Киндер-сюрприз

      Эл притащил бутылку шампанского и торт «Прага» — не иначе как решил им обоим сахар к верхней границе нормы подогнать. Именно к такому странному выводу пришёл Макар, только накануне по настоянию самого же Эла подробнейшим образом отчитавшийся ему о результатах анализов и общем своём состоянии. Эл, услышав про сахар, только рассмеялся: — Я сегодня последний экзамен сдал! Теперь результатов о зачислении дождаться осталось. Но я уверен, что прошёл — предыдущие все на высший балл! Так что у нас сегодня тройной праздник, отметим! Макар, который даже одного повода праздновать не насчитал, удивился. Ну ладно, окончание экзаменов — а ещё-то что? — Мне работу в деканате предложили, декан — папин армейский товарищ. Буду им с бумажными делами помогать, пока зачисление идёт, а с сентября они мне что-нибудь посерьёзнее найти обещали, на кафедре. Нам лишняя копеечка сейчас не помешает. — Это ты молодец, конечно, — постарался порадоваться за него Макар. — Поздравляю. Только ты же с учебой на дневном и работой этой света белого видеть не будешь… — Не бойся, мы, киборги, выносливые! — гордо заявил Громов — он был явно в ударе. — Ну а третий-то повод шампанское пить у нас какой? — Ну, как же? Самый главный! Эл подошёл к своему письменному столу, достал оттуда свидетельство о браке, которое им выдали ещё на прошлой неделе, сдул с него невидимые пылинки и поставил за стекло, сам при этом сияя, как начищенный самовар. После ЗАГСа сил праздновать что-либо у них не было. Макар ещё не до конца отошёл от стресса после начала посещения дневного стационара, а Эл весь в мыле готовился к к очередному экзамену. Впрочем, это не помешало Громову, едва получив справку из перинатального центра, погрузить Макара на такси и отправиться с ним в ЗАГС — «жениться». Отмечать радостное событие решили позже, вернее, Эл решил. Макар так почти сразу об этой бумажке и забыл — выйти замуж, да ещё и за Эла, его мечтой, мягко говоря, не было. Выпив отмеренный ему супругом бокал шампанского, Макар немного расслабился и пустился в откровения. — Я, Эл, уже практически нормально весь день в стационаре выдерживаю — в обморок не падаю и к двери не кидаюсь, — за неимением других поводов для гордости Гусев решил похвалить себя за моральную стойкость. — Мне последний раз даже успокоительное не кололи! — Ты у меня смелый! — расплылся в счастливой улыбке Эл и полез обниматься. Смелым в последнее время Макар уж точно не был, но чувствовать себя разваливающимся неврастеником на грани нервного срыва ему надоело до чёртиков. Вот он и решил, как психологи советуют, хвалить себя даже за маленькие достижения. Не психанул в больничке — уже молодец! Следующим пунктом в повышении гусевской самооценки был пункт спросить с мужа супружеский долг. И он даже начал разговор на эту тему: — Эл, раз уж мы теперь в официальном браке… — сказал Макар и… замолчал. Представил, как выглядит со стороны, вспомнил, по каким именно причинам Эл с ним — любовь там и рядом не стояла — и устыдился. — Чего, Макар? — Эл с интересом на него посмотрел. — Что ты хотел мне сказать? — Ну… знаешь, я подумал, — Макар почувствовал, что краснеет, — надо бы обзавестись кольцами. Раз мы супруги. Не сейчас — когда с деньгами лучше будет, и не золотыми, а так… Просто, ну, традиция… не зря же она существует. Вот сейчас он был противен сам себе. Кольца ему эти нафиг не сдались, а ничего лучше этой нелепой лжи он не придумал. Элек, однако, принял его слова всерьёз: — Конечно, кольца… Вот я балда! — хлопнул он себя по лбу. — Обязательно надо! Я знаю, где их без проблем купить можно. Завтра с тобой сходим. А деньги у меня есть. Уже вечером следующего дня, ворочаясь в постели и пытаясь заснуть, Макар теребил свою пятимиллиметровую «гайку», непривычно давившую на безымянный палец, и ругал себя последними словами. Это же надо, ввести Эла в такие расходы! Когда денег и так лишних нет. Эл, оказывается, не только в деканат устроился, он ещё и уборщиком в институт напросился — по вечерам целый этаж в не самом маленьком корпусе мыть. «Я до осени только, — сказал он, — пока время есть». — Угу, знаю я, зачем ты полы драить подрядился, — пробормотал себе под нос Макар, с великим трудом поднявшись с постели попить. — Чтоб дома не сидеть и меня поменьше видеть. Правильно, я б на таких раскладах тоже дома не торчал — чего на эту харю заплывшую глядеть? Он глотнул воды и мельком бросил взгляд на отражение в зеркале. Физиономия у него действительно отекла, как, в общем-то, и