дело было в северной столице

Батарея не греет, сердце больше не бьётся  Упакуйте мне солнце, только чтоб не разбилось Меня носит метро по углам, по пятам Петербурга От спортзала до дурки мне осталось немного       Олег, Олег и еще раз Олег — вот, чем наполнилась жизнь Сережи Разумовского, официально уже погибшего. После каждого совещания, после каждой тайной деловой встречи — он, такой живой, реальный, теплый… Сворачивался рядом с ним, укладывался головой на живот и просто чувствовал. Засыпал, слушая, как в олеговом животе поют киты.       Олег не отставал, наслаждаясь Разумовским постоянно. Тот, конечно, безумный иногда, а его психика похожа на клубок змей: неизвестно кто, откуда и как сильно укусит, — но это все еще его Сереженька. Рыжий лисенок с голубыми глазами. Правда, плечи у него теперь шире, скулы острее, обеспокоенность насчет финансов притупилась… Волков привыкнет к этому скоро.       К чему он не может привыкнуть, так это к серьезному Сереже. Раньше, в школе, любая шалость Олега, которая включала в себя риск для Разума, сходила ему с рук, стоило лишь поцелуй оставить где-нибудь между лопаток, когда Сережа, обижаясь, отвернется, сложив руки на груди. Все обиды прощались, всё забывалось, и они лишь посмеивались, отшучиваясь о том, что случалось. Олег мог разыгрывать Разумовского, сколько душе угодно, и никогда это не приводило к чему-то серьезному.       Не в тот раз. Сережа впервые за долгое время устроил тайную встречу с инвесторами, вложения которых могли вдохнуть новую жизнь во «Вместе». Разумовский трясся, как будто снова оказался на первом курсе и сдавал зачет. Все было идеально, пока Сережа не опустился на свой стул. Почувствовал пищащую подушку. Если он встанет — звук будет громкий, как от собачьей игрушки. Олег стоит рядом и смеется одними глазами — так только он умеет.        Сереже оставался последний слайд презентации с вопросами. Он вздохнул, раздумывая, параллельно на автомате читая слайд.        — А теперь, коллеги, сделаем перерыв на полчаса! На втором этаже вас ждет фуршет, и мы встретимся уже через полчаса, чтобы я мог ответить на ваши вопросы.       Дверь открылась, выпуская довольных дядек в стильных костюмах, частью которых невольно стал Разумовский. Он сейчас буравил мгновенно сдувшегося Олега взглядом. Как только все вышли, Сережа приказал Марго запереть дверь, взлетел со своего места — раздался писк.       У Олега внутри все похолодело. Нет, он был серьезным человеком, наемником, и Сережа точно и пальцем бы его не тронул, но сейчас… Он понятия не имел, что стало с той улыбкой, выражающей: «Дурак что ли, что творишь?» Куда пропал недопонимающий взгляд. Только холодная ненависть.        — Ты, мать твою, что наделал?        — Сереж…        — Молчать! — кричит Разумовский, сжимает в руке очки с виртуальным помощником. — Ты прямо сейчас собираешь вещи…       Олег смотрит и не видит перед собой. В глазах темнеет, в ушах противный писк. Громкие звуки. Он всегда просил Сережу не кричать или говорить потише, потому что громких звуков пугался теперь до чертиков.        — И сваливаешь! Мне плевать, куда и как. Мне плевать на все, что было вчера. Марго, сделай так, чтобы Олег Волков покинул здание. Ты, блять, мог запороть мне весь сегодняшний вечер, ты понимаешь?       Сережа даже не оборачивается на Олега, явно словившего паническую атаку, когда выбегает из зала. Он бросает пищалку в ближайшую мусорку, его трясет от злости и страха. Если бы он не заметил вовремя, мог случиться такой казус, что просто…       Разумовский очнулся в девять вечера, один на большом диване. Перед ним на экране крутилась какая-то комедия с Нэтфликса, в руке — бутылка красного вина, только-только открытого. Где Волков? Плевать, в общем-то. Сережа напивается, уже чувствуя немного, что соскучился. Одному быть не прикольно, но Олег ведь должен вынести урок!       