Киндер-сюрприз

      Дело было уже в десятом классе, на осенних каникулах. Погода стояла унылая, никаких интересных занятий не находилось, и Серёжа возьми да и предложи: — У меня тут бутылка Мартини образовалась, большая. Батя когда-то из рейса привёз и забыл. Давайте на троих раздавим? — Чё там пить-то? — удивился Гусев. — Я её один без проблем уговорю. А с тобой вообще не замечу. Кого ты ещё позвать хочешь? — Эла, конечно! — со знанием дела сказал Сыроежкин. — Его профессор в чёрном теле, можно сказать, держит — только бокал шампанского на Новый год и на Днюху позволяет. — Нехорошо как-то Эла спаивать, — усомнился Макар. — Раз он непривычный, ему плохо стать может. — Ему хорошо будет! — подмигнул Серёжа. — И потом, надо же когда-то привыкать! Да ты не бойся, всё путём будет — сам же говоришь, что там пить нечего! Собраться решили как обычно у Макара — благо родители его приходили поздно. Серёжа притащил свой вермут, и ровно в назначенное время пришёл Эл. На Мартини Элек сначала косился с опаской и пить не очень хотел, но Серёжа его уговорил. Он вообще, как давно отметил себе Макар, на Громова действовал странно — Эл, будучи очень неглупым и уверенным в себе человеком, на Сыроежкина смотрел с нескрываемым обожанием и будто бы был готов, не раздумывая, ввязаться в любую его авантюру. Он и держался всё время рядом с ним, льнул к нему, как ласковый телёнок к мамке. Бутылка, как и предполагал Макар, закончилась быстро, Эл действительно опьянел не сильно, но вид имел расслабленный и счастливый — улёгся на диван, положив голову на колени своему близнецу, и, в блаженстве прикрыв глаза, что-то тихо мурлыкал себе под нос. Макар даже не ревновал — настолько умильная была картина. Серёжа лениво зарывался пальцами Громову в волосы, перебирая светлые локоны, а потом вдруг бросил хитрый взгляд на Макара и спросил. Эла: — Эл, а Эл, сделаешь для меня одну вещь? — Какую вещь? — всё так же не открывая глаз, спросил Элек с улыбкой. — Несложную. Думаю, тебе это даже понравится. — Да? А что же я должен сделать? — оживился Элек, сел и с интересом уставился на Серёжу. — Это что-то хорошее? Или тебя надо опять где-нибудь подменить? — Хорошее! — закивал Сыроежкин. — Ну и подменить меня тоже надо. Да. — А что же ты сам тогда это не сделаешь? — удивился Эл. — Не могу… — картинно вздохнул Серёжа и опустил голову. — Вот просто не могу, и всё. — Ну так не делай! — засмеялся Элек. — Не могу не делать. Я обещал. А обещания выполнять надо. — Ладно, — Эл ласково улыбнулся ему. — Я помогу тебе, сделаю, что скажешь. Только вот опять обманывать людей мне бы не хотелось. — Обманывать не надо! — Серёжа энергично замотал головой. — Всё честно, Эл! Лишь бы ты согласился! — Да согласен я, согласен! — успокоил его Элек. — Говори что нужно делать. — Я хочу, чтобы ты дал Макару… — вкрадчиво сказал Серёжа. — Сейчас. Макар вздрогнул от неожиданности. И от наглости своего возлюбленного. Что за дурацкая затея! А потом он посмотрел на Эла… — Ч...то?.. — Улыбка медленно сползла с его лица. — Что значит… «дал» Макару, Серёжа? — Займись с ним любовью, Эл. Так, чтобы он был сверху. — Любовью?.. — прошептал Элек. Макару показалось, что он даже дышать стал с трудом. — Как… любовью?.. Вы что… с ним... — он перевёл взгляд на Макара, и у Макара от этого взгляда невольно сжалось сердце, — вы с ним… любите друг друга? — Да ну, какая любовь, Эл?! — фыркнул Сыроежкин, и вот тут уже стало не по себе Макару. — Просто трахаемся иногда. Знаешь, для здоровья полезно. Когда девчонки нет. Ну, всяко лучше, чем самому дрочить, подумай! — И ты… вы… с ним… да? — Элек чуть не плакал, но Серёжа будто и не замечал ничего. — А