дело было в северной столице

      

Сережа помнил ощущение.

      Когда отпустил Олега из объятий, последний раз незаметно для всех оставил поцелуй на его шее. А тот, обнадеживающе улыбнувшись: «Я вернусь, не успеешь соскучиться!» — взошел на поезд. Разумовский заскучал сразу, как запах одеколона пропал, как живого, человеческого тепла на ткани свитера не осталось; в груди защемило, заболело и он позволил себе заплакать, пока Олег безуспешно пытался успокоить его через стекло. Поезд тронулся — и Сережа не удержался, понесся за уезжающим Волковым, пока его лицо не исчезло из виду. Как будто оторвали от сердца половину, если не больше. Он помнил, как потом сходил с ума в пустой квартире, как в панике щупал в кровати пространство рядом с собой, которое теперь было непривычно-холодным. Сережа не менял постельное белье ещё несколько месяцев, пока с горечью не осознал, что запаха Олега не осталось совсем. Он в панике прижимал к носу все свои вещи, но ничего не пахло Волковым больше. Выветрился. Он тогда оббегал половину Питера в поисках одеколона, но, оказалось, запах складывался еще из шампуня Олега, геля для душа, пота, естественного запаха. Разумовский места себе не находил, пропадая в парфюмерных магазинах. А потом, вдруг, в ящике под кроватью при переезде обнаружилась одна из многих серая футболка Олега. Она хранила его запах так четко, что Разумовский не смог удержаться — зарылся в неё носом. Тут же упрятал в пакет, чтобы больше не упускать этот драгоценный запах до приезда Олега.       Потом извещение, похороны, выбившие у Разумовского всю землю из-под ног. Он стоял там, весь в черном, сжимая кулон Олега, под проливным дождем. Вернулся домой, уснул. Проснулся, обнимая серую футболку в шуршащем полиэтиленовом пакете. Он никогда не вернется. Но Олег вернулся, пусть сначала понарошку. Нелепая история, травмы, ужасы, и вот, из однокомнатной маленькой квартирки он перебрался в тесную камеру психушки. Его одеялом, объятиями и другом стала смирительная рубашка. Письма Олега он уже даже не помнил, но мог ночью, если бы его спросили, ответить, где лежит серая футболка.       А потом Олег забрал его домой уже по-настоящему…       Разумовский сначала не поверил, не подходил близко к Волкову, кричал на него, но тот ведь знал искусство приручения недоверчивого маленького лиса. Несколько взяток — и врачи выписывают Сережу под опеку Олега. Разумовский не верит, получая ласки и все внимание Волкова в следующие месяцы. Тот заботится, делает маленькие сюрпризы, устраивает Сереже такой отдых, которого у него никогда не было. Сережа впервые показывает ему все, над чем трудился, пока того не было. Стопку недошедших писем они читают вместе. Сережа трясется, посмеивается нервно, и Олегу кажется, одно неверное слово — он разревется по-детски, свернется калачиком у него на коленках и не отлипнет.       Потом что-то пошло не так. Медовый месяц прошел, пора было лечить травмы.       В тот злополучный вечер Разумовский шел по коридору, покачиваясь. В его руках — бутылка, в глазах — огоньки психоза, руки дрожали и не слушались, а приветствие Марго и фраза: «Олег заждался вас!» — только подбавили волнения. В лифте было слишком холодно, и Разумовский укутался в пальто посильнее, в надежде, что это поможет, что согреет…       Прошло три месяца с тех пор, как его дома каждый вечер ждали не уколы и таблетки, а Олег с теплыми объятиями. Они действовали как плацебо и лечили лучше таблеток. Разумовский умница, он умел принимать помощь. И вроде он был благодарен до чертиков, а Олег всегда был рядом, но беда пришла оттуда, откуда никто не мог ждать: из-за долгого нахождения в клинике иногда Разумовскому срывало крышу так, что он верил, будто все происходящее — его сон в бреду. Врачи слишком долго вбивали в голову, что Волков давно умер, и даже наследства точно не оставил, забыл про Сережу, девушку себе нашел. «Уехал ведь. Любил — остался бы с тобой!» Олег, как понял взаимосвязь, вскипел так, что хотел уже было подавать в суд, но Сережа переубедил его. Лишний раз связываться с судебной системой не хотелось.       К тому же, были проблемы посерьезней. У Сережи начали случаться срывы, во время которых он ничего не осознавал, а после — ничего не помнил. Он уезжал на такси на какие-то анонимные вечеринки, смотрел, как почти до смерти упарываются люди, играя с судьбой, а поздно ночью возвращался домой. Уставший, на грани истерики, не понимая, почему сон не заканчивался. Олег без вопросов укладывал его спать, предварительно долго укачивая на руках, потому что Разум от страха трясся так, что сдерживать его в положении лежа, на кровати, было на грани невозможного. Сережа вообще боялся теперь любой невозможности двигаться из-за ощущений, подаренных смирительной рубашкой.       