На утро Волкова все еще нет. Сережа звонит ему несколько раз, но все телефоны в статусе «абонент недоступен», и у Разумовского закрадывается плохое предчувствие. Он тут же запирается в техническом центре, уверенный пока, что все хорошо, а Волк просто обиделся.       Последний раз, когда Олег был в сети, приложение с геолокацией засекло его в районе вокзала. Нехорошо, ой, как нехорошо. Хотя, может, Волков просто ночевал там? Сережа видел, что Олег взял с собой небольшую спортивную сумку, пару футболок и свитер, не брал военную форму, его сапоги остались на месте. Не служить, нет, он просто ночевал на вокзале!       Сережа отправляется обыскивать окрестности. В полицию объявление не подашь — минусы секретности. Неужели, Волков так сильно его испугался, что решил убежать далеко-далеко, так, как только было возможно? Разумовский впервые почувствовал укол совести. Олежа ведь просто пошутил, раньше всегда так делал. Не стоило на него кричать.       На вокзале его нет, у старых друзей тоже, в любимом баре — пустота. Волчик одичал и ушел в леса? Разумовский смотрит камеры вокзала, взломанные, конечно. Волков садится в какой-то поезд. Разумовский тут же взламывает аккаунты Олега, смотрит все данные, которые только мог достать. Находит билет на сапсан.       — Куда, прости? — Разумовский нахмурился, он и без того был очень взволнован всем происходящим, чтобы спокойно воспринять подобные новости. Олег убежал дальше Питера точно — билеты были куплены в Москву. — Какая, черт возьми, Москва, волчик?       Зачем? Чем Волку так приглянулась нелюбимая вторая столица? Ах, точно… Олег первые годы жизни прожил там. Там остались, кажется, то ли братья, то ли сестры, то ли еще что-то. Разумовский понятия не имел, что Волков делал в Москве до того, как его привезли к родственникам в Петербург. Или друзьям семьи? Разумовский не помнил.       Сережа очень долго думал. Добираться сапсаном без телохранителя было страшно. Конечно, он сейчас был напичкан самыми разными предметами для самообороны под завязку, но все равно противное чувство отсутствия безопасности и укрытия в виде длинного черного плаща, в виде сильного плеча, на котором можно было бы спать всю дорогу, противно скреблось в черепной коробке. Царапало затылок чужими любопытными взглядами, и Сережа прятал нос в своей мешковатой толстовке и в пледе, который взял с собой. Все пассажиры спали: четыре часа, с трех ночи до семи утра. А он — такой нестатный, маленький, хрупкий, самый молодой миллионер России, — все равно оглядывался, ожидая нападения. Тронешь — посыпется от страха.       Без Олега страшно. Без Олега, как голышом по улице, полной насильников. Сережа понял, что это первый раз за два года, когда они снова разделились, и страх липким комком подкрался к горлу. Что, если Птица вернется?       Не время об этом думать. Пальцы рвут на куски две опухшие глазки Старый плеер в замазке производит миноры Меня носит метро по Москве, я проворней подростка Я вернусь очень поздно и ночую не дома       Москва встретила утренней прохладой и солнышком, шелестом зеленых листьев. И на том спасибо. Разумовский Москву не понимал совсем, ни капли; она его тоже, в общем-то, не понимала. Натянул на нос солнечные очки, заправил волосы за ворот толстовки, надел кепку и сел в такси. Ехал не пойми куда, к черту на кулички.       Вот, адрес в руках на бумажном листке. Дом такой старый, там краска в подъезде уже сыпется, противно-зеленого больничного цвета. Растения на подоконнике давно засохли и сгнили, но горшки с пеньками остались — смотреть за ними некому, убирать тоже. Белые пластиковые кашпо грязные, пыльные, все в паутине. Сережа звонит в квартиру — звонок дребезжит, режет уши. Ему открывает девушка с маленьким ребенком на руках, на вид ей лет тридцать, и она уставшая до невозможности.        — Прошу прощения?        — Здравствуйте. Я ищу Олега Волкова.        — Здесь такого нет, — она укачивает малыша, улыбаясь. — Волковы тут уже давно не живут.        — А вы им кем приходитесь, если не секрет?        — Родители были знакомы в детстве. Олег уже давно в Питер уехал, связь потеряли года три назад.        — Оу, — выдохнул Сережа. — Я его ищу. У него ПТСР, может от страха убежать туда, куда помнит. Если заглянет, можете позвонить на этот номер?        — Да, конечно, — она взяла номерок, начирканный на листочке блокнота. — Хотя, знаете, где он еще может быть?        — Ну? — встрепенулся Сережа.        — Вот, — она разорвала листочек с номером на две части, и на коленке кривым почерком написала адрес. — Там его дедушка с бабушкой жили. Он иногда забывается, уезжает туда и там во дворе сидит или в квартире, ключи под ковриком. Вспоминает.        — Спасибо.       В голове постепенно складывался пазл. Сколько всего он не знает о Волке? В детском доме они не говорили о родителях, а когда выросли, стало уже не до того. Дрались вместе, иногда говорили о личном в метафорах и сравнениях, но о подробностях речи не шло. А ведь у Олега было семь с половиной лет жизни за стенами детского дома. Семь лет — целая жизнь, целое детство, в отличии от Сережи! Сколько всего, наверное, было в этих семи годах: колыбельные, первое падение с велосипеда, карусели и качели под звонкий хохот молодых родителей, собака, первый и второй классы… А ведь Сережа ничего не знал. Даже не догадывался, какие отношения были у Олега с предками. Видел только, что что-то его сломало с ними, остались травмы (закрыть бы все эти гештальты!), но он все равно скучал, маялся, думал то ли найти снова, то ли навестить могилы.        — Волче-волче, куда же ты убежал… — мямлит Разумовский, пытаясь поймать интернет больше, чем на одну полоску. Он едет на другой конец Москвы в такси, застревая в пробках, и понимает: сегодня, наверное, не найдет. Волчок убежал, пропал, скрылся, и все же бродит сейчас где-то, грустит, размышляет. Прячется от него, не пойми зачем. Сережа представляет его: голодного, растрепанного, с ног от усталости валится, — и сердце болит. Олег-то ничего не ощущает под тяжестью вины, только стаптывает ноги в кровь, лишь бы не думать. Зря Разум на него накричал. Не к месту. Дороже Олега ничего нет, хрен с ним, с «Вместе».       Кажется, у Сережи была собственность на Дубровке. Можно было еще туда съездить, мало ли, Олег все-таки вспомнил про собственную усталость. Хотелось бы верить.       Для начала, Сережа заезжает в гостиницу. Маленькую, непримечательную, роскошь ему ни к чему сейчас. Бросает вещи, чтобы уйти налегке. Он решает, что, может, Волков еще выйдет на связь? Сережа в двух или трех станциях от той, на которой находится нужный дом.       Разумовский, впервые за долгое время в гордом одиночестве, выходит поесть. Он сидит на веранде, пьет кофе, ест что-то очень дорогое и довольно вкусное, но в голове вертится одно: Олег готовит в разы вкуснее! И плевать, что счет у него выходит с четырьмя нулями, на душевность и восприятие это никак не влияет. Он хочет оставить чаевые, когда краем глаза замечает знакомую фигуру.       Сережа всматривается и белеет. Олег шагает, будто подбитый, в какой-то задрыпаной косухе, с цепями на бедре, весь лохматый, но, кажется, счастливый. Он Разумовского не видит, но будто чувствует: оглядывается. Они сталкиваются взглядами. Серый силится что-то сказать, но не успевает — Олег срывается с места, будто его ошпарило. Сережа не успевает толком подумать: перемахивает через клумбу на веранде, бросаясь в погоню.        — Олег, стой! — кричит, а сам не верит, что гонится за нужным ему человеком. Волков на приказы не реагирует, и у Сережи поздно, но все-таки появляется мысль: «Поставить запрет очень легко, а вот убрать его…» Он поставил Волкову запрет: выметайся, мол, из дома. Как теперь убедить его, что запрет отменился — вопрос другой.       