как же... Майя? — Майке об этом знать не надо. — Серёжа приложил палец к губам. — Не так поймёт. И потом, с ней я так не могу — вдруг залетит? А нам же учиться ещё, в институт поступать. Вот Гусь мне и даёт изредка, чисто по дружбе. Макар от такого наглого вранья сжал зубы, чтобы не высказать зарвавшемуся любовнику всё, что он об этом думает. — Но это ж несправедливо, если он всё время только сам подставляться будет, — продолжил заливать Сыроежкин. — Правда, Эл? Эл, не произнеся ни звука, медленно кивнул. — Вот! А ему ж тоже надо сверху, хоть раз! Мужчиной себя почувствовать!.. Эл опять так же заторможенно кивнул. — И я ему обещал дать. Потому что его, видите ли, только моя задница прельщает. Макар тихо скрипнул зубами, и Серёжа метнул на него испуганный взгляд. — Только я не могу, Эл, — проныл он жалобно. — Ну никак мне! Не переступить через себя! Я… боюсь, короче. Что не смогу потом... сам. — А ты не сможешь? Это что-то нарушит в твоём организме? — тут же забыв про своё замешательство, испугался за близнеца Эл. — Нет, в организме — ничего! — горячо заверил его Сыроежкин. — Это… это чисто психологическое. Вот тут Макар ему поверил. Серёже было западло подставлять свой зад. Прямо он этого никогда не говорил, но, зная Сыроежкиных-старших, скорее всего именно так и думал. Папаша его придавал огромное значение успеху у женщин — не столько даже для себя, тут на страже Серёжина мать была, сколько для сына. У Серёжи, по мнению его предков, обязательно должна была быть девушка. Лучше не одна. В койку к ним его, разумеется, никто прямо сейчас не гнал, даже наоборот, воздержание до окончания школы весьма приветствовалось, но жаждущие его благосклонности девушки должны были стать незаменимым атрибутом подтверждения Серёжиной мужественности. Понятно, что на таких раскладах, сама возможность лечь под другого парня для Сыроеги представлялась невообразимым кошмаром и вообще концом света. Короче, Сыроежкин банально боялся стать «пидором». — Сделаешь это для меня, Эл? Серёжа с такой мольбой и надеждой смотрел на близнеца, что у Макара не осталось никаких сомнений — Эл согласится. Странное, смешанное со стыдом и горечью ликование охватило тогда Гусева, похоть застила глаза, и робкий голос совести, тихо шепчущий, что Элу-то всё это не надо, что вот он-то как раз и будет переступать через себя в угоду Серёже, что стоит сейчас же прекратить этот фарс, а Сыроежкина пристыдить как следует за глупую выходку, просто не был услышан. — Это приятно, Эл. Обещаю, тебе понравится! — хрипло сказал Макар, уже с нескрываемым вожделением разглядывая тело, точь-в-точь такое же как то, что он так давно желал, и которое всего через несколько минут будет в полном его распоряжении. — Слышишь — приятно! Уж Гусь-то знает что говорит! — принялся подбадривать Элека Сыроежкин. — Я ж его столько раз! И ему ещё мало бывает!.. Ну как, Эл, ты согласен? — Согласен… — Эл растерянно посмотрел на Серёжу, потом на Макара и, стараясь скрыть неловкость, спросил: — А что я должен делать? — Для начала — перестать бояться! — радостно засмеялся Серёжа. — Если что — я рядом буду и прослежу, чтобы ничего такого… Да ничего такого и не будет! Правда, Гусь? — Я аккуратно, — сказал Макар и нахмурился: то есть Серёжа собирается стоять рядом и смотреть?! Эла, как ни странно, этот момент не смутил или он не понял его. Он внимательно выслушал Серёжины наставления о том, как надо готовиться, и ушёл в ванну. — Ловко я, правда? — едва Громов вышел из комнаты, самодовольно улыбаясь, подмигнул Макару Серёжа. — Говорил же, что всё организую! Вот тебе «моя» задница — бери пользуйся, трахай сколько влезет! — А присутствовать ты