всё тело, и эстетического удовольствия при созерцании не доставляла. Так-то собственная красота в обычное время Гусева заботила мало, но сейчас кое-что изменилось. Он хотел секса. Макар вернулся в постель, посмотрел на спящего Громова, совсем умаявшегося после двух работ, и с нежностью погладил его по груди. Потом опустил руку ниже, задержал на животе, с волнением наблюдая как поднимается и опускается ладонь в такт дыхания Элека, и, наконец, осторожно положил руку на его пах. Эл спал как убитый, будить его Макар не осмелился. Подумал, что мог бы аккуратно стянуть с него трусы и взять в рот, доставить ему удовольствие во сне, но быстро от этой идеи отказался — секса хотелось, а сил на него не было совершенно. Да и не смог бы он сейчас сосать в наклонку — изжога бы началась, голова бы закружилась. Вот, если б Эл сам его трахнул! Тогда другое дело, конечно. Но Эл никакого желания близости уже давно не проявлял, ограничиваясь только объятиями и поцелуями. Макар подумал, что на такое чудище, в которое он превратился, у него и самого бы не встал, не то что у Эла, и решил ограничиться дрочкой. Дрочить здорово мешал живот, и Макар довёл это дело до конца больше из принципа, чем из жажды удовольствия. Воображаемый секс с теперь уже законным супругом не выходил у него из головы, доходило до того, что Макар даже иногда забывал причину, по которой они вместе — ему казалось, что они просто любят друг друга… — Неужели влюбился? — расстроился Макар. — Только этого не хватало! После оргазма мечты о любви с Громовым стали слабее, но так и не исчезли. Макар не удержался, поцеловал его в висок, потом в щёку, потом в губы, потом взял его руку и поднёс кисть к губам. На глаза навернулись слёзы — кажется, теперь ему светило опять страдать от неразделённой любви. Утром, вопреки его ожиданиям, тоска по близости с мужем не рассеялась. Наваждение не пропало и днём, и на следующий день, и потом. Всю неделю Макар еле держался, боялся, что Эл увидит, каким озабоченным психом он стал, и ему станет противно. Но в итоге его прорвало. В один прекрасный день, провожая Эла на работу, он сказал: — Эл… ты не мог бы сегодня остаться дома? — Зачем? — тут же насторожился Эл. — Тебе плохо, нехорошо себя чувствуешь? Что-нибудь болит? Давай вызовем врача, Макар? Наверное, всё же стоит лечь в стационар... — Нет, не надо! — испугался Гусев. — Мне хорошо, со мной всё в порядке! Я о другом… — О чём, Макар? Ты меня пугаешь. — Эл, я хочу тебя. Очень. — Что?.. — Трахни меня. Макар сказал это и замер. Даже дышать перестал. Согласится? Нет? — Но… как же… — взгляд Эла упал на его живот. Нет? — Мы ведь не знаем даже, можно ли? Не спросили у врача… И сейчас… В любом случае, я не успею. Нет. Точно нет. — Пожалуйста!.. — Пойми, я не могу опаздывать! Лёгкое раздражение в голосе, и Макар почувствовал, как покрывается холодным потом. И на что он рассчитывал? Идиот. — В деканате сейчас много дел, они не справляются, а я хочу показать себя как хорошего работника — это важно. Нам нужны деньги, ты же сам знаешь… А тебе через полчаса надо выходить — у тебя процедуры. — Ты прав. Прости… Своего голоса Макар не слышал. На него словно навалился густой туман, глушащий звуки, стирающий образы, смывающий прикосновения. Эл поцеловал его перед уходом? Обнял? Ничего этого в голове не отложилось. Макар остался один и как-то сразу почувствовал дикую апатию и усталость. Ну, не любит его Эл, и похер! Неважно, всё вообще не важно… Чувства притупились, ум и тело охватила лень, и Макар вернулся в постель. Идти в дневной стационар даже и не подумал — ему хотелось только лежать. Кажется, он заснул. Или наяву видел сны, больше похожие на галлюцинации. Видения были приятными и захватывающими — Макар словно плыл на волнах, качался, как парусник в открытом море, наслаждаясь лёгкостью в теле, безмятежностью и счастьем. Он не помнил кто он и что он, откуда взялся и что с ним будет потом. Ему никто и ничто не нужен был в этом мире, не было тревог и проблем, было только одно безмерное счастье. Постепенно это удивительное чувство стало ослабевать, в теле появилась тяжесть, но тоже приятная, и лёгкий зуд, унять который можно было лишь прикосновениями. И эти целительные прикосновения появились. Наверное, Элу не давала покоя утренняя просьба Макара, возможно, его даже мучила совесть, что он не согласился выполнить её. Потому что теперь он был тут, с ним. Ласкал его, целовал и гладил, дарил своими руками и своим членом облегчение, чувство наполненности и