Киндер-сюрприз

      Профессор Громов расщедрился настолько, что Элек смог выкупить всё купе. И то, купе — только потому что спальные вагоны были все уже разобраны, иначе ехали бы в СВ. «Тебе сейчас лишнее внимание ни к чему», — объяснил Макару свой широкий жест Элек. А на счёт участия профессора сказал: «Папа меня понимает, как никто другой. Он считает, что я поступаю правильно». Макар так не считал, но указывать обеспеченному профессору, как распоряжаться своими деньгами, ясное дело, не мог. Элеку пришла в голову блажь, очень выгодная Макару блажь, и всё что он как честный человек мог в такой ситуации сделать — не наглеть и постараться доставлять семье Громовых как можно меньше хлопот. А это, в свою очередь, легко сказать и трудно сделать — Элек забронировал им гостиницу, пока они не смогут найти себе подходящее съёмное жильё. — Я всё равно не стал бы жить в общежитии, — принялся увещевать его Элек, когда Макар в который раз заикнулся о том, что жить полностью за счёт Эла и его отца неправильно и, возможно, ему действительно стоит лечь в больницу. На гособеспечение. — У нас есть возможность жить на квартире — глупо этим не пользоваться! Поищем ближе к твоему перинатальному центру, чтобы тебе было удобно посещать дневной стационар. — Из-за меня тебе придётся оплачивать более дорогое жильё — с двумя комнатами. Я не согласен, — попробовал возразить Макар. — Если тебе так будет спокойнее, я поищу такую же квартирку, как если бы снимал один, — заверил его Эл. — Но тебе будет тесно… — Мне — нет. Если только тебе. — Мне не будет! Точно! — Ну, вот и хорошо, — устало кивнул Эл и отвернулся к стенке — первые сутки пути были почти позади. Макару не спалось. Он вообще в поездах спал плохо, а тут ещё и живот мешал, и мысли всякие в голову лезли. Он чувствовал себя обузой — бесполезным балластом, который по доброте душевной (что бы он там ни говорил) взвалил на себя Эл. Перед которым к тому же он был виноват выше ушей. Немного успокоился Макар только когда обнаружил себя сидящим на койке у Эла. Тот, как и положено человеку с чистой совестью и благородными мыслями, мирно и крепко спал — ни стук колёс, ни возня Макара рядом ему не мешали. Сидеть, притулившись в углу между стенкой и дверью, подобрав ноги так, чтобы не тревожить Громова и в то же время касаться его, как ни странно показалось Макару удобным, по крайней мере стало удобнее, чем лежать одному на своём месте. И он решил так посидеть ещё немного, пока совсем не захочется спать и не настанет пора возвращаться к себе. Первое, что увидел Макар, когда открыл глаза, было лицо Эла. Он лежал на боку рядом, обнимал его одной рукой и внимательно на него смотрел. — Привет… — Эл улыбнулся, но не радостно, вымученно. — Чёрт, прости, Эл! — Макар резко сел на постели — аж голова закружилась, и принялся неумело оправдываться: — Я правда не хотел… думал, присяду, раз не спится… и вот заснул. Ты бы разбудил или сам на моё место пошёл бы, а? А то мучился, наверное, так-то… на одном боку всю ночь. Эл ничего не ответил — сел рядом и просто его обнял, положив подбородок ему на плечо. Макар его мысленно поблагодарил — что не стал словами озвучивать очевидное: Элу было просто его жаль. Номер в гостинице был двухместный, но Элек, как заселились, сдвинул кровати рядом — сказал, что нечего друг перед другом друзей изображать, мы, мол, семья, и спать теперь всегда вместе будем. Ну, семья так семья — Макар спорить не стал, правда, какой вклад в их ячейку общества в таком случае может внести он сам, не придумал. Разве что предложить Элу оплатить гостиницу. Эл это предложение с ходу отверг, но объяснил тем, что никаких «твоих» и «моих» денег у них теперь тоже нет, а есть общий бюджет, который… тут же поручил вести Макару. Примерить на себя образ классической домохозяйки для Гусева никогда