зачем собрался? А, Сыроега? Думаешь, без тебя не справимся? — Я хочу видеть, как ты меня трахаешь, Гусь! Неужели не понятно?! — Серёжины глаза блеснули жадным и зловещим огоньком, а губы исказились в кривой плотоядной улыбке. — Ну смотри, извращенец! — усмехнулся Макар. Покосился на дверь ванной, откуда ещё доносился шум воды, обхватил рукой Серёжин подбородок и, не давая шанса отстраниться, впился в его губы жёстким поцелуем. — Погоди, — отдышавшись, сказал Серёжа, — сейчас оторвёшься! — Сам при этом положил руку ему на пах и сжал через штаны член. — Только не кончи слишком быстро! Эл вышел из ванной застёгнутым на все пуговицы. Прошёл в комнату, остановился посредине, нервно оглядываясь и кусая губы, спросил: — Где мы… будем? — Тут, это моя комната, — стараясь быть спокойным, ответил Макар. — Иди сюда. Не бойся… Элек кивнул, мол, всё хорошо, он и не думал бояться, и сел на диван, ближе к Макару. С минуту, наверное, Макар просто глядел на него — на его лицо, губы, глаза, линию подбородка, шею, ключицы — один-в-один Серёжа, только без своих ужимок, лукавства и озорного блеска в глазах. Он перевёл взгляд на Сыроежкина — тот молча смотрел на них — с любопытством и немного настороженно. Макар приблизил свои губы к губам Эла, нежно обхватил ладонью его шею, поглаживая большим пальцем щёку, и легко поцеловал в уголок рта. Потом ещё и ещё — скулы, прикрытые веки, лоб, кончик носа, нижняя челюсть, шея… И вернулся к губам. Больше он не осторожничал — целовал порывисто, даже грубо, глубоко забирался языком ему в рот, прикусывал то одну губу, то другую и крепко, обеими руками держал его голову, не позволяя перевести дух. Эл широко раскрывал рот, пытаясь подстроиться под его движения, шумно дышал носом и невпопад двигал челюстью — целоваться он не умел. Когда Громов чуть осмелел и сам обнял его, у Макара буквально сорвало крышу — он повалил Эла на диван, навалившись всем телом, и стал мять, ласкать его без всякой нежности, с одной лишь страстью, сжимая до будущих синяков и вполне настоящей боли всё, до чего мог дотянуться. Одежда — такая нелепая и досадная преграда, она единственная лежала на пути между его губами и руками и сводящим с ума телом. От неё Макар избавился за секунды, просто содрав с Эла рубашку и джинсы. Треск рвущейся ткани, звук катящихся по полу пуговиц — всё это мелькнуло где-то на периферии его сознания и тут же исчезло. Перед ним, голый и беззащитный, с разведёнными ногами, налитым членом, и глазами, полными смешанного со страхом вожделения, лежал… Кто? Макар в ту минуту не смог бы при всём желании назвать его имя или хоть как-то определить человека, которого до умопомрачения хотел сделать своим. Не отрывая взгляда от его тела, Гусев в два счёта разделся сам и опять набросился на Эла. Болезненные ласки, укусы, засосы на нежной коже, случайные царапины и натёртости — казалось, Эл терпел всё. А может, действительно получал удовольствие — Макар не знал этого, и не хотел знать. Главное, партнёр был податлив и мягок, позволял ему всё и не сопротивлялся. Когда Эл жалобно заскулил, Макар с ужасом понял, что пытается войти так, на сухую. — Что ж ты делаешь, изверг?! — раздался над ухом знакомый голос, больше взбудораженный, чем сердитый, и в руку Макару буквально силой впихнули банку с вазелином. — А? — с трудом соображая от охватившего его любовного дурмана, только и сказал Гусев. Перевёл взгляд на Серёжу — тот деловито пытался вытащить из-под него близнеца и поставить «раком». — Нет! Не трогай его! — остановил его Макар. — Эл, лежи как лежал! — приказал он Громову, и тот замер. — Подхвати себя под коленями. — Потом снова Серёже: — Я должен видеть его