нужности. Толчки внутри приносили наслаждение, но почему-то ощущались слишком слабыми, медленными. Макар не привык к такому, ему нужно было больше. Эл, словно услышав его безмолвную просьбу, проник глубже, но толкаться перестал. Напротив, с его членом стало происходить нечто странное — он рос, увеличивался в объёме и заполнял уже не только прямую кишку, но, казалось, весь живот Макара, всё его существо. Удовольствие, не исчезнув окончательно, уступило место боли — Макара будто разрывало изнутри. — Выйди… Эл, пожалуйста… выйди… — прошептал он пересохшим губами. — Я не могу так больше… ты убьёшь меня… Эл кивнул в знак того, что понял его просьбу, и начал выходить. Медленно и больно. Макар не мог понять, как человеческий член может быть таких размеров, и почему оставаясь обычным у основания, дальше он раздувается до каких-то невероятных объёмов. Этого нельзя было увидеть, только чувствовать — из Макара выходило что-то большое, слишком большое, чтобы не причинить ему вреда. Выбора не было — оно разрывало его, оставаясь внутри, и разрывало, направляясь к выходу. Комкая в сжатых кулаках простыни, Макар плакал и еле слышно выл — от боли сил на громкие звуки не было. Кажется, он умирал, Эл убивал его. Странно, но злости на мужа тоже не было, была лишь покорность судьбе и благодарность, что делает это с ним именно он, человек, которого Макар так сильно любит, а не кто-нибудь другой. А ещё хотелось, чтобы всё поскорее закончилось, чтобы Эл довёл начатое до конца и не мучил его больше. — Эл!.. — из последних сил прохрипел Макар, когда боль стала невыносимой, и в тот же момент всё исчезло. Не стало боли, не стало Эла и его гигантского члена внутри. Туман развеялся и Макар осознал себя лежащим дома на кровати… с абсолютно пустым животом. Он с опаской ощупал себя, потом сел и чуть не упал обратно — резкая боль прострелила поясницу, а на месте заднего прохода ощущалась ноющая дыра. Но собственный организм сейчас интересовал Гусева гораздо меньше, чем то, что он обнаружил вне его — между его ног, стянув его пижамные штаны, всё в крови и фекалиях лежало огромное яйцо. Точь-в-точь такое же, как он видел в инкубаторе в первый день посещения перинатального центра. Из зада всё ещё продолжало что-то слабо течь, и Макар, кое как обтерев яйцо, подложил под себя одеяло. Постельные принадлежности были испорчены, и по хорошему надо было бы сменить бельё и хоть как-то помыться самому, но сил на это не было. А ещё он боялся оставить яйцо сразу после рождения без тепла, а как навести порядок, не покидая постель, не знал. Собрав всё самое грязное в кучу и бросив на пол, Макар накрылся пледом, обнял яйцо и закрыл глаза. Его начал бить озноб. Сколько так прошло времени, он не знал — лежал в полузабытьи с яйцом в обнимку и трясся от поднимающейся температуры. Сквозь дрёму услышал звук поворачивающегося в двери ключа, подумал, что нехорошо, если Эл сейчас увидит всю эту грязь и его самого в таком неприглядном виде, сделал попытку встать, чтобы всё-таки прибраться, и упал обратно. — Макар! Макар! — Эл тряс его за плечо и чуть не плакал. — Ты весь горишь, я вызываю скорую! О нет, у тебя кровь… до сих пор идёт. — Не смей! — набрав побольше воздуха в грудь, буквально прорычал Макар. — Не смей вызывать скорую! Они… заберут яйцо. — Тебя должны осмотреть… Это опасно! А что, если ты умрёшь? — паниковал Эл. — Нет! — крикнул Макар. — Я сказал нет! Вот тут он уже не на шутку разозлился — Эл угрожает разлучить его с яйцом — этого нельзя допустить ни в коем случае! — Но как же… — Громов такого отпора явно не ожидал. — Так, — уже мягче ответил Макар. — Со мной всё в порядке. Я цел, если ты этого боишься. У омег перед родами ткани становятся очень эластичными — это мне ещё в консультации рассказали. А кровь — это нормально. За несколько часов должна пройти. И температура — тоже. Она от стресса. Так что не вздумай вызывать врачей, Эл. Я им не доверяю. Они под любым предлогом заберут яйцо. — Но ведь… если ты перестанешь посещать стационар, они сами будут звонить, приедут за тобой, — Эл всё ещё не оставлял попытки убедить его. — Куда? В Москву? — усмехнулся Макар. — Я им не оставлял ни этого адреса, ни телефона. — Ты… ты заранее это решил — высиживать яйцо сам? — Да. Железобетонная уверенность Макара сделала своё дело — настаивать на вызове скорой Громов не стал. Вздохнул тяжело и со скорбным видом начал прибираться в комнате. Собрал с полу грязное бельё и отнёс в ванную, потом соорудил из покрывал и подушек временную