Та ночь не стала исключением из правил. Сережа даже не помнил, откуда приехал, но он понимал, что видел что-то страшное, и теперь в его черепной коробке эхом раздавался знакомый до дрожи, злой смех и голос, вещавший что-то о том, какой Разумовский все-таки слабый и беспомощный. Внезапно за спиной начали отрастать крылья, темная субстанция покрыла руки и пространство лифта сжалось с какой-то бешеной скоростью. Сережа громко закричал, ударяя о стеклянные стены, закрывая голову руками, нажимая все кнопки подряд в истерике. Он вылетел из лифта прямо в объятия Олега, который стоял там с тех пор, как Марго предупредила о возвращении хозяина дома. Разумовский выронил бутылку из рук, и та жалобно звякнула, но не разбилась, лишь окропила пол кроваво-красными брызгами.       Олег скинул с Разумовского верхнюю одежду и обувь, ощущая, что его футболка пропиталась холодным потом; с рыжих волос текла вода, лицо было мокрым от слез; сам Сережа крепко обнял Волкова за шею, взвыв. Волков не стал его затыкать, Серёже и без того было плохо, холодно, страшно, ещё бы он вклинивался в его страдания. Ничего не говоря, подхватил его на руки осторожно, как будто держал маленького ребенка, и понес на кухню. По дороге Олег понял, что нести было как-то слишком легко, пригляделся: только сейчас заметил, что Разум был худым до неузнаваемости. Страшным было то, что мышцы остались, и живот у Разумовского был плоский, даже вваливался; рёбра скоро начали бы торчать, как противотанковые шипы; скулы стали острее, запястья заметно уменьшились в обхвате.        Сережа не обращал внимания на пристальный взгляд: хватал ртом воздух, задыхаясь в приступе паники. Стоило лишь осознать, что он оказался в сильных, надежных руках любимого человека, голоса и образы ушли, оставляя лишь страх того, что они могут вернуться. Бесконечный. Олег был нежным и заботливым: он не кричал, не заставлял ничего делать, не устраивал допросов, и Сереже иногда казалось, будто его терпение не имеет границ, но все равно очень боялся однажды разозлить, вывести Волкова из себя.        — Я здесь, я рядом, с тобой, — в сознание Сережи ворвался тихий, успокаивающий голос. — Ч-щ-щ, — Волков усадил Разума на столешницу, погладил по спине. — Северный ветер…       Олег тихонько напевал, покачиваясь, чтобы усыпить Сережу. Разумовского потряхивало, он ухватился за плечи Волкова, впиваясь в них ногтями, банально испугавшись, что тот пропадет, исчезнет, оставит его в огромном доме один на один с чудовищем. Олегу было больно — далеко не все раны на плечах еще зажили, но он стоически терпел. Одной рукой приобнимая Разумовского, нащупал позади него таблетницу и, высыпав таблетки, сколько необходимо было, положил их рядом, принимаясь на ощупь наливать воду в детский поильник — единственное, из чего вода не выливалась, а еще Разумовский грыз трубочку, чтобы успокоиться и мог кидать его в стены, не боясь потом пораниться об осколки.       Олег со всей имевшейся в нем нежностью провел большим пальцем по нижней губе Сережи, чувствуя, что он дрожит. Страшно ему, Волков ведь чувствует, что снова плакать собирается. Но делать нечего. Надавил, приоткрывая рот.        — Нет… — жалобно всхлипнул Сережа, хватаясь за руку Олега. Волков на мгновение даже думал отступить: Разум так смотрел умоляюще, пальчиками тонкими вцепился и не отпускает. У Олега что-то внутри сломалось, страшно стало уже ему.        — Тебе нужно их выпить, чтобы стало легче, — терпеливо пояснил он, но Разумовский уже отвернулся, плотно смыкая губы. — Пожалуйста?       Сережа замотал головой, и по его щекам потекли новые слезы, будто он боялся, что Олег силой впихнет в него злосчастные медикаменты. А ведь теоретически, Волков мог: он теперь был полноценным опекуном Разумовского, и одно его слово — Сережа вернется в больницу. В прежнюю или в новую — он не знал, но боялся этого больше, чем смерти. Даже несмотря на то, что Олег был его лучшим другом, которому он иногда доверял больше, чем самому себе.       Но Олег лишь тихо вздохнул и из трех таблеток взял одну — самую маленькую, — покрутил её в руках, прочитал рецепт, пока Сережа успокаивался, и только когда он перестал задыхаться, протянул её на раскрытой ладони. Решился. Он будет нежным от начала и до самого конца, даже если Разумовский наотрез откажется от всех таблеток. Сделает все, что в его силах.        — Может, хотя бы эту? Это чтобы тремора не было, заснешь быстрее.       Сережа поплакал еще секунд пятнадцать, раздумывая, но в конце-концов, посмотрев на Олега, кивнул, доверился. Олег благодарно улыбнулся, снова осторожно приоткрывая рот Разума. Глотать таблетки он разучился, потому что в клинике старался избегать их любыми способами: выплевывал, прятал под языком и за щеками. Теперь Олег учил его этому заново.        — Держи, — Олег с уверенным видом дал ему в руки поильник с водой. — Сейчас будешь запивать.       На языке Разумовский почувствовал таблетку, тело пробила дрожь, и тут же он отпил немного воды, стараясь ни о чем не думать. Ни о чем. Ему просто нужно было пережить это. Он сделал глоток, второй, третий, набрал полный рот воды.        — Готов?       Он кивнул, хотя руки тряслись. Олег резко зажал ему нос и запрокинул голову несмотря на то, что сначала Сережа схватился за его руки, что-то протестно замычав. Держал Волков крепко, не отпуская челюсть:        — Глотай, — впервые строго сказал он, чувствуя, что еще пара секунд — и Разумовский начнет давиться, и тогда все придется повторять заново, а это было чревато новыми истериками. По щекам Сережи ручейками потекли слезы, но Олег был непреклонен. Наконец, кадык Сережи дернулся под его ладонью. Он сглотнул, и Волков тут же отпустил, прижимая его к себе, чтобы успокоить.       Разумовский выронил поильник на пол, он откатился куда-то в сторону. Именно поэтому они специально купили пластиковый.        — Ты молодец, — Олег снова взял его на руки, помогая спуститься и встать на ноги. Разума покачивало, но стоять он мог.        — Мгм, — Сережа повис на Олеге, восстанавливая дыхание. Это значило «Спасибо», только сил сказать его полноценно не нашлось.        — Давай в ванную, а потом спать. Ты весь горишь.       Разумовский соображал плохо, да и стоял тоже. Ему приходилось держаться за Олега, пока тот его раздевал, пока он залезал в ванную, сидя в которой снова начал плакать; от боли или от переполняющего чувства благодарности за то, что Олег с ним носится — он не мог понять. Теплая вода приятно успокаивала, усыпляла, путала мысли, и Сережа нашел силы только на то, чтобы толкнуться в руку Олегу, когда тот намыливал цветочным шампунем его волосы.        — Приятно? — тихо спросил он.        Сережа кивнул. Приятно, даже очень. Слезы не было видно, потому что его лицо и без того было мокрым, выдавали теперь только опухшие глаза и нос.       Когда Олег в последний раз поливает его водой, смывая всю пену, а потом вытаскивает из ванной и заматывает в махровое полотенце, сушит волосы, Сережа только удерживает полотенце, чтобы оно не упало, и периодически облокачивается на Волкова, чувствуя какой-то прилив бесконечной любви. Спасибоспасибоспасибо за то, что Олег рядом, что он нежно расчесывает волосы щеткой, умывает его. Он все делает молча, осторожно, и Сережа ощущает себя совсем маленьким: все это возвращало его к тем моментам детства, когда он болел, а о нем заботились взрослые. Родители.        — Задумался над чем-то? — спросил Волков, видя, как Разум отстраненно смотрит в стену. Он поднял взгляд, встречаясь глазами с обеспокоенным взглядом Олега, и кивнул.        — Спасибо, что заботишься, — впервые осилил сказать он.        — Не за что. Завтра утром все расскажешь.       Сережа прижался щекой к его бедру, прикрывая глаза. Он сидел нагой, завернутый в полотенце, на табуретке, и все, чего ему хотелось — чтобы его сейчас обмотали одеялом и отнесли спать. Олег то ли умел читать мысли, то ли просто слишком хорошо знал Разумовского, поэтому быстро помог ему натянуть нижнее белье и отнес в кровать. Разумовский свернулся комочком в окружении подушек и Олег лег рядом с ним, укрыл одеялом.        — Я так устал, — просипел Сережа, укладывая голову Олегу на плечо.        — Понимаю, — Волков водил рукой от его загривка до крестца, вырисовывая пальцем какие-то узоры. Разумовский от этого весь покрылся мурашками, словно прикосновения отдавались под кожу. Будоражили кровь, как весь Олег, целиком.       Сережа прижался к нему, закинул на него руку и ногу, чуть ли сам не лег сверху, пытаясь понять: сон ли это, или Олег в своем физическом обличии был сейчас рядом?        — Ты чего? — по-доброму спросил, как будто не понимал. Все ведь знал о кошмарах, о таблетках, о Птице и прочих гадостях в жизни Разумовского. Но спрашивать на всякий случай уже вошло в традицию.        — Да так, — ака «отстань, Волк, я не хочу повторяться» в исполнении Разума. Он дотянулся до щеки Олега, поцеловал вслепую, и тут же провалился в сон.