не было мечтой его жизни, он вообще о возможности такой перспективы для себя не подозревал, а тут раз — получи и распишись! Только передника в горошек для полного сходства не хватает. Поэтому, пусть пока и без передника, в старой футболке и вытянутых трениках, Макар занялся решением бытовых вопросов. Во-первых, арендовал у администратора электрическую плитку и кастрюлю, благо в номерах разрешалось готовить, и здорово экономил на обедах и ужинах — в стоимость номера был включён только завтрак. Ходил в ближайший магазин и покупал там продукты, все расходы аккуратно записывал в тетрадь — раз уж бюджет в его ведении. Эл, надо сказать, в номере практически не появлялся — с утра уходил в местную библиотеку готовиться к поступлению и забегал днём на полчаса на обед. Параллельно ездил по адресам потенциальных арендодателей смотреть квартиры. Где он их брал, Макар толком не понял, Эл сказал про какую-то женщину, телефон которой дал ему папа — она, мол, знает. Возвращался Эл уже под вечер — уставший и вполне довольный, ужинал и почти сразу вырубался. Свой визит в перинатальный центр Макар под любым предлогом откладывал. До первого этапа родов оставалось всего несколько недель, и тянуть по идее было нельзя, но чем ближе подходил срок, тем больше паниковал Гусев при мысли о больнице. Сколько бы так длилось и чем бы всё закончилось — неизвестно, но в один прекрасный день Громов сказал: — Завтра утром мы переезжаем — я нашёл квартиру. И завтра же мы идём в твой центр. Макар попробовал было возразить, что вполне может сходить туда сам, и вскоре так и собирается сделать, и вообще на новом месте ещё устроиться надо, а у Эла вот-вот вступительные… Эл, однако, эти его отговорки сразу пресёк: — Мы идём завтра. Не спорь и ничего не бойся. Гусеву стало стыдно. Потому что он действительно боялся. С того самого момента, как они сошли с поезда, страх не только не покидал его, напротив, он рос. Никогда до того не бывший трусом, Макар начал бояться любой ерунды — чужих взглядов на собственный неприлично выпирающий огромный живот; того, что на улице станет плохо, и он прямо там же и умрёт, потому что ему никто не поможет (а чем тут вообще можно помочь?); больницы, в которой с ним непременно сделают нечто ужасное; яркого света, в котором он особенно заметен, а значит — уязвим; громких звуков, буквально вопящих о надвигающейся опасности и заставляющих судорожно искать укрытия. Одним словом — всего. В связи с этим, гостиницу Макар старался не покидать. Элу, который каждое утро перед уходом напоминал ему, что в его положении надо больше гулять и дышать свежим воздухом, Макар врал, что регулярно ходит в парк и там сидит на скамейке или медленно ходит по дорожкам. На самом же деле всё, что он мог — с трудом заставить себя выбежать в соседний магазин за продуктами. И то не каждый день. Всё остальное время, управившись с бытовыми делами, Гусев сидел в номере. Плотно задвигал шторы, гасил свет, закрывал дверь на ключ и забирался в постель. Телевизор не включал, газеты и книжки, которые зачем-то взял ему Эл в библиотеке, не читал. Пребывал в каком-то странном оцепенении — не дремал и не бодрствовал и, кажется, ни о чём даже не думал. Последнюю ночь перед переездом Макар провёл беспокойно — завтра идти сдаваться в это ужасное место! А что если ему откажут в дневном стационаре и заставят лечь? И он будет там совершенно один, без Эла? Он и так в принципе целые дни проводил один, но это было совершенно не то одиночество, которого он боялся. Макар не хотел быть один среди чужих людей, на виду, при ярком свете, каждую секунду не знать, чего ожидать от них, а ночью не иметь возможности прикоснуться к кому-нибудь родному и близкому. Макар взял руку Громова, вырубившегося от усталости, едва его голова коснулась подушки, и положил его ладонь себе