лежанку своему только что размножившемуся супругу и привёл в порядок постель. — Давай я тебя оботру хотя бы, — страдальчески предложил ему Эл, вернувшись из ванной с мокрым полотенцем. — Я сам. Макару было стыдно и неловко — Элек был вынужден ухаживать за ним, как сиделка, из-за его, в общем-то, прихоти. Но не ехать же с яйцом в больницу! Он прекрасно помнил их современный высокотехнологичный инкубатор и одинокие яйца в нём. Своё он им ни за что не отдаст! Устроившись, наконец, в чистом и свежем «гнезде» и прижав к животу яйцо, Макар заснул. Проснулся, когда совсем стемнело, от тяжести опустившегося рядом тела. — Прости, я не хотел тебя будить, — Эл приложил руку к его лбу. — Тебе получше, да? Я просто со стиркой провозился долго… — Он зевнул и лёг к Макару лицом. — Можно я тоже его… погрею? Права была врач из перинатального центра — высиживать, а точнее «вылёживать» яйцо оказалось делом непростым. В полной мере Макар прочувствовал это уже на третий день, когда Элек, удостоверившись, что состояние супруга в норме, пошёл на работу. И если накануне Громов всячески за ним ухаживал, приносил в постель еду и лежал с яйцом, пока он отлучался в туалет, то, оставшись один, Макар сразу понял, насколько трудны бывают элементарные действия. Тот же поход в уборную превратился в целое испытание. И сам процесс был ещё болезненным, и голова кружилась, и мышцы ломило, а сделать всё надо было быстро — яйцо без тепла надолго не оставишь. Еду и питьё, правда, заботливый Элек оставил рядом на тумбочке, но вот чай приходилось греть, да и вода быстро кончилась — Макара мучила жажда. Каждый раз, поднимаясь с постели, Макар ужасно нервничал, боялся, что яйцо остынет и младенец внутри так и не сможет до конца созреть. Только вернувшись в своё «гнездо», Гусь чувствовал себя спокойно. Физически всё время лежать, тоже было тяжело. Хотелось размяться, походить, да хотя бы просто принять вертикальное положение. Днём Макар себе такой роскоши не позволял — ждал с работы Эла. Укладывал его лежать с яйцом, а сам делал зарядку. Эл, надо сказать, был этому только рад — он уставал на своих двух работах, и на законных основаниях валяться и ничего не делать для него было счастьем. За пять с лишним недель Макар окончательно привык к новому образу жизни и уже грешным делом начал подумывать, что не так-то уж он и хочет, чтобы ребёнок выбрался из яйца. Не потому, конечно, что не желал увидеть своего сына или дочь. Нет, дело было в другом — Макар боялся. Ребёнок проклюнется, вылупится из своей, больше похожей на плотную кожу скорлупы, и с этого момента для них с Элом начнётся обратный отсчёт. Если повезёт — два года, если нет — шесть месяцев. После этого срока тот или та, ради кого они приложили столько усилий, к кому сам Макар успел уже заранее привязаться, покинет их. Да, собственно, и в их с Элом семье смысла уже не будет. Это случилось в самом конце августа. У Эла был последний рабочий перед началом учебного года день, и он обещал вернуться пораньше. Надо было уже что-то решать с яйцом — сроки вылупления плода прошли неделю назад, и оба они волновались. Успокаивало только то, что ребёнок внутри шебуршал и даже попискивал, а оболочка яйца стала на вид суше и хрупче. Можно ли и нужно ли помогать младенцу проклёвываться, никто из них не знал, и обращение к докторам, которого Макар так боялся, нависло над ним дамокловым мечом. Макар отошёл буквально на две минуты — почистить зубы. Яйцо лежало на постели, со всех сторон укутанное и подоткнутое одеялом и пледом. Когда Макар откинул ворох покрывал, чтобы лечь самому, то так и ахнул — оболочка яйца была прорвана, а из образовавшейся дырки торчала, шевеля тонкими пальцами, маленькая когтистая лапка. «Неведомая зверушка», которую циничная мать-природа определила в сыновья или дочери своей тупиковой ветви эволюции, прокладывала путь в большой мир. Открылась входная дверь, и Гусев вздрогнул — про то, что скоро должен вернуться Эл, он забыл напрочь. Последние два часа Макар, как застывшее изваяние, сидел на кровати и боялся пошевелиться — на нём, уцепившись за футболку всеми четырьмя конечностями, висел его отпрыск и спал. — А-а!.. — сказал Эл и потерял дар речи. Сумка с его плеча сползла и шлёпнулась на пол. От громкого звука младенец проснулся, пискнул и расправил кожистые крылья. — Тихо, тихо, — попытался успокоить ребёнка Макар и принялся поглаживать крохотное голое тельце. — Ты б его… её… его… одел… что ли, — пробормотал Элек. — Оно… замёрзнет. — Я не знаю… — громким