вздрогнул — Серёжа почти никогда не называл его по имени: всё Гусь да Гусь. А тут раз тебе, и Макар!  — Что сделал? Он поднял голову и упёрся затылком в бетон. Прикрыл глаза, прислушался к шуму в ушах — лучше не становилось.  — Зачем растрепал всем, что ты — омега? — негодуя, воскликнул Сыроежкин. — Зачем про беременность сказал?!  — Я всего лишь отдал справку Ростику, — криво усмехнулся Макар. — Или мне надо было получить неаттестацию по физре из-за прогулов? Больше я сам никому ничего не рассказывал. Просто не врал, когда спрашивали. Шила в мешке не утаишь, знаешь ли.  — Но ты же в посмешище превратился! — буквально взвыл Серёжа. — На тебя вся школа пальцем показывает! И в туалете на стенах рисуют!.. Гусак с дыркой в жопе и подпись: «Я ебал Гуся!» Видел?!  — Видел, — процедил сквозь зубы Макар. — И что? Мне надоело их закрашивать.  — А то! От тебя люди шарахаются! — крикнул на него Сыроежкин, как будто Макар специально добивался этого унижения, причём ему назло.  — Тебе-то что за беда? Ты ж первый меня и знать не хочешь! — Во рту вдруг набралось много слюны, и Макар еле проглотил её, пытаясь справиться с приступом тошноты.  — Ты совсем идиот, да? — Серёжа в бешенстве ударил кулаком в стену рядом с его ухом. Макар подумал, что, пожалуй, он даже не против, если его в самом деле вывернет прямо на Серёжу.  — Бесишься, что трахаться не с кем? — зло сказал он. — Майка не даёт, меня нет, а правая рука надоела? Иди Эла своего трахай — он счастлив будет.  — Ну ты и козёл, Гусев!.. — с чувством выдохнул ему в лицо в раз побледневший Сыроежкин.  — Или никак не можешь пережить, что ты — не единственный? Один из многих? — Макар из последних сил растянул губы в издевательской улыбке. «Пока не избавишься от этого… даже не подходи ко мне!» — так ведь он тогда сказал? Макар ничего не забыл.  — Сука ты, Макар, — севшим голосом прошептал Серёжа. — Всё испортил! Серёжа резко, словно его ударили, отпрянул от него, оскалился криво и сказал:  — Думаешь, я такой дурак, что поверю в этих многих? Ты просто цену себе набиваешь, Гусь. Посмотри на себя — ни кожи, ни рожи! Кому ты нужен вообще? Только мне когда-то… Был. Серёжа саркастически хмыкнул, словно пытаясь показать Макару всё презрение, которого тот несомненно достоин, и ушёл. Макара всё-таки вырвало. Через несколько дней, однако, настала вторая часть Марлезонского балета. Злой как чёрт Сыроежкин выловил его на большой перемене, когда Макар вдали от лишних глаз ел свои бутерброды, и кинулся предъявлять непонятные претензии:  — Что ж ты за тварь такая, Гусев?! — зло шипел Серёжа. — То лапшу на уши вешаешь, что трахаешься на каждом углу не пойми с кем, а то сам через Эла клинья ко мне подбиваешь! И не стыдно?! Думаешь, я после этого всего с тобой буду? Хер тебе! И не смей Эла в это дерьмо втягивать, придурок!  — Ты чё, клея нанюхался, Сыроежкин? Чего несёшь-то?! Макар за такие наезды хотел сначала дать Сыроежкину по шее, несильно, просто чтоб берега не терял, но раз тот помянул ни к селу ни к городу своего двойника, решил с мерами физического воздействия повременить и решить конфликт цивилизованно.  — Причём здесь вообще Электроник?  — Причём?! — взвился Сыроежкин. — Он ещё спрашивает! Ты ж, сволочь, его науськал! Знаешь же какой он повёрнутый на всяких правилах, и специально на меня его натравил! Пользуешься тем, что я его нахуй не пошлю. А он же которую неделю с меня не слезает: «Это — твой ребёнок, Серёжа, бу-бу-бу, ты должен взять на себя ответственность, бу-бу-бу, помогать Макару, бу-бу-бу, не бросать его, бу-бу-бу!» С утра до вечера так: «Бу-бу-бу, бу-бу-бу!..» На мои слова, что я, бля, сам ребёнок и гулять хочу, а не жопу младенцу подтирать и хер знает какие деньги, которых нет, на него тратить — ноль эмоций! Знай себе: «Ребёнок не виноват, у него должна быть семья, помирись с Макаром!» За-е-бал! И ты, Гусев, меня тоже заебал! Но этого, блять, мало! Знаешь, что он мне вчера заявил?  — Что? — прохрипел Макар: чуть куском не подавился. Потому что во время всей гневной Серёжиной тирады сидел с открытым ртом, даже жевать забыл.  — Что если я ребёнка не признаю и с тобой не останусь, он всё моим родителям расскажет! Чтоб они повлияли типа!  — Да ну!.. — только и смог сказать Макар.  — Так что, Гусев, если у тебя хоть какая-то совесть ещё осталась, скажи ему, чтоб отстал уже от меня и прекратил этот дурацкий шантаж. Хоть что-нибудь исправь, что испортил!  — Ты, конечно, клинический идиот, Сыроежкин, — вздохнул Макар. — Раз и вправду думаешь, что это я на тебя Эла натравил. Но я с ним поговорю, чтобы он тебя не трогал. Мне в отцы ребенку моральный урод не нужен.  — Сам ты урод, Гусев! — выругался Серёжа с явным облегчением, подхватил сумку и пошёл прочь. А Макар своё слово сдержал и тем же вечером позвонил Электронику. Электроник, несмотря на то, что теперь, как и остальные, в школе к Гусеву не подходил и в разговоры не вступал, на удивление легко согласился встретиться с ним на нейтральной территории тет-а-тет «для поговорить».  — Ну, привет, Электрон! — сказал Макар, когда Громов подсел к нему в беседку на детской площадке, где Макар назначил ему свидание.  — Здравствуй, Макар! — с некоторой, как показалось Макару, робостью поприветствовал его Элек. В сумерках плохо было видно его лицо, но Макару подумалось, что выглядит тот неважно — усталый, грустный, и какой-то заторможенный. Ну ещё бы, пытаться добиться чего-то разумного и правильного от Сыроежкина — никаких сил не хватит. Даже у киборга.  — Эл, понимаешь какое дело… — начал Макар. — На меня твой Серёжа бочку катит. Говорит, ты ему совсем жизни своими нравоучениями не даёшь, угрожаешь всё родителям рассказать.  — Так и есть, — сходу согласился Эл. — Только я не знаю, почему он обвиняет в этом тебя. Я ведь несколько раз ему говорил, что ты тут не при чём. Это моя инициатива.  — Значит, не верит. — Макар пожал плечами. — Но это неважно на самом деле.  — Как неважно? — Эл вскинул брови. — Это несправедливо — наговаривать на тебя!  — Эл, я тебя попросить хочу… — Макар немного замялся.  — Конечно! — с энтузиазмом поддержал его Громов. Макар несколько удивился такой прыти, но продолжил:  — Оставь Серёжу в покое. Я не хочу с ним… таким способом. И ему не нужен ребёнок. По крайней мере от меня.  — Но как же… — растерялся Элек. — Ты ведь его любишь… Ребёнок у вас будет, ему отец нужен! А тебе тяжело одному… Родители же не помогут… Как ты справишься?  — Не знаю как, — честно сказал Макар. — Как-нибудь. Наверное. Но заставлять его я точно не хочу. Знаешь, Эл… — Макар опустил голову. — Серёжа никогда меня не любил. И я как-то смирился с этим. Но я не хочу, чтобы он меня ненавидел… Голос дрогнул, к горлу подступили слёзы. Чтобы совсем уж не выглядеть перед Элом тряпкой, Гусев поспешил сменить тему.  — Но всё равно, спасибо тебе, Эл! — он через силу улыбнулся.  — За что? — расстроенно спросил Эл.  — Ты за меня заступился.  — Я хочу тебе помочь…  — Ладно, Эл, поздно уже, — Макар встал, показывая, что разговор окончен.  — Подожди! — Элек взял его за руку. — Я спросить кое-что хотел…  — Говори.  — Серёжа сказал, что ты зачем-то придумал… — Элек замолчал на секунду и сильнее сжал его руку. Потом взглянул на Макара жалобно и сказал: — Что… не только… с ним. Зачем ты так сказал, Макар? Макар прикрыл глаза и глубоко вдохнул — говорить сейчас правду ему вдруг стало стыдно. И страшно.  — Потому что это правда, Эл. Я был не только с Серёжей.  — Ну… ещё со мной, — будто бы извиняясь за него, сказал Элек. — Но Серёжа этого не знает. Точнее, знает только про… один раз, — добавил он тихо.  — Ещё три человека, Эл, — сухо сказал Макар. Он никогда не испытывал угрызений совести за то, что имел столько партнёров параллельно, а сейчас вдруг почувствовал себя чуть ли не шлюхой. Особенно под этим взглядом. Бровки домиком, уголки губ горько опущены вниз, а в глазах такая боль, что хочется обнять и плакать. И ведь не притворяется!..  — Эл, пойми, мы с Серёжей были просто друзьями, — попытался как-то оправдаться Макар. — Которые иногда трахались, да. Но никакой романтики, отношений между нами никогда не было. У него роман с Майкой, а с кем и где я провожу свободное время, он никогда не интересовался. Эл!.. Да если б он только сказал, что я ему небезразличен, сказал, что хочет, чтобы я был только с ним — так бы и было, клянусь!  — Но ты же его любишь!  — Люблю! Любил…  — А сейчас?  — Не знаю. Элек замолчал, опустил глаза, выпустил его руку, а потом и вовсе повернулся к Гусеву спиной. «Вот и всё…» — вздохнул про себя Макар — он только что потерял последнего человека, которого с натяжкой мог назвать своим другом. Минута или две прошли в гробовой тишине, и Макар собирался уже пойти домой, как Эл вдруг обернулся. Ни обиды, ни призрения на его лице не было и в помине — только озабоченность.  — А ты им говорил? — с надеждой спросил Громов.  — Да… — Макар удивился — такой реакции от Эла он ждал в последнюю очередь.  — И что они?  — Да то же, что и Серёжа. — Макар развёл руками. — Послали меня куда подальше. Элек печально опустил плечи.  — Я что-нибудь придумаю, Макар, чтобы тебе помочь, — сказал он. — Ты прости, что я не подхожу к тебе в школе. — Эл приблизился вплотную к Гусеву. — Серёжа против. А я не хочу с ним ругаться. Он обидится и останется совсем один. На самом деле у него не так много друзей, как может показаться. И с Майей не всё гладко. Так что… Но ты не думай, я тебя не брошу! Пока Макар пытался сообразить, что же всё это значит, и как Громова понимать, тот встал на цыпочки, обнял его за шею и поцеловал. В губы.  — Увидит кто-нибудь… — прошептал Макар. Обхватил Эла за талию и прижал к себе.  — Здесь темно, никого нет, — тоже шёпотом ответил ему Эл. — Я хочу тебя… Макару этого не хватало. Все эти недели наряду с общей подавленностью и хандрой его незаметно ела едва осознаваемая на общем фоне проблем тоска по человеческому теплу, объятиям, нежным прикосновениям. Насыщенная, даже бурная личная жизнь Гусева как-то неожиданно оборвалась, оставив после себя только холод и одиночество. А тут Эл… Вероятно, с той же самой проблемой. Гораздо больше, чем в сексуальной разрядке, которую он всегда мог обеспечить себе сам, Макар нуждался в банальной ласке и нежности. И тут, можно сказать, подарок небес! Сережин двойник целует его, обнимает, говорит какие-то ласковые слова… У Макара чуть разум не помутился от счастья.  — Эл, Элек… хороший мой… сладкий… — словно в горячке шептал Макар и как одержимый покрывал поцелуями лицо и шею Громова, гладил, забравшись под одежду, его спину и грудь, сжимал руками зад и жалел только об одном — здесь нельзя раздеться полностью и всем телом ощутить близость друг друга. Потом присел на корточки, задрал Элу повыше рубашку, расстегнул его штаны и стал целовать живот. Мягкий и тёплый, он так восхитительно пах, что сложно было удержаться и не начать тереться о него лицом, словно кот о куст валерианы.  — Элек… миленький… я всё, что хочешь, для тебя сделаю!.. — как в бреду повторял Макар. Он действительно был готов на многое для человека, проявившего к нему каплю дружеского участия в трудной жизненной ситуации, но предложить, увы, мог только банальный минет. Элек тяжело дышал, толкаясь ему в рот, ласково гладил Макара по волосам, а когда кончил, сам опустился на землю рядом, обхватил руками его лицо и поцеловал.  — Я бы хотел любить тебя, — тихо сказал он.  — А я — тебя, — в тон ему ответил Гусев. — Но такие вещи от нас не зависят, Элек.  — Никто не знает своего будущего, Макар. — Элек нахмурился. — В чём-то судьбу можно сделать своими руками. Главное — не стоять на месте, идти вперёд. Пойми, простых дорог всё равно не бывает… Он встал, помог подняться и привести себя в порядок Макару, у которого опять начал побаливать живот, ещё раз поцеловал его на прощание и ушёл. Макар не знал что и думать.

***

Наступил май. Впереди замаячил Последний звонок, экзамены, выпускной. Ребята оживлённо обсуждали свои планы на поступление, выбирали вузы, кто-то из парней собирался идти служить. Всеобщее весёлое возбуждение, царившее в школе, немного сместило фокус внимания учеников — беременный Гусь перестал быть настолько интересен. Смешки и издёвки за спиной всё также преследовали Макара, но их стало меньше, а похабные картинки в туалетах после очередного их закрашивания завхозом и вовсе перестали появляться. Серёжа больше на Макара не наезжал, даже не смотрел в его сторону. Сталкиваясь с ним в коридоре, на лестницах или в самом классе, он не прятал глаза, он смотрел куда-то сквозь Макара, будто того и вовсе не существовало. Макар обижался, злился на него, но ничего не мог поделать — боль от равнодушия любимого человека приходилось просто терпеть. Элек тоже так ни разу и не заговорил с ним, держался всё время с Серёжей. Оно в общем-то и не было удивительным — Громов обожал своего близнеца до дрожи в коленях, и для Макара это секретом никогда не было. Наоборот, странной была та их встреча на детской площадке и слова Эла о будущем. Впрочем, по прошествии времени Макар уже начал склоняться к мысли, что он всё это выдумал себе сам. Просто устал от социальной изоляции, всеобщего отчуждения, оттого что даже словом не с кем переброситься, вот и сочинил себе сказку. Эл ведь был единственным из его любовников, кто не мог стать отцом, а значит, и причин конфликтовать у них не было. Стало быть, кого же как не его оставалось Макару определить на роль воображаемого друга?

