Киндер-сюрприз

      — Как, не вернёшься? Почему? Почему раньше молчал?! Эл вскочил с места и схватил Макара за плечи. На лице паника, взгляд безумный — таким Макар его никогда ещё не видел. — Да угомонись, Эл! — растерялся от такого напора Гусев. — Ну не вернусь я, что это меняет-то?! — Всё меняет! Всё! — закричал Эл. — Как ты не понимаешь?!.. Ладно, — сказал он уже почти спокойно. — Мне нужна неделя где-то. Ты не передумаешь? — Нет, меня здесь ничего не держит, — Гусев пожал плечами. — Для родителей я — позор семьи, Сыроеге нафиг не сдался, в школе мне пальцем в спину тычут… А они же все живут рядом, я их потом чуть ли не каждый день во дворе видеть буду! Не, не, я здесь точно не останусь.

***

На последний звонок Макар не пошёл, как Таратар его ни уговаривал. Видеть физиономии уже бывших одноклассников было тошно, да и становиться лишний раз объектом для шуточек, когда этого можно было избежать, тоже не хотелось. Ну, и стоять на линейке с пузом — то ещё удовольствие. Макар засел за учебники: восемь экзаменов за три недели — это вам не шутки. Пусть к ним и готовили чуть ли не с первого сентября десятого класса, и сами экзамены по отзывам несложные были, но для беременного омеги такая нервотрёпка — непростое испытание. А вечером ему позвонил Громов. — Выходи на улицу через полчаса, — сказал Элек. — У меня для тебя кое-что есть. Макар положил трубку, полез в свою заначку, ещё раз пересчитал всё, что удалось накопить и, как бы ни был велик соблазн, твёрдо решил никаких денег от Эла не брать. Но Громов принес ему вовсе не деньги. — Вот, держи! — он протянул ему сразу несколько пухлых конвертов. — Ты что, банк ограбил?! — Замахал на него руками Макар. — Убери, чтоб я не видел! — Да ты посмотри сначала что там! — радостно возразил Элек. — Тебе понравится! Макар осторожно взял один конверт и с опаской открыл его. — Бляха-муха, Эл, шпоры! Десятки аккуратно сложенных гармошкой бумажек, все мелко исписанные каллиграфическим громовским почерком! И надпись на конверте, которую сразу не заметил Макар, «Физика». — Говорю же, тебе понравится! — просиял Эл. — Да когда ж ты успел-то?! — обалдело спросил Макар. — И это всё мне?.. — Тебе, конечно, — закивал Эл. — Я Серёже писал, и решил заодно и для тебя дубликат сделать. — Да это ж какая работа!.. — Макар искренне ужаснулся. — Это копии, — засмеялся Громов. — У папы на работе множительная техника есть, вот я и попросил его. Так что ты учи, конечно, но так, я надеюсь, тебе поспокойнее будет. — Даже не знаю, как тебя и благодарить, Эл… — сказал немного растерявшийся от такой щедрости Гусев. — Никак, — Громов вдруг сделался серьёзным и сосредоточенным. — А теперь я скажу тебе то, зачем пришёл. Шпаргалки — это ерунда, — сказал он, увидев непонимающий взгляд Макара. — Мы едем в Новосибирск вместе. Макар только рот раскрыл от удивления — Эл в который раз заставил его почувствовать себя дураком, который не в состоянии сложить два и два. — А… — начал он и замолчал. Слова никак не желали собираться в осмысленное предложение. — Почему?.. В смысле вместе? А ты зачем… туда? — С тобой, ребенка воспитывать, — как само собой разумеющееся, заявил Эл. — А учиться? В институте? — всё ещё не понимая что к чему, спросил Гусев. — Там и буду. В НГУ. Папа меня отпускает. — Эл, скажи, а зачем тебе мой ребёнок? — смог он наконец чётко сформулировать мысль. И, не дождавшись ответа Эла, сам же и предположил: — Это странно, Эл, пойми. Он совершенно точно не твой, но ты готов ехать за тысячи километров от дома, учиться не в том вузе, в котором хотел, быть с человеком, которого даже не любишь. Чтобы что? Воспитывать чужого ребёнка, который, возможно не будет даже здоровым. И твой папа тебя отпускает. Знаешь, что первое приходит на ум человеку, который слышит о таком? Зная тебя и твоего папу… — Что профессор