шёпотом сказал Макар. — Она горячая. Я перегреть боюсь. — Она? — переспросил Элек. — Ну, вроде, — Макар неуверенно пожал плечами. — Я под хвостом посмотрел — нет ничего. И я не знаю, что на неё надеть — в книжке они не так выглядели, наши распашонки ей не подойдут. — А ты её кормил? — Да. Бананом, — кивнул Макар. — Половину съела. — Ага… Эл как-то странно взглянул на них и вдруг засобирался на улицу. — Я пойду куплю ещё. Детское питание. Пюре, бананы… если их продают рядом. — Только без молока! — напомнил ему Макар. — В памятке написано, что они молочное не переносят, только фрукты и овсяный отвар. Согласно выданной ему ещё в женской консультации «Памятке молодым родителям-омегам», питались эти малыши, больше похожие на маленьких дракончиков, исключительно легкоусваиваемой растительной пищей. Омеги, как оказалось, не совсем млекопитающие. Вернулся Эл подозрительно быстро, с одной только банкой яблочного пюре. Сказал, что пока хватит, а потом он съездит на рынок и купит свежих фруктов. Макар расхаживал по комнате, придерживая опять уснувшую дочку под сложенными крыльями, и вслух выбирал ей имя. — Она совсем как маленький дракончик, — тихо сказал Эл, глядя на идиллическую картину. — Интересно, а летать она сможет? — Не думаю, — усомнился Макар. — Врач говорила, что крылья нужны для поддержания равновесия и чтоб планировать, если малыш всё же не удержался. И потом, они же атрофироваться должны и вообще отсохнуть со временем. Людей с крыльями не бывает. — Вот бы увидеть… как она человеком станет, — мечтательно протянул Эл. — Увидим, — не допускающим возражений тоном сказал Макар. — Так всё-таки Маша или Наташа? Или, может, Элеонора? — продолжил он перебирать наиболее симпатичные женские имена. На последнем имени малышка открыла глаза, посмотрела на него удивлённо, высунула свой длинный раздвоенный язычок и лизнула папашу в шею. — Будешь Лизой, — удовлетворённо заключил Макар. — Её надо бы осмотреть… В смысле доктор должен бы её осмотреть, — опасливо на него косясь, сказал вдруг Громов. — Наверное, — Макар поморщился. — Но она выглядит здоровой, Эл. И сильной! Смотри, как держится. Ещё и хвостом меня бьёт! — Ты не врач, Макар. И я тоже… Нужны специалисты. — Мы покажем её им. Попозже. — Сейчас, Макар. Это надо сделать сейчас , — вкрадчиво повторил Эл. — Ей нужен врач — так же как и обычному новорожденному. — Нет, не сейчас… — Да. Я вызвал бригаду из перинатального центра. — Что?! Макар чудом не сорвался на крик. Так вот зачем Элу понадобилось вдруг срочно бежать «за питанием»! — Эл, я им не открою! Ты не имел права этого делать! За моей спиной! Они заберут её у меня! И ты знал, что я против, потому и бегал звонить из автомата! — Нет, Макар, если с ней всё в порядке, никто её не отберёт! — С ними не бывает всё в порядке, ты что не понимаешь?! — Макар всё-таки повысил голос. — Тем более… — Иди ты к чёрту, Эл! Это не твой ребёнок, тебе плевать на неё! — Что ты такое говоришь, Макар!.. Я тоже люблю её… — Тогда бы ты этого не сделал, Эл, — зло припечатал Макар. Ребёнок, разбуженный громкими голосами и руганью, проснулся, захлопал крыльями и… пустил на своего папашу струю. — Эл, пожалуйста, — стараясь говорить как можно спокойнее, обратился к мужу Макар. — В ванной есть чистая пелёнка и мои штаны с футболкой. Если они высохли, принеси сюда, я переоденусь. — Конечно… Как только Громов скрылся в ванной, Макар схватил висящую в прихожей ветровку и выскочил за дверь. Прикрывая ребёнка курткой, в два счёта спустился вниз, и уже через несколько секунд был на улице. В домашних тапочках, описанной майке и с новорожденным «дракончиком» на груди, которого он заботливо прятал за курткой от посторонних глаз. — Макар!.. Окрик заставил Гусева действовать быстрее. Он отбежал от подъезда, пересёк двор и… чуть не угодил под колёса повернувшей с улицы машиной медицинской службы. Куртка сбилась, встревоженный младенец расправил крылья, Макар развернулся, чтобы бежать, и тут же был пойман в крепкие объятия супруга. — Нет, пожалуйста!.. Не надо, не делай этого! — Эл смотрел на него безумными глазами и не давал сделать и шагу. Сопротивляться Макар не мог — боялся, что ребёнок сорвётся или они его придавят в потасовке. В панике оглянулся назад — отступать было некуда. — Макар Степанович, — неожиданно дружелюбным тоном обратилась к нему женщина в белом халате. — Вам совершенно не о чем беспокоиться. Вашему ребёнку ничего не угрожает, не надо паниковать. Давайте поднимемся в квартиру. — Я вам её не