лицо. Твоё… лицо. Серёжа согласно кивнул и отошёл от них, встал как вкопанный неподалёку, так и не спуская глаз с обоих. — Эл, расслабься, ты не пускаешь меня! — Макар терял терпение — Громов кивал в знак согласия, но при каждой попытке сжимался так, что он боялся причинить ему травму. — Ну же, Эл! Вдохни и медленно выдыхай! Наверное, Макару не следовало торопиться — следовало дольше растягивать, больше ласкать, быть нежным и чутким. Но он просто не мог — ему казалось, он взорвётся, если как можно скорее не окажется внутри. А когда это произошло, он уже себе не принадлежал — им словно управляла неведомая внешняя сила, заставляя двигаться, двигаться, двигаться… Удовольствие, которого раньше он никогда не испытывал, целиком охватило его. Оно росло с каждой фрикцией, не позволяя отвлекаться на всякую ерунду вроде слёз и сдавленных стонов того, чье тело он полностью подчинил своей похоти. Эл лежал на спине с закинутыми Макару на плечи ногами, до крови кусал себе губы и, похоже, прилагал немалые усилия, чтобы не стонать в голос. Из уголков его зажмуренных глаз тонкой струйкой на обивку дивана стекали слёзы. Ему было больно, очень, Макар видел это, но покорность, с которой отдавался ему Громов, и то как он игнорировал ради него собственную боль, сводили с ума. Эла била крупная дрожь — он боролся с собой, желая уйти от слишком резких, причиняющих страдания толчков, и одновременно не позволял себе этого. — Смотри на меня! — задыхаясь в предчувствии финала, скомандовал Макар. Кончая, он хотел видеть глаза человека, ставшего его личным наваждением, видеть принадлежность себе того, кто играючи забрал его сердце, разбил, но даже эти жалкие осколки возвращать отказался. Эл распахнул слипшиеся веки, взглянул Макару в глаза, и в этот момент Макар окончательно осознал — это не Серёжа и ничего общего с ним не имеет. А сам он только изнасиловал человека. Он поднял голову, стараясь не смотреть, не видеть того, кем так грубо и цинично воспользовался, осторожно покинул его тело и лишь потом увидел Серёжу. Совершенно невменяемый от возбуждения, тот стоял в паре метров от них и остервенело себе дрочил. — Сходи к себе, принеси ему другую рубашку, — сказал Макар, легонько тронув Сыроежкина за плечо, когда тот уже кончил. — Эту я ему, кажется, порвал. А потом приведи его в порядок, — кивнул он в сторону Эла. Серёжа сказал «ага» и побежал в свою квартиру. А Макар подошёл к Громову — тот всё так же лежал, не мигая вперившись в потолок, и тихонько всхлипывал — и накрыл его пледом. Затем оделся сам, поднял с пола громовскую рубашку, подобрал все оторванные пуговицы и аккуратно положил всё себе на стол. Вскоре вернулся Сыроежкин с новой одеждой и занялся приведением близнеца в божеский вид. Макар смотрел на всё это издали — к Элеку не подходил и не разговаривал с ним. Но потом, когда Громов собрался уходить, сказал: — Я провожу тебя домой, Эл. Эл от звука его голоса нервно повёл головой, но, как ни странно, согласился. — Если тебе не трудно… — тихо сказал он. — Всё хорошо, Элек? — озабоченно и, как подумалось Макару, совершенно искренне поинтересовался Серёжа. — Ты… не сердишься на нас? — Всё хорошо. Не сержусь, — Эл попытался улыбнуться. — Пойдём, Макар. На улице Макар долго молчал — не знал, как к разговору подступиться. Все возможные оправдания казались жалкими и бессмысленными, слова о раскаянии и сожалении — фальшивкой, а заверения на будущее — издевательством. Но Эл шёл рядом — грустный, потрёпанный, совсем немного испуганный — изредка поглядывал на него без всякой обиды и осуждения и тихо вздыхал. — Прости, — не выдержал наконец Макар. — Прости меня, Эл. Если сможешь, конечно. Гусев