Они бегут уже по каким-то дворам, выруливают в переулки, через арки, потом через площадь. Сережа бежит, не чувствуя, как горят огнем легкие и ноет правый бок. Олег кидается в метро, перемахивает через турникеты одним мощным рывком, охрана бежит за ним. Сережа достает «тройку» изящным движением прикладывает и пробегает, мчится по эскалатору. Олег ныряет в поезд, бежит через вагоны — Разум за ним.        — Ловите! Он болен, ловите! — истошно кричит Сережа, но испуганные бабушки лишь шарахаются от Волкова.       «Осторожно, двери закрываются», Олег выныривает из поезда прямо в последнем вагоне. Сережа замечает это не сразу, у него в глазах все двоится. Когда замечает, из последних сил жмет на кнопку «Открыть двери». Весь поезд останавливается, но это уже не имеет смысла: Волков запрыгивает на тот, что идет в другую сторону. Конечно, ему защемляет часть куртки на спине, но он спасся. Разумовский выходит из вагона, прислоняется к огромной гранитной колонне и оседает. В глазах, кажется, темнеет, ему кто-то подносит воду. Мутный взгляд идет по табличке напротив, с обозначением ветки. Они перебежали на другую ветку, черт бы Олега побрал. Что за марафон?       Сережа возвращается в отель на такси. Уставший, уже зареванный, он бросается сначала в душ, потом на кровать. Написывает Волкову тысячу сообщений о том, чтобы тот вернулся, что Сереже страшно и плохо одному. Засыпает в бреду, просыпается уже в три часа дня на следующий день. Ест, моется, собирает рюкзак и выезжает к нужному дому.       По данному девушкой адресу дом точь в точь, что по предыдущему, только подъезд чуть более ухоженный. Перила, правда, на лестнице отошли, но это ничего страшного. В нужной квартире звонок не работает, даже коврика нет перед дверью. Разумовский собирается стучать, дергает дверь за ручку, а та поддается — открывается.       Вечернее солнце заглядывало в окошко, освещая квартиру уютным желтым светом. На всем была пыль: на тумбочке в прихожей, на нескольких парах ключей, на столах и стульях. Чьи-то куртки висели на вешалках. Только по пыли — дорожки пальцев, кто-то недавно трогал. Разумовский почти не дышит, идет по типичным русским цветастым коврам. Квартира двухкомнатная, коридорчик в ней узкий и недлинный, а двери в комнаты — деревянные-белые, с железными ручками, на которых краска облупилась. Разум сначала заглядывает на кухню: там на столе стоит тарелка с печеньем, видно, недавно насыпали, а еще на плите кастрюлька, сковородка, а пахнет очень вкусно. Пельменями жареными. Такие готовить умел только Олег.       Сережа бежит, пусть и на носочках, в единственную открытую комнату. Там, развалившись на маленькой кровати из покрытого лаком дерева, укрывшись колючим пыльным пледом неполностью, сопит Волков. Чувствует Разумовского какими-то фибрами души — иначе давно вскочил бы, выставив руки перед собой с кулаками. Сережа со счастливой улыбкой подходит ближе, Олег все больше сжимается в комок под его взглядом. Над Волковым висит ковер, над столом — рисунки детские. Наверное, волковские. Там мама-папа, оба в черных куртках, собака желтого цвета в коричневом ошейнике, байк синего цвета и он — Олег, — маленький, прямо под солнцем в правом верхнем углу.        — Волчик, — Сережа садится у края кровати, улыбается, будто не верит своим глазам. На пол роняет рюкзак, чтобы поскорее рукой провести по олегову плечу, запустить пальцы в волосы. Те путанные, жесткие. — Нашелся.        — Мгм, — он сворачивается, взгляд не поднимая. Все еще стыдно. Он еще и Сережу побегать заставил. Чем только думал?        — Прости меня, пожалуйста. Прости. Такой дурак, нельзя было тебя гнать, — лепечет Разумовский, прижимаясь губами к его макушке.        — Ты прогнал за дело, — буркнул Олег. — Так мне и надо.        — Так не надо, — Разумовский заполз к нему, пристроился сзади и обнял. Но поперек груди Волков руку не позволил положить, сжался и засипел зло.        — Мне надо. Я виноват.        — Шутка неудачная. Вот и всё, — Разумовский вздохнул. — Не бегай от меня. Я не злюсь.        — Прости меня.        — Не за что извиняться.        — Прости.        — Олег, перестань.        — Про. Сти. — Олег утыкается лицом в матрас.        — Олег, — строже говорит Разум. — Я говорю, что ты не виноват. Значит, не виноват.        — Быть такого не может, — мотает головой Волков.       Сережа вздрогнул и приподнялся на локте, пытаясь разглядеть, что с Олегом происходит. У того плечи дергаются, лицом лежит вниз. Плачет, что ли?        — Волче, — обеспокоенно говорит.        — Отстань.        — Что такое? Ты сюда прибежал…        — Тут дом, — Волк не всхлипывает, хотя видно, что хочет.       Открывается, видимо, от усталости. Он так всегда в детстве: когда уставал, начинал капризничать, раздражаться, жаловаться. Со временем и опытом терпение у Олега возросло в разы… Но, видимо, сейчас силы были настолько на исходе, что Волков не мог сдержаться.        — Тут бабушка жила. Я к ней от мамы уехал перед детдомом. У мамы все портил.        — Что? — вздыхает Сережа и вцепляется тонкими пальцами ему в плечо. — А ну, рассказывай, Олеж.        — Я в первом классе сменил две школы, потому что нигде не прижился, — всхлип подавлен. — Во втором две за первые полгода. В первом классе моей мамы уже не хватило, она еще до этого говорила, что со мной невозможно. Я все рушу, где рядом нахожусь.       Олег сжимается, спиной вплавляется в Разумовского и хнычет, не сдержавшись. Рукой закрывает глаза. То ли слез нет, то ли их слишком много.        — Мама была такая красивая, Серый! Ты представить себе не можешь, насколько. И так классно пела. А папа…        — А папа?        — Бил, — выдавливает из себя Олег, и его личность сильного, волевого телохранителя трескается прямо у Разумовского в руках, разлетается на части. Голос дрожит, срывается на писк. — Но бил, знаешь, наверное, за дело. Я не помню, за что он меня бил. Может, плохо вел себя. Не удивительно, я так много чего вытворял, я его очень понимаю...       Разумовский молчал, и что-то внутри него тряслось от ужаса и осознания: Олег в детстве так долго был беспомощным, так долго терпел, но все еще, спустя много лет, находил оправдания трем любимым людям. Только родителям и ему — Разумовскому.        — И я ведь их все равно так любил… — плачет уже в открытую Волков. — А они меня нет. Они вообще хотели кататься на байках… Я так байки любил в шесть лет, до смерти просто. А маме и папе мешал. А потом бабушка умерла. Потому что они умерли. Потому что байки. Потому что машины. Потому что сердце не выдержало…       Этот несвязный бред прервался, когда Волков взвыл, сжимаясь под натиском воспоминаний. В детстве легче было все это рассказать, в детстве верил, что все справедливо. Разумовский в полном ужасе прижался к нему сзади и не отпускал, пока тот не наплачется вдоволь. Ему так психиатр говорил: надо плакать, сколько нужно, чтобы отпустило. Олег трясся, метался по постели, словно в горячке, всхлипывал так по-детски, что у Сережи самого на глаза наворачивались слезы.       За окном зажгли фонари, когда Олег уснул снова, истощенный переживаниями. Сережа, пошатываясь от нервного потрясения, сходил закрыть входную дверь, заказал доставку еды и, устроившись на кухне, принялся за поиски. Родители Олега нашлись быстро: по молодости вели «жж» и имели свою музыкальную группу. Сережа слушал аудио, внимал голосу мамы Олега, не представляя, как человек, способный выдавать такие крики, мог тихо напевать его Волчику колыбельные в детстве. Были даже фотографии с маленьким Олегом на руках: вот он держит бас-гитару, а вот сидит за барабанами и смотрит большими, темными глазами за тем, как играет, кажется, его отец. Мама вся в пирсинге, с красивыми черными глазами, как у самого Волкова. Красивая. В неё Олег и пошел, в общем-то, а с папой было маловато сходств. Только прямой нос и густые брови, наверное. Последние сообщения в блоге — соболезнования, плач фанатов по кумирам, сообщения о памятных вечерах. Ничего про Олега.       Взломал переписку.        — Забери Олежу.