на живот. Так стало немного спокойнее. Квартиру Макар даже рассмотреть толком не успел — они закинули туда свои вещи, взяли документы и пешком пошли в перинатальный центр. Дорога заняла всего пятнадцать минут, тут Макар вынужден был признать, что Элек действительно постарался — не зря столько вариантов забраковал под предлогом, что далеко. И, наверное, они дошли бы быстрее, если бы у Макара не кружилась голова, не дрожали бы от волнения колени и он бы не останавливался каждые сто метров передохнуть. Эл его не подгонял, терпеливо шёл рядом, ждал, когда ему требовался отдых, и всё время держал за руку. Он вообще к удивлению Макара ни капли не смущался — вёл за ручку здоровенного пузатого парня и плевать хотел на то, что подумают о них прохожие. Самому Гусеву хотелось провалиться сквозь землю. Медицинское учреждение с громким названием «Всесоюзный перинатальный центр второго вида Академии медицинских наук СССР» представляло собой невзрачное серое здание в два этажа высотой, расположенное в глубине сквера на какой-то глухой улочке. О том, что это больница, кроме как по наличию таблички на дверях, догадаться было нельзя — ни машин скорой помощи у ворот, ни гуляющих в пижамах пациентов во дворе. Макар даже думал поначалу, что это какая-то ошибка, что его направили именно сюда, а центр на самом деле давно не действует. Внутри, однако, всё было вполне обычно — врачи и медсестры ходили по своим делам, переговариваясь на непонятные Макару медицинские темы, в окошке регистратуры женщина в белом халате заполняла какие-то бумаги, на скамейках сидели и чего-то ждали посетители, пожилая пара хлопотала над грустным молодым человеком, которого Макар сперва принял за девушку — видимо, это был омега, которого забирали домой родители. Макар подошёл к регистратуре и протянул свою папку с документами и паспорт. Папку ему тут же вернули, не раскрыв, выдали бланк-направление и отправили в кабинет прямо по коридору. Оформляться. — А вы, молодой человек, кто? — спросила, глядя поверх очков на Элека, врач приемного отделения. — Сюда посторонним нельзя. Элек, который вошёл в кабинет первым и всё так же за руку провёл Макара за собой, невозмутимо ответил: — Я не посторонний. Я — отец ребёнка. Врач вздохнула, поздоровалась с Макаром, усадила его на стул рядом и начала изучать бумаги. Минут через пятнадцать, ознакомившись с документацией и посетовав, что он неоправданно рисковал здоровьем и приехал к ним слишком поздно, она всё же выпроводила Эла за дверь. «Мне надо осмотреть пациента», — сказала она. Эл вышел, Макар начал раздеваться и… внезапно почувствовал такую тревогу, что ему тут же захотелось уйти. — Знаете, я, наверное, пойду лучше, я хорошо себя чувствую… — сказал он задыхаясь, и потянулся за рубашкой. Макара вдруг охватила дрожь, стало мутить, ещё и испариной весь покрылся. Поняв, что сейчас его в таком состоянии не то что не отпустят, а в принудительном порядке госпитализируют, он перепугался ещё больше. — Пригласите его обратно! — словно сквозь толщу воды послышался Макару голос врача. Он хотел спросить кого и кому надо звать, но язык сделался таким неповоротливым, что получилось только промычать. — Вы не понимаете… — наконец смог он произнести и вцепился в рукав доктора, пока она укладывала его на кушетку. — Мне надо домой… мне нельзя здесь. Мне станет лучше, обещаю!.. — Лежите, не двигайтесь! — она быстро посветила ему фонариком в глаза, потом взяла тонометр и стала мерить давление. И тут чьи-то теплые ладони мягко обхватили его руку. Макар повернул голову — рядом с изголовьем кушетки на корточках сидел Эл. — Не бойся, я здесь, с тобой, я не уйду больше, — сказал он виновато. Хотя по глубокому убеждению Гусева виноват ни в чём естественно не был. Уже через двадцать минут оба они, и Макар, и Элек, сидели рядом на кушетке