сказал это без всякой надежды, даже не осмеливаясь поднять на Громова глаза. Сказал лишь потому, что молчать больше не получалось — сожаление переполняло его. — Ладно, — немного погодя, — ответил Элек. — Прощаю. Хотя… откровенно говоря, за что? Я же сам согласился. Ты, в общем-то, ни в чём не виноват. — Ты не знал, на что соглашаешься. — Догадывался — не маленький… — вздохнул Эл. — Ты не хотел, я это видел. Я должен был остановиться. — Я хотел… сначала хотел. А потом… — Зачем ты пытаешься оправдать меня, Эл — перебил его Макар. — Ты слишком добрый, так нельзя! — Я не добрый! — Эл вдруг повысил голос. — Просто… Макар, ты не понимаешь! — он резко остановился и схватил его за плечо. — Если я не буду оправдывать тебя, признаю что ты сделал плохо… Это ведь будет означать, что Серёжа поступил точно так же! И… как мне с этим жить, Макар? — Эл тяжело сглотнул и часто заморгал. — Скажи, как?.. Я ведь так люблю его… Он для меня — всё. И он предал меня. Просто использовал. Опять. Макар не знал что сказать на это. Громов был прав — они оба поступили с ним подло. — Эл, прости… — Гусев опустил глаза. — Если бы можно было всё вернуть назад… — Я и прощаю! — с жаром ответил Эл. — Прощаю! Вас обоих. А назад... не надо. Пусть хоть что-то было, чем вообще ничего. — Как не надо? Ты о чём, Элек? — Макар набрался храбрости и легко дотронулся до его плеча, заглянул в глаза. Неужели его разум не выдержал пережитого?!. — Я люблю его… — еле слышно повторил Элек. — Не как брат люблю. А так… как ты, наверное. Влюбился, когда мы познакомились только, на той самой помойке. С первого взгляда, можно сказать. Сначала переживал очень, что как же так — парень же, да ещё такой же как я. Бороться пытался с чувствами этими, подавлять… Потом плюнул — ну, думаю, люблю и люблю, значит, судьба такая. Только мне мало оказалось, любить его просто так. — Элек печально вздохнул. — Я его всего хотел. Даже поцеловать несколько раз пытался. — А он? — стараясь не показать волнение, спросил Макар. Кажется, вот он — его настоящий соперник. Никакая не Майка! — Он? «Эл, ты что, чокнулся что ли? Совсем не соображаешь? Мы же — братья!» — грустно передразнил Сыроежкина Громов. — Только мне всё равно — братья, не братья. Я с ума по нему схожу. А тут выясняется, что вы с ним… — он понурил голову и опустил плечи. — Ну, если тебя это утешит, то меня он тоже не любит, — решился на признание и Макар. — Только трахает. — Хотя бы трахает… — с горькой мечтательностью произнёс Элек. — Мне и этого не светит. А потом выдал такое, о чём Макар даже и подумать до этого момента не мог. — Я поэтому и уцепился за его предложение, и тебя не остановил. Я в некотором смысле трахался сейчас с ним. Нет, я не представлял вместо тебя Серёжу, ты не думай! — к ещё большему гусевскому удивлению принялся вдруг оправдываться Громов. — Это было бы нечестно. Я о другом. Он ведь видел меня голым, видел, как я целуюсь, как реагирую на ласки, как… в меня входит член. И я знаю, это заводило его, он дрочил. Вот так вот мы с ним и... Громов невесело улыбнулся, а Макару стало так его жаль, что он, забыв все свои муки совести обнял его, поцеловал в висок, благо уже темно было и прохожих им не попадалось, и сказал: — У тебя был ужасный первый раз, Элек. И я бы очень хотел как-нибудь исправить это. Хочу доставить тебе удовольствие, показать, что секс — это на самом деле здорово! И ты был бы сверху. Макар обалдел от собственной наглости — буквально полчаса назад практически изнасиловал его, а теперь предлагает потрахаться опять! Сейчас Громов в резкой форме пошлёт его на хуй. Но Громов не послал. — Я бы хотел, — сказал он с явным интересом. — Но… тогда