Громов с моей помощью хочет похитить этого ребёнка для своих жутких экспериментов, — усмехнулся Громов. Слова Макара не произвели на него совершенно никакого впечатления. — Думаешь, я не в курсе того, кем ты нас с папой считаешь? Макар, за всё время, что мы знакомы, ты даже домой к нам ни разу не зашёл. Сколько я тебя ни звал! Боишься, что мы тебя похитим и будем опыты проводить? — Слушай, ты сам говорил, что киборг! — немного агрессивно, чтобы скрыть смущение, сказал Макар. — И я не боюсь, я опасаюсь. — Пойдём, присядем куда-нибудь. — Громов взял его за руку и потянул к скамейке. — Не люблю об этом рассказывать, но ты должен знать. Элек грустно улыбнулся, сжал обеими руками гусевскую ладонь и, положив её себе на колени, начал говорить. — Макар, пусть тебя не смущают разные фамилии и отчества, но я — родной брат Сергея Сыроежкина. Мы с ним, как ты догадываешься, гомозиготные близнецы. Только вот Серёжа родился здоровым, а я — нет. При рождении у младенца, который появился первым, то есть у меня, оказалась целая куча серьёзных патологий, не хочу их сейчас называть. Врачи давали мне пару месяцев от силы. А моей матери сразу сказали, что я умер. — Эл ненадолго прервал свой рассказ, шмыгнул носом, улыбнулся будто бы через силу, и продолжил. — Но… в каком-то смысле случилось чудо. Мной заинтересовалась одна врач из роддома, где я появился на свет. Её звали Мария Петровна Канарейкина. — Маша?.. — Да, я зову её Машей, — согласился Элек. — Она меня буквально украла из отделения реанимации новорожденных, даже бумаги какие-то подделала. У них с профессором, как я потом понял, эта схема отработана была — совсем безнадёжных малышей они забирали себе в клинику и пытались там с помощью собственных разработок продлить им жизнь. Только это незаконно всё было — ведь по факту они проводили опыты на людях… Но они верили, что делают благое дело, и когда-нибудь плодами их трудов люди будут пользоваться в открытую. Сам профессор Громов уже тогда был большим учёным, занимался в том числе биоинженерией. Под его началом собралась небольшая команда врачей-единомышленников: он, Маша, его ассистентка, и ещё пара хирургов. Они, правда, потом эмигрировали на Запад и от медицины отошли. В общем, в результате их работы мне провели ряд операций по замене некоторых органов в моём организме на искусственные. Но самая большая проблема была с мозгом — его-то на искусственный не поменяешь. И тогда профессор пошёл на самый рискованный шаг — попробовал вживить в человеческий мозг электронный процессор. — Вот поэтому ты — Электроник!.. — Макар улыбнулся и ласково погладил Эла по голове. — Да, — сказал Громов, немного смутившись. — Наверное, меня так назвали, чтобы я никогда не забывал, кто я. — Это жестоко, — нахмурился Макар. — Ты ведь человек в первую очередь. — Это необходимо, — возразил Элек. — Потом поймёшь почему. Итак, операции и восстановление прошли успешно — я оказался единственным выжившим и действительно выздоровевшим пациентом группы Громова, и Виктор Иванович забрал меня домой. Сначала потому, что мне нужно было постоянное наблюдение, а потом — просто привязался. Пользуясь связями оформил документы, и я официально стал его сыном. С годами мой человеческий мозг при поддержке электронного смог в значительной степени развиться, так что можно сказать, я стал почти полноценным человеком, в чём-то даже очень способным. — То есть всё закончилось хорошо? — осторожно спросил Макар. — Подожди, сейчас расскажу, — сказал Элек. — Когда мне было двенадцать лет, я случайно услышал то, что мне в том возрасте знать ещё не полагалось — профессор с Машей говорили о моей семье. Биологических родителях и… брате-близнеце. А ещё о том, что процессор имеет срок службы. Несколько десятков лет. И когда он выйдет из строя, я… превращусь в тыкву! — Это не смешно, Эл! — испугался