***

      Сережа пытался вырваться, но захлебывался: дождем, кровью, слезами. Наверное, в ту ночь он действительно пожалел, что не выпил успокоительное. Из кошмара не было выхода, его крылья были абсолютно черными, пугающими. Больше всего для него самого, ведь только он знал, насколько страшно ощущать это чудовище буквально второй половиной себя. Сережа контролировал все вокруг, кроме себя самого, и это пугало.       — Уйди! — истошно завопил Разумовский, слыша шелест позади себя. — Уйди, уйди, уйди!!!       Он оборачивается, замахивается, но его кулак встречается с ладонью растерянного донельзя Олега. Сережа поражается, открывает глаза и всхлипывает, снесенный чудовищной волной вины. Костяшки болят, а ладонь Олега вся краснеет. Разумовский закрывает руками рот, начинает хныкать, отползая на кровати назад, будто пытаясь обезопасить Волкова. От себя.        — Разум, эй-эй, ты что? — отмирает шокированный Волков, тут же на инстинктах бросаясь к сжавшемуся в комочек Сереже. — Серый, не больно мне, не больно…       Тот судорожно втянул ртом воздух, дрожа, сгребаемый в объятия сильными руками Волкова.        — Не больно, Сереж, честное слово, — отчаянно шептал Олег.        — Я плохой…        — Не плохой ты, просто испугался. Шуганный ещё с детдома был.       Сережа прижался к Олегу всем телом, ухватился за его плечо, будто нуждался в нем отчаянно. Страшно, страшно, страшно.        — Я один, Олег, тебя нет, — без остановки выпаливает Разумовский, безумно смеясь. — Я проснусь. Я проснусь, я проснусь, я проснусь…        — Сереж, — Олег придвинулся к нему, и Разумовский отпрянул, почти свалившись с кровати. — Тише, тише. Ты же помнишь, как во время грозы я тебя успокаивал?       Сережа нахмурился, выставляя руки перед собой.        — Тебя нет!        — Ты всегда хихикал, когда я тебе пел, но ты так сладко спал после, что со временем полюбил дождь и грозы, потому что только тогда нам позволяли поспать рядом.        — Уйди! — закричал Сережа, закрываясь руками, пытаясь отвернуться, но запутался в одеяле.        — Я обещал, что не уйду, — теплые руки Олега коснулись спины Разумовского, и он удивленно вздохнул, впервые за долгое время почувствовав, что он в своем теле. Что именно он ощущает прикосновение, он лежит на мягком матрасе, его пятки приятно холодит и именно его тела касается Олег. Трепетно и нежно, ведет вниз по позвоночнику, к крестцу, приятно поглаживает, притягивает к себе. — И я не уйду.        — Не уходи.       Олег завел какой-то мотив, Сережа узнал. Так по-детски, так правильно, так светло, что он прижался к Волкову, чтобы тот погладил его, приласкал. Разумовский всегда считал, что если бы не армия, Олег мог бы стать чудесным музыкальным исполнителем, и Сережа даже предложил купить ему все музыкальное оборудование, снять студию, но Олег отказался. Он уже нашел свое призвание: заботиться о Сереже, — большего ему не нужно было.

***

      В одну из ночей после той, Олег как-то неловко перевернулся, стащив все одеяло на себя. Сережа мгновенно встрепенулся, стало холодно. Перевернулся на бок, округлившимися от удивления глазами смотря на Волкова. Впервые за несколько лет с ним произошла ситуация подобной наглости: Олег спокойно спал, ни о чем, кажется, не подозревая. Разумовский разозлился не на шутку, ухватил одеяло и потянул на себя, пытаясь заполучить хоть немного себе, но Олег не поддавался, зло сопя.        — Олег, дай блять! — сипел Сережа, толкая Волкова коленкой под жопу. Тот айкнул и толкнул Серого в противоположную от себя сторону, перевернувшись на спину. Сережа вскрикнул, и Волков тут же проснулся.        — Ты чего орешь? — возмутился он.       В глазах Сережи в этот момент был океан разочарования и презрения, как будто его предали прямо в ту секунду.        — Да шучу я, — засмеялся Олег и приподнял одеяло, похлопывая рядом с собой. — Иди сюда.       Сережа нахмурился, но на четвереньках дополз до него и привалился рядом, сердито сопя.        — Доброй ночи, Серый, — Олег поцеловал его в загривок, вызывая мурашки, и разве мог Разумовский после такого обижаться?        — Ночи, Олеж, — выдохнул он, прижимаясь к Волкову спиной. Тот улыбался, поглаживая его живот до тех пор, пока оба не заснули.       Питер их уже любит, Питер будет хранить их историю. Питер их вылечит.