же будет больно тебе? — Нет, что ты! — усиленно замотал головой Макар. — Мне не будет, я привычный. Мне понравится. — Тогда… — Элек немного оживился. — Я подумаю и скажу тебе завтра. Хорошо? — Хорошо, — кивнул Макар. — Подумай. Если откажешься, я пойму. Не хочу на тебя давить. Наоборот, хочу, чтоб тебе хорошо было. Что бы ты ни решил. Дома Макар первым делом взялся за починку громовской рубашки. Полночи просидел, пришивал обратно пуговицы и заделывал огромную дыру на пройме — вроде ничего так получилось. Потом рубашку постирал и погладил. И в пакет убрал — чтобы уж совсем в приличном виде владельцу вещь возвращать. А утром позвонил Элеку, предложил подвезти рубашку к дому. Тот удивился, поблагодарил, но от предложения отказался. — Я сам к тебе приеду, Макар. Я подумал, что мне очень интересно, как это — заниматься сексом по-настоящему, чтобы только приятно было. И я хочу себе самый лучший первый раз. Тот — не считается. И действительно приехал. Вот тут уж Макар старался, как мог — ублажал Громова, не хуже любимой наложницы в гареме самого падишаха. Эл доволен остался — лежал под конец в позе морской звезды — без сил, но совершенно счастливый, улыбался, будто в лотерею выиграл. А потом глубокомысленно изрёк: «Трахаться — это действительно круто! Жаль только, я бесплоден». И спросил, может ли он рассчитывать на «продолжение банкета». Хотя бы иногда. Макар, ясное дело, согласился — ему такое только в радость. А слова о бесплодии он тогда мимо ушей пропустил — не понял к чему это. Разве что посмеялся про себя: плодовитый киборг — это ж настоящий кошмар для человечества. Роботы делают новых людей!

***

— Так что спокойно сдавай экзамены, Макар, получай аттестат и ни о чём не волнуйся, — сказал Громов после небольшой паузы. — Как только документы будут у нас на руках, мы уезжаем. Билеты я постараюсь взять заранее. — Эл, спасибо тебе большое, но… — Макар смутился: Громов готов был решить большую часть его проблем за просто так. Слишком хорошо, чтобы быть правдой. — Не отказывайся, тебе одному не справиться, — не дал ему договорить Элек. — И не думай, что что-то должен мне. Я не бескорыстен, я говорил. — А в чём же твоя выгода? Я, правда, не понимаю… один геморрой и ничего хорошего! — развёл руками Макар. — Думаю, ты этого и не поймёшь до конца, — вздохнул Громов. — И хорошо на самом деле — чтобы понять, надо оказаться в моей шкуре. А этого я и врагу не пожелаю, не то что тебе. Но всё же постараюсь объяснить, — Элек опять взялся за его руку и принялся перебирать пальцы. — Я хочу успеть прожить жизнь обычного полноценного человека. Работать, семью завести. Ну, с работой поторопиться не получиться — нужно выучиться ещё. Я же в науку хочу… А семья… Мне она, даже будь я полностью здоров, не светила бы — не могу я с девушками. Никак они меня не привлекают. И может быть я бы и не переживал сейчас из-за этого — в семнадцать лет о детях думать странно. Но мне приходится учитывать перспективу — когда мне действительно захочется детей, лет в двадцать пять или тридцать… скорее всего будет слишком поздно искать варианты как решить мою проблему. У меня может не остаться времени, чтобы успеть вырастить ребёнка. Ну… если в принципе удастся его как-то усыновить. Вот… А тут ты — беременный омега, в сложном положении. Которому одному, без поддержки ребенка не вытянуть. Грех не воспользоваться же. — Эл, я… — Макар глубоко вдохнул — выход из тупика, который Громов буквально принёс ему на блюдечке, был практически чудом, и отказываться от него было трудно. Но необходимо. — Я не имею права принимать твоё предложение. Это лучшее, что могло бы случиться со мной, но я не могу