Макар, обнял Громова и попытался заглянуть ему в глаза. — Ты… умрёшь? — Вряд ли, — тяжело вздохнул Эл, всё так же не поднимая головы. — Скорее просто стану инвалидом. Вероятно, откажут ноги и нарушится мелкая моторика. А вот что станет с головой — этого не знает никто. — Бедный… — Вот поэтому мне и важно помнить кто я. Естественно, никто не знает ни своего будущего, ни срока жизни, но обо мне можно сказать точно — моя активная жизнь закончится в молодости. — Но почему, Эл?! Ведь если профессор смог первый раз помочь тебе, он сможет и второй! Просто заменит процессор, прошьёт новую операционную систему, поставит другую электронику… — Так не получится, — покачал головой Эл. — Во-первых, потому, что сколько ни проводил Громов с коллегами таких операций, успешной оказалась только одна. Ни до меня, ни после — ни одного выжившего. Виктор Иванович в итоге пришёл к выводу, что их метод — тупиковый путь. Пусть пациенты умирали и не из-за его действий, а по причине собственных врождённых патологий, это означало только одно — он мучает их операциями напрасно. А во-вторых, мозг ребенка более адаптивен. Если полезть менять процессор взрослому человеку, то результат непредсказуем. Я могу превратиться в овощ, а могу просто умереть. Папа никогда не пойдёт на это. — Эл… — только и смог сказать Гусев и крепче прижал Громова к себе. — Так вот, — продолжил Эл. — Когда я узнал о себе и своём не очень прекрасном и не очень далёком будущем, я решил во что бы то ни стало найти свою родную семью и брата. Пока ещё могу вести активную жизнь. Знаешь, Макар, с тех пор я ничего не откладываю на потом. — Как же ты нашёл их? Профессор согласился тебе помочь? — Нет, что ты! Он был против. Резко против. Моя встреча с семьёй грозила раскрыть его деятельность. Преступную деятельность, если уж называть вещи своими именами. Но я тогда не думал об этом. Я просто взял и сбежал из дома. Бродил наугад по улицам и искал мальчика, похожего на меня. Всё что я знал о нём — его фамилия Сыроежкин и он тоже живёт в Москве. — Но Москва большая, Эл! Как же тебе удалось его найти? — не поверил Макар. — Наверное, правду говорят, что между близнецами есть телепатическая связь!..— Эл улыбнулся, на этот раз не грустно, а светло. — Иначе как бы я нашёл его в тот же день в многомиллионном городе? — Вы встретились на помойке… — протянул Макар. — А я тебе чуть нос не оторвал. Прости, Эл. — Это ты меня прости, я таким дураком был, хотел впечатление произвести, — Эл тихо засмеялся. — Ну уж это у тебя точно получилось — я до сих пор под впечатлением! — Макар обрадовался, что Громов немного взбодрился после своего грустного рассказа. — А что касается папы... — Элек опять стал серьёзным. — То потом, когда он меня нашёл, то был так счастлив, что я жив и здоров, что на радостях сам пошёл к моим родителям и во всём им признался. Сказал, что один во всём виноват, и что они могут прямо тут же заявить в милицию. И ты знаешь, они отнеслись с пониманием. Даже поблагодарили его. Только вот, как я потом понял, — Эл скорбно сдвинул брови, и Макар увидел в его глазах плохо скрываемую обиду, — ими двигало вовсе не великодушие и признательность человеку, спасшему их сына. Я просто был для них чужим. Чужой посторонний мальчик, как две капли воды, похожий на любимого ребёнка, а они вдруг должны его признать за своего и любить. У них не получилось… — Но ведь Серёжа! Серёжа любит тебя… — Это я его люблю… — тихо сказал Элек. Что тут сказать, Макар не знал — тема для них обоих была тяжёлая. О своей болезненной страсти к брату Громов рассказал ему раньше, в тот вечер, когда у них с Элом случился первый раз. О котором, кстати, Макар до сих пор вспоминал со стыдом, а при Эле даже случайно упомянуть о нём боялся — чтобы не травмировать. Хотя Эл и уверял, что давно простил его. Их с Серёжей.