 — Не могу, с пацанами

       — Опять?

 — Пьяным за руль второй раз не сяду.

       — Не с ребенком, Давид.

 — Штраф большой.

       — Кто его из садика заберет тогда?       Сережа вскипел от злости, потому что следующие сообщения были уже в девять вечера.        — Я с Олегом, забрала его из дома воспитательницы. Дашь денег на такси?        — Давид?        — Это не смешно. Дождь хлещет. Олег простудится! Пожалей хотя бы его!        — Давид!        -!!!       Сережа все листал и листал вниз. Давился роллами и листал, а сердце трескалось. Такие скандалы, такие передряги были у этих двоих, будто им было по пятнадцать лет. Из переписки можно было понять: они сами еще не выросли. Мама Олега — Оксана, — залетела, кажется, случайно. Либо хотела ребенка, но в таком возрасте, когда «хочу» не анализируется, просто сразу приводится в исполнение. Давид был её старше лет на семь, мечтал о популярной группе, был типичным бабником, а сына любил время от времени. Сережа сжал мышку. В последний день общения было только два сообщения:         — Бензик залил?

 — Конечно! Куплю Олежке магнитик и по коням :)

       Разумовский вздохнул, захлопнув ноутбук. Он о родителях Олега сейчас знал больше, чем сам Олег. Сделало ли это знание ему что-то хорошее? Только отчасти. Родители Волкова были типичной парой молодых фриков, которые, не прочитав ни единой книги по воспитанию, уверены, что идеалогия панка — единственное, что нужно, чтобы воспитать полноценную ячейку общества. Безответственных, принимающих калечащие для ребенка решения, импульсивных. Не знающих слово «психология», либо относящихся к нему с большим пренебрежением. Разумовский теперь знал, откуда на бедрах Олега такие широкие шрамы, почему он не может сильно ударить Сережу даже на тренировках, почему иногда оглядывался, когда ел. Он знал теперь слишком много, и от этого фигура Олега вдруг стала совсем другой.       Его Олега пороли ремнем. Его Олега дразнили в школе. Его Олег учился драться с самого маленького возраста. Его Олег страдал энурезом до семи лет, просыпаясь от кошмаров из-за ощущения, что его бросили, что от него открестились. Его Олег был плаксивым в первые годы жизни. Дети так непохожи на свои взрослые версии.        — Сереж!       Разум подорвался, вбежал к Олегу в комнату, готовый защищать от любой угрозы. Тот протер красные, раздраженные глаза, приподнялся и уставился на него, на Разумовского, таким доверчивым и счастливым взглядом. Точь в точь, как на детских фото.        — Я уснул?        — Да, — мягко улыбнулся Серый, присаживаясь рядом. — Долго спал, Волчик. И еще поспишь.        — Есть хочу, — Олег положил голову ему на колени, облегченно вздыхая, будто его, наконец, спасли от чего-то очень опасного. Сережа нежно погладил его по затылку.        — Я заказал тебе еды. Не знал, что ты будешь, так что взял всего понемногу.        — О, — радостно говорит Олег, улыбаясь и прикрывая глаза. — Спасибо.       Они сидят молча с минуту прежде, чем Разум спрашивает:        — Ты зачем от меня убежал?        — Я думал, ты злишься, — пробормотал Олег. — Ты сказал мне уехать. Мне в голове перещелкнуло, будто я должен начать жизнь с чистого лица, вернуться. Я испугался, что я тебе не нравлюсь совсем.        — Поэтому нацепил на себя косуху отца и решил притвориться москвичом? — Сережа скептично вскинул бровь. — Ты за меня придурка не держи.        — Я просто испугался и рванул. Подумать не успел. Только сегодня очнулся, когда услышал, что ты пришел.       Сережа наблюдает, как Волков ест, и в его голове расходятся истории про маленького Олега и мужчину, которого он прямо сейчас видит перед собой. Тот столько не знал, о многом даже, наверное, не догадывался. Столько шрамов обнажил.        — Помедленнее жуй, я не отберу, — по-доброму говорит Серый. Олег вздрагивает.       Они, сытые событиями по самое горло, переползают в кровать. В квартире выключается свет.       