и слушали доктора. Макар полностью оклемался, разве что после всего чувствовал сильную усталость, и никак не мог решиться отпустить руку Громова — вцепился в неё, едва в себя пришёл. — На счёт дневного стационара, — сказала врач, — пожалуй, да. Если вы настаиваете. Пока я никаких причин отказывать вам не вижу. После осмотра и завтра, когда будут готовы анализы, можно будет сказать точно. — Но почему ему стало плохо? — чуть ли не с упрёком спросил её Эл. — С ним было абсолютно всё нормально, пока мы сюда не пришли, он ни на что не жаловался! — Эл, не надо, — попытался успокоить его Макар. Очевидно, Громов всё же чувствовал себя виноватым — ведь именно он настоял на походе в клинику, Макар-то не хотел. Но сам Гусев винить его и не думал — рано или поздно всё равно пришлось бы. — Паническая атака, — сказала врач. — Очень частое явление у тех омег, которые приходят сюда не одни. Вы же в курсе, что из себя представляет беременность омеги и как проходят роды? — она вопросительно посмотрела на Эла. Тот неуверенно кивнул. — Он не знает… — Макар бросил на Эла жалобный взгляд. — Я не решился рассказать ему… всё. Прости, Эл… — Да что ещё, Макар?! — Громов не на шутку перепугался и, видимо, со страху обхватил его обеими руками и с силой прижал к себе. Макар сдавленно охнул. — Доктор, он что… умрёт? — Ну что вы такое говорите! — строго осадила его врач. — Мы, то есть наша клиника, как раз для того и существуем, чтобы свести эту вероятность к минимуму. — Ну а что же тогда? Я не понимаю… — совсем растерялся Эл. — Омеги, — вздохнула доктор, — в некотором смысле, в части своей репродуктивной функции, ближе к… птицам. Или рептилиям. — К-как?.. — просипел окончательно сбитый с толку Элек. А Макару вдруг сделалось смешно. — Они рожают не ребёнка, — продолжила врач, Макар кхмыкнул, чтоб не рассмеяться. — Они откладывают яйцо. Больше сдерживаться он не мог — его разбирал смех, единственного в этом кабинете. Конечно, ну где это видано, чтоб гуси рожали детей? Гуси несут яйца! Вот и он, как самая настоящая матушка Гусыня, снесет своё яйцо и потом целый месяц будет его высиживать. В домашнюю клушу он уже превратился, не без помощи Эла, теперь будет образцовой наседкой! Почему-то больше в приёмном отделении никто не веселился — доктор с каменным лицом молча ждала, когда он успокоится, сестра невозмутимо заполняла какие-то бумаги, Эл, сведя брови домиком и стараясь не хлюпать носом, смотрел на него полными слёз глазами так, что Макару хотелось крикнуть: «Да я ещё не умер, Эл, и не собираюсь!» — Так вот, — как ни в чём не бывало вернулась к своему ликбезу врач, когда он отсмеялся. — Рождение яйца — и есть первый этап родов у омеги. Яйцо, чтобы плод в нём окончательно созрел, необходимо высиживать и всячески оберегать. Омеги в этот период полностью беспомощны и зависят от своих партнёров, ну или тех людей, кто выполняет их функцию. Вообще, наличие партнёра для омеги критично — без него потомство обречено в любом случае: так говорит им инстинкт. Но, к счастью, в наше время созревание яиц и последующее выкармливание новорожденных стало возможным не только без участия отцов, но и самих омег! Прогресс, так сказать, не стоит на месте, и выводить в искусственных условиях мы можем теперь не только цыплят — людей тоже. Однако, — немного разочарованно заметила доктор, — всё же полностью игнорировать наличие отца ребёнка омеги мы всё равно не можем. И это, увы, осложняет нам работу. — Я не помешаю вашей работе! — занервничал, услышав об этом, Элек. — Я просто рядом буду и всё. — Не в этом дело, уточнила врач. — Как вы уже наверное знаете, омеги в некотором роде — атавизм. Который наша наука, конечно же хочет в будущем нивелировать современными методами ведения беременности, родовспоможения и реабилитации новорожденных. Но пока — просто