***

Начало своё эта некрасивая история брала довольно давно, ещё в шестом классе. Макар был старше своих одноклассников почти на полтора года, и созрел, что называется, раньше них. А когда созрел, понял, что он, оказывается, уже давно и прочно влюблён в своего лучшего друга Серёжу Сыроежкина. Влюблён, можно сказать, по уши. И вся эта его беготня за ним, эти якобы дружеские тисканья и приставания имеют под собой одну цель — Макар до звёздочек в глазах хотел Сыроежкина трахнуть. Но то ли Серёжа ещё мелкий был — не интересовался такими вещами, то ли сам Гусев его в этом плане не сильно привлекал, но «ухаживания» друга большого энтузиазма у него не вызывали. Макар, понятное дело, расстраивался, страдал, на какое-то время брал себя в руки и домогательства прекращал, не вызывая этим, впрочем, у Серёжи никакой радости, терпел сколько мог, а потом опять принимался за старое. Подкарауливал Сыроежкина в укромных местах, мял его, вяло сопротивляющегося, за задницу, говорил на ухо всякие пошлости, от которых Серёжа краснел и глупо хихикал, и едва сдерживался, чтобы не наброситься на него с поцелуями. Так продолжалось довольно долго, несколько лет. Гусев весь извелся уже, дроча каждый день на светлый образ друга, и даже всерьёз думал, что если так будет и дальше, в какой-то момент он потеряет над собой контроль и просто более мелкого и слабого Сыроежкина изнасилует. И сядет за это в тюрьму. Перспектива оказаться за решеткой, да ещё по такой тяжёлой статье, пугала Макара, но Серёжина задница, исправно являвшаяся ему во снах, постепенно лишала Гусева здравого рассудка. И в какой-то момент Макар с собой не совладал. Зажал посреди бела дня Серёжу на лестнице в их подъезде и не смог заставить себя, как обычно, дать ему шанс вывернуться и сбежать. Скрутил ему за спиной руки, крепко прижал к себе, смотрел, не мигая, на его приоткрытый будто для поцелуя рот, нежную шею, словно ждущую, когда в неё вопьются губами, и тяжело дышал. Запах, тепло и близость любимого и так давно желаемого человека выбили из головы Макара все разумные мысли. Ещё секунда, и он завалит его прямо тут. — Ты… хочешь меня… трахнуть?.. — прошептал Серёжа, который к тому времени уже достаточно подрос и начал соображать что к чему. И этими простыми словами спас себя от изнасилования, а Макара — от тюрьмы. У Макара от звука его голоса в голове немного прояснилось. Он медленно перевёл взгляд с Серёжиной шеи на глаза и… замер. Всё, что он увидел там — только страх, отчаяние и обречённость. Он стал монстром для человека, которого обожал больше жизни. Это ранило его, Серёжу было жаль, но и отпустить его Макар тоже не мог. — Можешь… ты — меня, — еле шевеля пересохшим губами, неожиданно сам для себя, выдал Макар. Серёжа вздрогнул, вытаращил в удивлении глаза и вдруг решительно и даже с напором сказал: — Пойдём! Макар крепко держал его за руку до самой своей квартиры. Втолкнул внутрь и сразу закрыл за собой дверь на ключ. — Обещаю, что не сбегу, — без тени улыбки сказал Сыроежкин. — Если ты обещаешь, что сейчас мне дашь. Макар утвердительно кивнул. О том как всё должно происходить, он знал только теоретически и больше из анекдотов и народного фольклора, чем из серьёзных источников. Хорошо, сообразил, что перед этим делом надо хотя бы подмыться, да банку косметического вазелина с собой из ванной прихватил. Когда вышел из душа, Серёжа ждал его уже в кровати, голый. Смотрел