тебя обманывать. Хотя и очень хочется. — Что такое, Макар? — испуганно посмотрел на него Элек, до боли стаскивая его пальцы. — Я чего-то не знаю? — Не знаешь. — Макар внезапно почувствовал себя очень виноватым — ведь он не может исполнить заветное желание своего друга. Хотя, по большому счёту, сам находился в не менее плачевном положении. — Омеги практически никогда не рожают жизнеспособное потомство. Элек побледнел. Брови скорбно поднялись, в глазах блеснули слёзы, губы дёрнулись в немом крике: «Почему?!.» — Мы — атавизм, Эл. Тупиковая ветвь эволюции… Я не знаю, как сказать правильно. — Макар тяжело сглотнул. — За всю послевоенную историю наблюдений, никто из детей, рождённых омегами, не прожил больше двух лет. Меня предупредили об этом сразу, как только я встал на учёт в консультацию. Чтобы я успел свыкнуться с мыслью. А ещё, — его губы сами, против воли растянулись в дурацкой виноватой улыбке, — омежьи младенцы не похожи на людей. — А… на кого они п-похожи? — всхлипнув, спросил Элек. — Не знаю… На маленьких дракончиков… или птенцов… Если верить иллюстрациям в учебнике по акушерству для омег, который мне показывали, — сказал Макар. — У тех, кто живёт дольше, начинают появляться человеческие черты. Так что прости, — опустил голову Макар, — со мной у тебя ни семьи, ни детей не получится. Я поеду один. И может быть даже потом перееду куда-нибудь ещё. Страна большая. — Но ты ведь не веришь в это! — с неожиданным напором сказал Эл. — Я же вижу, пусть ты прямо и не говоришь. Ты собираешь деньги, думаешь как устроишься, как будешь с ребёнком, представляешь, как тебе будет тяжело ухаживать за ним и работать. Ты разругался с Серёжей, когда он потребовал от тебя прервать беременность, обиделся на родителей, которые отказались тебе помочь, настолько, что не хочешь с ними общаться и дальше. Ты планируешь своё будущее, и там есть он, этот ребёнок! И никакие это не два года. Это вся твоя жизнь, это вечность, которую ты желаешь! — Эл... — у Макара дрогнул голос, — есть статистика. И она такая, какая есть. Я ничего не могу с ней поделать. Как бы ни хотел. Тебе показалось на счёт будущего, Эл. Речь всего лишь о двух годах. Максимум. Просто я не хочу, как другие омеги, оставлять его там… в этом центре. Хочу забрать домой. А для этого у меня должен быть дом. И подходящая работа. — Ладно, — Громов достал носовой платок, высморкался и деловым, не терпящим возражений тоном, сказал: — По большому счёту это ничего не меняет. Я еду с тобой и помогаю тебе с ребёнком. И ты записываешь его на меня — это тоже не обсуждается. Мы воспитываем его вместе. Столько, сколько нам отмерено. Всё. — Он встал и подал руку Макару, которому подняться было не так просто. — Иди, занимайся, готовься к экзаменам и потихоньку собирай вещи. Мы здесь не задержимся. — Эл, подожди! — попытался достучаться до его здравого смысла Макар. — Ты отдаёшь себе отчёт, что собираешься нянчиться с неведомой зверюшкой, которая тебе даже... даже никто? Которая не протянет, возможно, и полугода? Менять ради этого вуз, тратить своё время, силы, деньги, которых своих у тебя тоже в общем-то нет? Ради чего такие жертвы, Эл?! — Макар, ты забыл кто я? — в упор посмотрел на него Громов, и Гусеву стало не по себе под его взглядом. — Я по сути такая же «неведомая зверюшка», как ты правильно выразился. Которой по случайному стечению обстоятельств повезло выжить и стать человеком. И теперь я окончательно убедился, что не ошибаюсь. Это, — он приложил ладонь к его животу, — мой ребёнок. — А Серёжа? Ты же будешь скучать по нему, если уедешь… — решился напомнить про близнеца Макар. — Буду, — спокойно сказал Элек. — Но это неважно.