отдам! — Уверяю вас, Макар Степанович, если вашей дочери понадобится госпитализация, вы поедете вместе с ней. И сами сможете ухаживать за ней в больнице. Но это в крайнем случае. Мы надеемся, что вы сможете жить дома. — Вы… вы не обманываете меня? — Клянусь тебе, я не позволю вас разлучить! — Эл обнял их с ребёнком и стал осторожно подталкивать к дому. — Пойдём, ну пожалуйста!.. Всё ещё недоверчиво озираясь на врачей, прижимая к себе новорожденную, Макар в сопровождении Эла вернулся в квартиру. Спустя час Гусев уже сидел на постели со своим «птенцом» в охапку, смотрел, как Эл пытается приспособить распашонки и ползунки под крылья и хвост дочурки, и глупо улыбался. — Ну что, успокоился? — ласково сказал Эл, оторвавшись от своего занятия. — А шуму-то поднял, панику навёл! Знаешь, как я испугался, когда понял, что ты убежал? — Ну прости, ну дурак я… — не переставая лыбиться, как счастливый идиот, попытался извиниться Гусев. Вопреки опасениям Макара, доктора, осмотрев новорожденную, никаких причин для госпитализации не нашли, и даже наоборот — удивились первому в своей практике случаю рождения абсолютно здорового малыша. После проведения всех необходимых замеров, проверки рефлексов и визуального осмотра, Макару была выдана подробнейшая инструкция по уходу за младенцем, включая режим питания, рацион и особенности проведения гигиенических процедур и настоятельный совет купить детскую кроватку. Так же их семье в течение месяца был выделен ежедневный патронаж в составе доктора и медицинской сестры. Самого Гусева тоже осмотрели. К великой радости Эла супруг оказался абсолютно здоров — его организм полностью восстановился после родов, что тоже, в общем-то, несколько удивило медиков: такого быстрого восстановления родивших омег они раньше не наблюдали.

***

— Знаешь, а может, мы не такая уж и тупиковая ветвь эволюции, — осторожно сказал Макар, снимая дочку со своей головы. В маленьких цепких лапках Лизы красовался внушительных размеров рыжий клок. — Вон, карабкается, крыльями машет, и доктор сказал, что сердце и лёгкие в порядке — а это самые слабые места у них. — Ну… я надеюсь… — пряча улыбку согласился Эл. Лиза перебралась к нему на закорки и обняла Громова крыльями, полностью закрыв ему лицо. — Всё-таки полгода уже прошло. А ты подгузник ей надел? — пробубнил он из-под захвата. — Нет. Ей в нём неудобно, — виновато усмехнулся Макар. — А что? — Ну… то. Футболку чистую мне давай. И ползунки ей. Теперь всё домашнее хозяйство, за исключением разве что закупки продуктов, лежало целиком и полностью на плечах Гусева. Эл уходил на учёбу рано, потом помогал на кафедре, потом шёл заниматься в библиотеку и домой возвращался поздно. Времени и сил у него оставалось только поужинать и немного пообщаться с дочкой, потом он просто вырубался. Правда, с утра по выходным исправно требовал с Макара «супружеский долг», чему Макар был несказанно рад. И даже наконец-то распробовал позицию «снизу», осчастливив Гусева ещё больше. Что касается, прогулок, то не желающую сидеть, как все дети, в коляске Лизу, Макар носил на себе. Прятал под мешковатой одеждой и ходил с ней в парк, когда там никого уже не было. Показывать дочку посторонним после одного не очень приятного инцидента он опасался. Ещё в первый месяц Лизиной жизни Макар, как примерная домохозяйка или в его случае — домохозяин, отправился в булочную за хлебом. Прицепив дочку себе на грудь и примотав для надёжности к телу куском простыни, он надел куртку и почти до верха застегнул молнию — только голова девочки-дракона в чепчике торчала из-за пазухи. В магазине, несмотря на ранний час и будний день как назло собралась очередь. Макар встал в конец, сделал морду кирпичом и стал стоять. Лиза, сложив под курткой крылья, мирно спала и уютно дышала ему в шею. — Дяденька, а кто это у вас там? — послышался вдруг сбоку удивленный голос. Мальчик лет десяти на вид встал на цыпочки и настойчиво пытался заглянуть Гусю за ворот. — Это… это Лиза, — тихо сказал Макар, не зная что ещё можно ответить на этот вопрос. Лиза, услышав его голос, проснулась, зевнула во весь рот и по привычке облизала папу языком. — Ой!.. — испуганно воскликнул мальчик. — Оно лизается! Это ящерица? Или птица? Неужели динозавр! — начал строить догадки любопытный пацан. — Мальчик, ты почему не в школе? — шикнул на него Макар. — А я болею, — без всякого зазрения совести заявил школьник и продолжил таращиться на Лизу. — А можно потрогать? А он не укусит? — протянул руку маленький нахал. Макар