атавизм, дошедший до наших дней тупиковый способ размножения человека. Некий универсальный вид людей, могущих в зависимости от условий выполнять функции обоих полов, не показал себя выгодным с эволюционной точки зрения. Древние омеги, как удалось установить учёным, вступая в «женскую» репродуктивную фазу, практически не могли существовать без своих альф. — Кто такие альфы? — сразу же насторожился Громов. — Это биологические отцы детей? — Изначально — да, — согласилась врач. — Когда-то омеги могли забеременеть только от так называемых альф — мужчин, способных образовывать с ними устойчивые пары. Они узнавали друг друга по особому типу феромонов, который определяли для себя как очень сильный и очень приятный запах. Альфы до наших дней не дожили, а омеги получили способность беременеть абсолютно от любых мужчин. Но до сих пор у некоторых мужчин иногда встречается способность распознавать омежий запах. А теперь вернёмся к партнёрам омег. Хочу сразу сказать, в наше время они встречаются нечасто. Абсолютное большинство поступающих к нам беременных омег одиноки. В лучшем случае у них есть родители или друзья, но, как правило, между ними не устанавливаются настолько близкие отношения. А вот наличие партнёра омеги — для нас всегда головная боль. — Почему? — Макар напрягся и сильнее сжал Громову руку. — Потому что вас фактически нельзя разлучать, — развела руками врач. — Паника, помутнение сознания, иногда острый психоз — вот с чем мы вынуждены сталкиваться в таких случаях. То, что только что и произошло с Макаром. Омегам на поздних сроках необходимо постоянное медицинское наблюдение, но это же ещё и период так называемого гнездования, когда в ожидании родов омега ищет некое безопасное укрытие, «гнездо», а его привязанность к отцу ребёнка достигает максимума. Подумайте сами — лежать два месяца в больнице вместе — это практически непозволительная роскошь для рядового гражданина. Вот вы, товарищ Громов, готовы лечь сейчас в стационар вместе со своим… — Супругом, — тут же встрял Элек. — Когда он родит, мы оформим отношения. Макар только рот раскрыл от такого заявления. Зачем Элу понадобилась эта бюрократическая формальность? — Эл, тебя и так запишут отцом, с моих слов, — сказал Макар. — Я хочу зарегистрировать брак, я тебе уже объяснял, — упрямо повторил Элек. — Вы, кстати, можете не ждать родов, — вдруг подала голос медсестра, до того меланхолично оформлявшая медицинские документы. — Мы даём справки для ЗАГСа. Вас распишут в день предъявления. — Тем более, раз вы рассматриваете возможность дневного стационара — вы вполне успеете это сделать, — согласилась врач. — А теперь давайте всё-таки перейдём к осмотру. После осмотра, которым доктор осталась вполне довольна, у Макара болело всё. И единственное, о чём он мог думать — скорее доползти до кровати, зарыться с головой под одеяло и лежать так без мыслей и чувств между сном и бодроствованием. Но когда это судьба была к нему благосклонна и позволяла сбыться хотя бы одной его даже самой маленькой мечте? Ввиду отсутствия новых пациентов, дежурившая в приемном отделении акушерка решила провести им с Элом небольшую экскурсию по клинике. Макар хотел было возразить — ему это место активно не нравилось, и никаких подробностей о нём он знать не желал, а желал наоборот — побыстрее его покинуть. Но Эл внезапно возгорелся энтузиазмом — ему процесс омежьего родовспоможения оказался до жути интересен. Начали они, как полагается — с осмотра отделения дневного стационара, куда Гусеву надлежало явиться завтра не позже десяти утра. Потом им показали палаты дородового отделения — там тоже ничего интересного не нашлось, разве что все палаты были одноместными — оно и понятно, при десятке пациентов в год. Родильный зал Макар смотреть отказался принципиально, Эл сам туда пошёл. Вышел вполне