***

Единственным местом, где Макар, так сказать, отдыхал душой, стала, как ни странно, женская консультация. Там его всегда очень внимательно спрашивали о самочувствии, тщательно проводили все нужные замеры и исследования и даже интересовались школьными успехами. Хотя последнее к ведению беременности никакого отношения не имело. У изголодавшегося по общению Гусева от такого внимания к своей персоне прямо словесный понос начинался. Придя на приём, он говорил, говорил, говорил и не мог остановиться. Рассказывал участковому гинекологу и акушерке про все свои двойки и пятёрки, жаловался на не в меру требовательных учителей, придурков одноклассников, непонимание родителей, плохую погоду, лужу рядом с собственной парадной, которую не обойти, и приставучую дворовую псину, не дававшую ему прохода. Врачиха с акушеркой ахали и охали на его рассказы, где надо поддакивали, где надо возмущались — в общем, выказывали искреннюю заинтересованность. Макар, конечно, понимал, что таким вниманием к себе обязан лишь тому, что беременный омега — настоящая диковинка в наше время, и будь их таких тут толпы — фиг бы кто с ним кто так возился и задушевные разговоры разговаривал. Но ему было всё равно — хоть где-то он чувствовал себя человеком. Однако всё хорошее имеет свойство рано или поздно заканчиваться. После майских, когда Макар явился на очередной приём в консультацию, доктор сказала ему:  — Всё, Макар, дальше тянуть нельзя. Тебе надо находиться под наблюдением соответствующих специалистов. Так что собирайся, документы твои мы подготовили, и ложись в стационар. У тебя первый этап родов в конце июля, надо хотя бы за пару месяцев встать на учёт в перинатальном центре для омег.  — Как это? — Макар опешил. Взял из рук акушерки увесистую папочку со своими картами, анализами, эпикризом и прочими медицинскими бумагами, повертел её с разных сторон и воскликнул: — У меня ж экзамены!  — Тут справка, — не терпящим возражения тоном сказала врач. — Отдашь её директору вашей школы и будешь спокойно сдавать экзамены на следующий год.  — Я ж всё забуду, до следующего года-то! — Гусев отчаянно замотал головой. — Мне в этом надо!  — Не спорь, а делай как я говорю! — стояла на своём врач. — Тебе в первую очередь надо о своём здоровье думать, а экзамены никуда от тебя не денутся! Я говорила с твоей матерью — она полностью со мной согласилась — тебе надо быть под наблюдением квалифицированных специалистов, там, где тебе, если что, окажут необходимую помощь. Так что мы с тобой на этом прощаемся — бери билет до Новосибирска, пакуй чемодан и езжай в больницу. Всего хорошего тебе, Макар!  — А после родов, когда выпишут, обратно к нам! — подала голос акушерка.  — Ну, ёхарный ж бабай! — взвыл Гусев. В дверях остановился, ещё раз с сожалением посмотрел на медицинских работников, вздохнул тяжело и сказал: — Ладно. Спасибо вам, хорошо с вами было. Но, надеюсь, не увидимся больше! — И пошёл.  — Гусев, не дури! — донеслось ему вслед. — Ты же взрослый человек, со здоровьем не шутят! Макар ничего на это не сказал: он точно знал — сюда он больше не вернётся.

***

Дома Макар положил документы в ящик и сел за учебники. В ближайшие полтора месяца никуда ехать он в любом случае не собирался. А собирался наоборот, закончить четверть, год и сдать выпускные экзамены. И только потом брать билет и ехать сдаваться в клинику. Вечером пришли родители, и Макар, ни секунды не сомневаясь, сочинил им, что врач звонила в перинатальный центр, а там ей сказали, что у них наблюдается наплыв рожающих омег, в связи с чем мест в стационаре нет и раньше конца июня его положить не смогут. Только если в коридоре. Поэтому, если есть возможность, пусть пациент наблюдается по месту жительства. Родители удивились, не без этого, но Макару поверили. В один из дней, уже во второй половине мая, случилось так, что Сыроежкин в школу не пришёл. Какие-то у него там семейные обстоятельства образовались — точно Макар не знал, не общался с ним. И, видимо, по причине отсутствия контроля с Серёжиной стороны, к Макару на перемене подошёл Элек.  — Пойдём сегодня после школы прогуляемся? — спросил он, нервно оглядываясь по сторонам.  — Ну, пойдём, — хмыкнул удивленный Гусев. — Что, боишься, что добрые люди до Серёжи донесут, что ты тут со мной разговариваешь?  — Да, не хотелось бы, — согласился Эл. — Он в последнее время совсем нервный стал, даже мне достаётся.  — Да? — ещё больше удивился Гусев. — А так с виду и не скажешь. Рожа ящиком, сам спокойный как танк…  — Ты не видишь просто, — вздохнул Элек. — После уроков как с цепи срывается. Истерит, на людей кидается… С Майкой вот подрался.  — Как так? — выпучил глаза Гусев. — С Майкой, и подрался?!  — Ну, так… Поругались из-за какой-то ерунды, он вспылил и пощёчину ей дал. А она его по щеке поцарапала. Видел, заклеено?  — Ага…  — Теперь она с ним, что естественно, не разговаривает. А он ещё больше психует. Ну и…  — Что и?  — Почему-то обвиняет в этом тебя.  — Ебанулся, — только и смог сказать на это Макар.  — В общем, да. Поэтому я и не хочу, чтоб он знал, что я с тобой… — сказал Эл. — Короче, жду тебя после уроков в парке у фонтана. Пока Макар шёл к условленному месту, с него семь потов сошло. И погода, как назло стояла жаркая, и давление, видать, подскочило. Позади какая-то малышня хихикала ему в спину и называла Матушкой гусыней. И Макар, скрепя сердце, вынужден был с ними согласиться — он в буквальном смысле стал похож на гуся. Живот теперь здорово выпирал и ходить приходилось, как утка или гусь — отклонившись назад и в развалочку.  — Фух! — Первым делом Макар сунул горящее лицо под струю воды, и только потом, отдышавшись, поприветствовал Эла. — Давно ждёшь?  — Вот… — вместо ответа Элек протянул Макару конверт.  — Что это? — не понял Гусев. Вытер мокрые руки о штаны, открыл конверт и… повторил свой вопрос. — Что это, Элек? Зачем?  — Деньги… — Громов заметно покраснел. — Я знаю, что этого мало, но всё лучше, чем ничего. — Он закусил губу и виновато взглянул на Макара. — Тебе понадобятся скоро. Помнишь, я обещал тебе, что помогу? Это всё, что у меня было, но я могу не только деньгами! — с жаром сказал Элек. — Я вообще! С ребёнком могу сидеть, если надо будет, гулять, что угодно!  — Эл… — Макар опустил голову. Деньги ему были очень нужны, и сто рублей в его случае были солидной суммой. Но не от Эла же их брать! — Спасибо, но я не могу.  — Почему? — Элек как будто испугался.  — Потому что это совершенно точно не твой ребёнок, Эл! Потому что я — даже не твой любимый человек! Потому что это только моя проблема! Не надо впрягаться за Серёжу, он не стоит таких жертв! Тем более, что нет никакой гарантии, что ребенок от него… Макар вернул конверт Громову и устало присел на парапет фонтана. От жары или на нервной почве разболелась голова, мысли стали путаться, и Макар уже жалел, что согласился на эту встречу — дорога домой казалась ему теперь почти непреодолимым препятствием. Громов стоял над ним с несчастным и растерянным видом и нервно теребил конверт в руках.  — Прости, что накричал, — решил извиниться Гусев. — Просто не хочу пользоваться тобой. Как-то не по-людски это.  — Я не совсем бескорыстно… — будто оправдываясь, сказал Элек.  — Тем более. — Гусев прикрыл глаза. — Не знаю, смогу ли я отдать тебе в ближайшие пару лет. Пока я там устроюсь на новом месте…  — На каком новом месте? — встрепенулся Эл. — О чём ты?  — Эл… — Макар показал на место рядом с собой и, когда Громов подсел к нему, продолжил: — Омеги — не женщины. И роды у них происходят по-другому. А в конце беременности бывает случаются всякие неприятности со здоровьем. Мне это в консультации подробно объяснили. Так что для омег роддом отдельный. Туда ложатся за несколько недель и проводят там не один месяц. А поскольку беременных омег единицы — такой перинатальный центр один на всю страну. В Новосибирске.  — И ты туда поедешь? — охнул Эл.  — Да. Я должен туда ехать уже сейчас, но… я хочу сначала закончить школу, сдать выпускные и получить аттестат.  — А может, лучше сейчас, чтоб не рисковать? — забеспокоился Эл.  — Нет. — Гусев покачал головой. — Я так решил.  — Ладно, — согласился Громов. — Значит, я дам тебе деньги, когда вернёшься — как раз ещё немного подкоплю. Ну, и про помощь с ребёнком я не шутил. Можешь на меня рассчитывать, Макар.  — Эл… — Макар взял его за руку и с некоторым сожалением посмотрел Элеку в глаза. — Я не вернусь.