отшатнулся от пацана, прикрывая Лизину голову рукой, и строго сказал: «Руки убрал!». Но было поздно — другие покупатели начали оглядываться на них, шептаться и ахать. — Действительно, товарищ, а кто это у вас? Простите, конечно, за любопытство… — спустив на нос очки, поинтересовался стоящий перед Макаром пенсионер. — Это ведь не кошечка… Щенок? В шапочке?.. — Сам ты щенок, дядя!.. — пробормотал Макар, делая шаг назад. — С животными нельзя! — тут же раздался зычный голос продавщицы. — Гражданин с собакой, покиньте помещение! Возмущению Макара не было предела — обозвать его малышку животным! Но помещение он и сам был рад покинуть. Испуганная повышенным вниманием к себе Лиза стала пищать, крутить в разные стороны головой, демонстрируя всем желающим свою милую, но совсем не человеческую мордочку, и усиленно била под курткой крыльями и хвостом. — Ой, смотрите — там шевелится! Это точно не собака! И шерсти нет… Крыса! Да! Нет, у крыс тоже шерсть! Значит, голая крыса! Нет же, это — страусёнок! Да ну, что вы! Видите мордочку? Поросёнок это! — со всех сторон раздавались догадки беспардонных граждан. — А ну отошли, быстро! — гаркнул в обступившую его толпу Макар, одним локтём загораживая дочь, а другим пытаясь пробить себе дорогу к выходу. Толпа, занятая определением её видовой принадлежности, отреагировала слабо. От страха Лиза скуксилась, пискнула протяжно, и из глаз её покатились слёзы. Первые в жизни. — У, изверги! Ща бить вас буду! — Макар с силой отпихнул парочку любопытных, загородивших ему дверь, и вырвался наконец на свободу. Хлеба он в тот день так и не купил. А вечером, еле пришедший в себя от пережитого стресса и всё ещё злой на наглых и чёрствых сограждан, Макар всё рассказал мужу. — Ты извини, Эл, но ходить в магазин за покупками тебе и дальше придётся. Ну никак нам, сам понимаешь, насилу ноги унесли!.. Эл обнял их, улыбнулся ласково, чмокнул Лизу в нос и сказал: «Конечно, любимый! Мне несложно». Макар подумал, что ослышался. Первый день рождения дочери Макар с Элом ждали с особенным волнением. Потому что в год им с Лизой была назначена медкомиссия, перед которой предстояло пройти большое обследование. Целую неделю семейство маленькой «драконихи» ездило в детское отделение омежьего перинатального центра как на работу, проходя осмотр то у одного специалиста, то у другого, сдавая анализы, делая УЗИ и снимая ЭКГ. По итогу никаких патологий и проблем со здоровьем найдено не было, а сама Лиза поразила комиссию бодрым выхаживанием по кабинету за ручку с отцом, первыми словами и практически потерявшими свою функцию крыльями. Лиза начала меняться. Медленно, но верно на лице, которое уже никак нельзя было назвать мордочкой, начали проступать человеческие черты, ноги и руки стали прямее и всё меньше походили на лапы, хвост будто усох и сделался короче, а некогда большие и сильные крылья теперь волочились за Лизиной спиной бесполезным аксессуаром. И язык перестал походить на змеиный. Макар с Элом радовались здоровью дочери сдержанно — критический возраст в два года был ещё впереди, и случиться до этого момента могло всё что угодно. А дома их ждал сюрприз. На лавочке перед подъездом, облокотясь о внушительных размеров чемодан, сидел нога на ногу и читал газету Виктор Иванович Громов собственной персоной. — Папа! — бросился к нему Эл. — Не предупредил, мы бы встретили!.. — Я хотел сделать вам сюрприз, мальчики мои, — улыбнулся Громов, обнял сына и с интересом взглянул на Макара. — Здравствуйте… Виктор Иванович!.. — Макар изобразил нечто вроде поклона и крепче прижал к себе дочь. — Очень рады вас видеть… Гусев прекрасно понимал, кому помимо Эла они с Лизой обязаны своим благополучием. Без поддержки отца Эл бы просто их не вытянул. И вот теперь профессор Громов решил, по-видимому, не только проведать сына, но и лично посмотреть на что, а вернее — на кого, уходят его средства. И если он ожидает сейчас увидеть маленькую милую девочку… его ждёт разочарование. В квартиру Макар поднимался самым последним и как мог прикрывал малышку от могущих случайно увидеть её соседей. И от Виктора Ивановича — чего уж греха таить. Чем позже тот схватится при виде неё за сердце, тем лучше. Для всех. — Ну что? Иди к дедушке, Лиза! — улыбнулся профессор и протянул руки навстречу девочке. Все четверо уже расположились в комнате, и, пока Эл на правах гостеприимного хозяина и любящего сына обхаживал Виктора Ивановича, Макар так и сидел на стуле, как приклеившись, загораживая малышку от гостя. — Не