довольный увиденным и сказал, что бояться нечего — всё, мол, на уровне. «Что он в этом понимает!» — подумал Макар и молча согласился. — А это — наша гордость! — торжественно заявила акушерка и распахнула следующую дверь. — Инкубатор! Смысл её слов дошёл до Макара не сразу. Он вошёл внутрь помещения, больше похожего на некий склад или камеру хранения, оглядел стоящие на полу не то сундуки, не то низенькие шкафчики — их было не больше десятка — и вопросительно посмотрел на женщину: никаких кювез и медперсонала, как предполагает отделение интенсивной терапии для недоношенных детей, не было и в помине. — Система климат контроля, фильтрация воздуха, специально подобранный световой режим, индивидуальная программа для каждого плода! — бодро отрапортовала акушерка. — Плода… — задумчиво повторил Макар и подошёл ближе к одному из ящиков. Под стеклянной крышкой в подсвеченном отсеке «сундука», лежало… яйцо. Сантиметров пятнадцать-двадцать в диаметре и около тридцати высотой. Инкубатор был инкубатором в прямом смысле слова. Для яиц. — А п-почему оно… здесь? — заикаясь, спросил Макар. — Омега… умер? — Ну, что вы! — всплеснула руками акушерка. — Омежьих смертей у нас уже лет десять не было. И ещё, надеюсь, столько же не будет. Все яйца дозревают в инкубаторе в штатном порядке. — Омеги должны сами их высиживать, — тихо сказал Макар. Эл обнял его за талию. — Я в медицинской книжке читал, мне в консультации давали… — Благодаря современным технологиям, в этом уже нет необходимости, — уже без прежнего воодушевления сказала акушерка. — Кто может позволить себе целый месяц лежать в обнимку с яйцом? Это тяжело, поверьте мне. К тому же после проклевывания плода ему нужна постоянная помощь специалистов. Всё это лучше осуществлять здесь, в медицинском центре. — Омеги могли бы высиживать свои яйца здесь, под вашим наблюдением, — упёрся Гусев. Акушерка не говорила самого важного и явно пыталась пустить им с Элом пыль в глаза. Это начинало злить. — Мы никого не принуждаем, — тут же заняла оборонительную позицию акушерка. — Каждый омега выбирает сам, как ему поступить с яйцом. И оптимальным решением для себя многие считают именно инкубатор. И, откровенно говоря, это разумно. — Многие? То есть кто-то всё-таки высиживает сам? — с нажимом спросил Гусев. — Ну… я не знаю, — женщина растерялась и отвела взгляд. — Теоретически такое должно быть. Просто на моей памяти не было. — Как давно вы здесь работаете? — плюнув на все правила приличия, продолжил он на неё давить. — Пятнадцать лет. — То есть за пятнадцать лет ни один омега не оставил яйцо себе? — Макар посмотрел на акушерку в упор. — Послушайте, — вздохнула та — очевидно, юлить и делать хорошую мину при плохой игре ей вконец надоело. — Ну вы же должны понимать — прилагать такие усилия, жертвовать временем активной жизни, зная что результата всё равно не будет, готов не каждый. Может быть даже уже и никто. Новорожденных не забирают домой. — Почему? — сухо спросил Макар. — Их не выходить. Даже нам. — Сколько… они… — вся его решимость, даже злость, куда-то делась, и свой вопрос Макар даже не смог нормально произнести. Но она поняла. — В среднем год. Максимум два. Некоторые не дотягивают и до шести месяцев. Макар знал это раньше, но впервые ему было заявлено об этом так прямо. Он стоял посреди инкубатора, смотрел на несчастное яйцо, одиноко лежащее в ящике, а перед глазами был омега, которого он видел сегодня в холле первого этажа. Грустный, больше похожий на девушку парень в окружении родителей. Да нет, теперь Макар понял — на его лице была не грусть и не печаль, омега скорбел. Заранее оплакивал оставленного здесь ещё не родившегося ребёнка. «Ни за что не буду на его месте!» — твёрдо сказал себе Гусев. Обернулся на Эла и решительно произнёс: — Пойдём домой, Эл. Нам здесь больше нечего делать.