Разум прижимается к Олегу со спины, укрывает пледом, заботится о нем впервые, кажется, за жизнь. Целует нежно в лопатки, гладит поясницу, переплетается ногами. За окном орут пьяные, громко ревут иногда чьи-то мотоциклы, слышны разговоры на повышенных тонах. Так неспокойно…        — Олеж, а какими были твои родители?        — Чудесными, — не думая, говорит Волков. Сережа чувствует, что он улыбается.        — Оба?        — Да. Мама всегда была доброй. Со своими тараканами, но, поверь, она бы за меня человека убила. А папа очень крутой и любящий, пусть и весь в делах.       Сережа прикусил язык. Стоит ли рассказывать все, что он прочитал? Все о его маме, об отце — Давиде, — чье отчество Олег носил с большой гордостью, чьи татуировки иногда вспоминал и рисовал в блокнотах? Стоило обо всех тараканах толковать, об их прошлом?        — Ты что-то про них нашел?        — Только две фотографии.        — Покажешь?       Сережа достает смартфон и показывает две фотки с трехлетним Олегом на руках у его родителей. Волков разглядывает их минут десять, перелистывая туда-сюда, абсолютно восхищенный, а потом возвращает телефон.        — А информации о них никакой? Я только имена знаю.        — Неа, — Серый сглатывает, выключая телефон. — Давай потом об этом расскажу, если найду что-то. Спи, Волче. Нам рано вставать.       Олегу не нужно знать все это. Он уже счастлив, сжимая Сережу в объятиях, устраиваясь на узком, жестком матрасе, на котором спал в последний день перед тем, как уехать к родственникам в Питер. Там его, правда, не жаловал никто…        — Ты скучаешь по маме и папе?        — Очень, — сознается Олег тихо. — Все бы отдал, чтобы поговорить с ними сейчас.        — Они ведь тебя бросили, - Сережа не стал добавлять все то, что прочел о методах воспитания в диалоге на старом сайте.        — Они все равно мои мама и папа. Они меня родили. Может, не вовремя, не подумав, но они пытались быть хорошими родителями.        — Понимаю.       Разумовский утыкается носом Олегу в шею, сопит. Ему своих родителей хотелось любить, хотелось помнить тоже, он Волкову даже немного из-за этого завидовал. Вот только черт ногу сломит в воспоминаниях Серого. Никого не осталось там. Только папа, кажется, рыжий. Олег, словно чувствуя горечь, жестким комком подступившую к горлу Сережи, целует его костяшки рук и улыбается, ластится, спиной прижимаясь к сережиной груди.        — Серый, без тебя у меня сейчас семьи бы не было.        — У меня без тебя тоже.        — Ты только не плачь. Вернемся в Питер, сходим в твой любимый рестик.        — Купим тебе новый Ленд Крузер в первую очередь, — Сережа хрипло смеется. — У тебя завтра день рождения. Черный купим, как ты любишь.        — Шутка затянулась. Мой день рождения через три дня.        — Я узнал из календаря старого, там красным обведена точная дата.        — Постой, ты уверен?        — Да. Мы раньше на три дня ошибались.        — Ого.       Олегу очень идут толстовки, и Сережа ставит пунктиком покупку еще парочки таких же. В шесть утра Волков, сидя в такси, подставляет Разумовскому плечо, на котором тот благополучно засыпает (всю ночь ворочался, следил, чтобы Олега не кошмарило), а сам любуется родным городом, в котором оставляет так много всего…       Они приезжают в Питер, и только тогда обоих отпускает. Санкт-Петербург они создали сами: сами выбрали любимые места, сами купили квартиры, сами нашли заветные закоулки, любимые душой. Здесь все было знакомо, здесь можно было контролировать.       Это в Москве Волков чувствовал себя побитым жизнью подростком. Это перед Москвой Разумовский робел. Питер всегда пригреет, Питер всегда будет рядом…       Новую пару ключей Олег выронит, пока будет доставать наличку из кармана, и даже не заметит. Та брякнет о решетку слива, исчезнет в мутной воде, уже никогда больше не напоминая о том, что сердце маленького Олега было разбито и запрятано где-то под цветастым ковром в московской квартире.