бойся, Лиза! — подмигнул он почему-то Макару. — Я умею обращаться с малышами. Лиза, услышав своё имя, с интересом взглянула на профессора, сказала: «Иза!» и хохоча сползла с колен Гусева. Встала, выпрямившись во весь рост, сделала пару шагов, а потом опустилась на четвереньки и бодро поскакала в сторону Громова. — Давай я помогу, Лиз… — всполошился было Макар и попытался взять дочку за руку — продемонстрировать профессору нормальную человеческую ходьбу годовалого ребёнка. — Не надо, ей так удобнее, — заметив его порыв, покачал головой Виктор Иванович. — Сама встанет, когда время придёт. — Ну, забирайся, Лиза! — похлопал он себя по коленям. К немалому удивлению Гусева Виктор Иванович Громов никак особо на внешний вид «внучки» не отреагировал. Посмеялся, когда она в порыве чувств стукнула его хвостом, расправил безжизненное Лизино крыло и с довольным видом констатировал: «Скоро наша девочка сбросит свои крылышки! Такой красавице они ни к чему», заставив Макара только в изумлении открыть рот. А потом велел Элу принести его чемодан и достал оттуда подарок, один из. — Держи, это Маша тебе прислала, — профессор протянул Лизе бусы. Большие деревянные шарики на толстой верёвке, обязанные разноцветными нитями. — Их можно кусать, даже грызть. А можно носить на шее. Ну, или на голове, — рассмеялся Громов: Лиза водрузила подарок себе на макушку и радостно гоготнула. На её взлохмаченных рыжих волосах голубые, зелёные, жёлтые и розовые бусины смотрелись и правда красиво. — Вы большие молодцы, ребята, — с чувством сказал профессор за вечерним чаем. Взглянул на спящую на коленях Макара Лизу и добавил: — Вырастить ребёнка непросто. А такого — вдвойне. Я очень надеюсь, что она будет радовать вас ещё много лет. — Это всё Эл… Я… я не знаю, что бы без него делал, Виктор Иванович, — сказал Макар и с благодарностью посмотрел на мужа. — Да, Эл молодец, — согласился профессор. — Я горжусь и восхищаюсь им. Вами обоими. Не каждому взрослому и самостоятельному человеку такое по силам. — Это благодаря тебе, пап, — обнял его Эл. — Ты дважды подарил мне семью. Когда спас мне жизнь, а потом взял к себе, и сейчас. Теперь я живу не зря!.. — А можно вас спросить, Виктор Иванович? — немного смущаясь, что прерывает трогательную сцену, обратился к профессору Макар. — Да, Макар, конечно. — Лиза… Ну, когда вы увидели её… вы не удивились, что она, ну, такая… Почему? — Я знаю как выглядят омежьи дети, Макар, — спокойно ответил Громов. — Сам не сталкивался, но в литературе читал. Ну и, когда мне Элек всё рассказал, я консультировался со специалистами. А кроме того, — профессор загадочно улыбнулся, — я видел вашу Лизу раньше. — Как это?.. — Элек не только звонит мне, он ещё и пишет письма. А в них — рисунки. Да, я знаю, что ты был против, чтобы её фотографировали. Вот Элек и нашёл выход. Он ведь прекрасно рисует, ты не знал? — Ну… я не думал… — замялся Макар. — Смотри, — профессор вытащил из нагрудного кармана своего пиджака сложенный тетрадный листок и протянул его Макару. — Я всегда теперь ношу это с собой. На клетчатом листочке синими шариковыми чернилами уверенной рукой профессионального художника был изображён сам Макар. Он сидел на краю постели и, чуть склонив голову, с нежностью смотрел на вцепившегося в его футболку маленького дракончика. Одной рукой Макар придерживал дракончика за спину, а другой гладил миниатюрную когтистую лапку, которой удивительное создание ухватилось за ворот его одежды. Дракончик висел, расправив крылья, и тянул свою мордочку к лицу Макара, едва касаясь его шеи своим высунутым раздвоенным языком. Подпись под рисунком гласила, что сделан он десятого сентября тысяча девятьсот восемьдесят второго года, а запечатлены на нём Макар и Лиза. — И ещё несколько у меня дома, — сказал Громов. — Так что я в курсе и того, как Лизавета росла и менялась в течение времени. — Это удивительно!.. — Макар с уважением посмотрел на мужа и вернул профессору рисунок. — Ты настоящий художник, Эл! — Потому что я правдив! — засмеялся Элек. — Вы с Лизой очень милые, Макар, когда вместе. А вместе вы всегда! Он подошёл к Макару и, совершенно не стесняясь, поцеловал его в губы. Потом аккуратно взял у него спящую Лизу, сказал: «Пойду уложу» и понёс её в комнату. В кухню, где его ждали Виктор Иванович с Макаром, Эл вернулся через пару минут уже совершенно другим человеком — серьёзным и озабоченным. — Пап, — сказал он, болезненно сдвинув брови. — Я бы ещё раз хотел спросить тебя… Про Серёжу больше ничего нового?