на него голодными глазами и молчал. К Серёже тогда Макар сам так и не притронулся — боялся, что сорвётся от такого, потеряет голову и, наплевав на все свои обещания, трахнет его сам. — Смажься хорошо, ладно? — Макар протянул ему вазелин, а сам забрался на постель и принял коленно-локтевую позу. Когда Серёжа входил, у Макара слёзы на глаза навернулись, настолько больно было. И расслабиться не получалось. Но Серёжа, понятное дело, ничего этого не видел, как и не замечал он судорожно сминающих простынь кулаков своего любовника, его прерывистого дыхания и еле слышных болезненных стонов, которые тот не мог сдерживать, со всей силы вгрызаясь в подушку зубами. Серёжа просто двигался, ритмично и резко, крепко ухватив Макара за бёдра и полностью отдавшись первому в своей жизни полноценному удовольствию. Потом они лежали в обнимку, укрывшись одним одеялом, и Макар наконец-то смог дать волю чувствам. Безумное желание больше не дурманило разум — он нежно гладил прикорнувшего на его груди возлюбленного по спине и плечам, ласково перебирал его волосы, путаясь пальцами в отросших кудрях, осторожно целовал его лоб и прикрытые веки. Макар был счастлив. Серёжин страх прошёл абсолютно. В объятиях друга он выглядел вполне довольным, удовлетворённо улыбался, тёрся щекой о его грудь и даже сам лез целоваться. А потом сказал: — А можно ещё? Пожалуйста!.. И Макар дал ещё. А потом ещё раз и ещё — плюнув на ноющую боль в заднице и собственное желание оказаться сверху. Вот так их с Серёжей дружба и вышла на новый уровень, впрочем, только дружбой от этого быть не перестав. После уроков, если у Гусева не было тренировки, они шли к нему домой и там… Там Макар любил своего обожаемого Серёжу, а Серёжа просто приятно проводил время. Про любовь Гусев не заикался — не видел смысла. Серёже нужна была прежде всего физическая разрядка, а все его романтические устремления, по крайней мере на словах, были направлены на девушек. С одной из них, Майей Светловой, он даже вроде как встречался — во всяком случае все считали их парой. Макар злился от этого факта и ревновал, но виду старался не показывать. Единственное, стал больше наседать на Серёжу с уговорами, что неплохо бы не только зад лучшего друга пользовать, но и свой подставлять. Хотя бы иногда. И в какой-то момент так достал его, что Сыроежкин согласился. — Ладно, Гусь, — сказал он. — Тебе, конечно, тоже надо сверху попробовать. Настоящим мужиком себя почувствовать. И раз уж тебя только такая жопа возбуждает, — Сыроежкин хитро подмигнул Макару и в подтверждение своих слов хлопнул себя по заду, — то я тебе это организую. Зуб даю! Чего там надо организовывать, Макар так и не понял. Вроде, вот — душ, вот — клизма, вот — вазелин, а вот — член, который в присутствии этой задницы по стойке смирно стоит. Чего тут ещё мудрить и выдумывать надо? Но подождать, пока Серёжа сам готов будет, согласился. Всё таки в одном был Сыроежкин прав — его только такая задница и привлекала. Ну не старичков же вроде Васильева и Таратара, с которыми Макар тогда уже во всю путался, ему трахать? Или Вовку, рядом с которым он сам по какой-то необъяснимой причине вообще терял не то что мужской — человеческий облик, превращаясь в безвольную течную сучку? Но Серёжа не был бы Серёжей, если бы не попытался увильнуть от выполнения своего обещания и подставить вместо себя кого-нибудь другого. Например, Электроника.