дело было в северной столице

Случайная любовь случайна навсегда  — Свидание       Сережу никто никогда нигде не выручал. Он жил с а) чувством беспомощности перед большой системой, невозможностью просить помощи; б) чувством, что ему никто никогда не поможет; б, дополнение) а если и поможет, то будет ждать этого взамен; в) он никогда никому помочь не сможет.       Когда Сереже было шесть лет, он впервые пошел в школу, социализироваться. Школа была местом большим и страшным, в одном корпусе со старшеклашками. Те были такими занятыми, высокими, важными — Сережа их уважал и боялся. Он в своем свитере с совами приглянулся каким-то старшеклассницам, — Лере и Марине, кажется, он теперь не помнит, — те его поили чаем в столовой, делились вафлями и умилялись их портретам, нарисованным Сережей. Но год прошел — и друзей у Сережи не стало. Единственных.       Говорят, если не помнишь долгий промежуток из прошлого, значит он был для тебя в чем-то травмирующим. Сережа не помнил ничего, вплоть до третьего класса, когда чувство беспомощности перед большой системой поглотило его, когда он боялся поднять руку даже для того, чтобы выйти. Но именно в тот момент в детском доме появился Олег, ставший его соседом по комнате и по парте.       Когда в очередной раз у Сережи отобрали его рисунки, Олег вернул их. Немного помятые, не все, но вернул.        — Я же не просил, — почти шепотом сказал Сережа, перебирая листочки в клеточку, на которых были нарисованы его первые концепты Марго. Ну, то есть, тогда он ещё не знал, что красивая девушка с белыми волосами в итоге превратится в ИИ, но все же…        — Так и что? Рад же, — хмыкнул Волков и по-детски искренне обнял Сережу. — Я и без просьб помогу.        — Мне нечего дать взамен, — губы у Сережи побледнели совсем. — Забери…        — Да не надо ничего! — возмутился Олег. — Просто радуйся.       Олег помогал без всяких просьб, но учил Сережу просить помощь, а если тот не мог, помогал без всяких вопросов. Он ничего не просил взамен, отмахивался от денег и прочих благ. Говорил, что Сережа всегда может к нему обратиться.       Шестнадцать лет Олегу и Сереже исполнилось во втором полугодии девятого класса. Школа для них была всем миром, единственным доступным социумом, где можно было активничать, сколько влезет. Они делали все, что часто делают в их возрасте: пробовали курить за стадионом, прятались от физрука в заброшенном школьном душе (где нет воды, зато есть старый шифер), обжимались в раздевалке, пока никого не было. А еще готовились к экзаменам.       Сережа играл в театре; в классе информатики висел на доске почета и был любимчиком учителя, но другие преподы на дух его не переносили, считая странным мальчиком, который в десять лет уже рисовал нечто вульгарное на страницах тетради по русскому языку. Олега такая участь не тронула. Он учился на три-четыре, его знали за добрый характер, но он был из тех, про кого говорят «ленивый», пока он вывозит на себе такой вагон проблем, что не каждый взрослый справился бы. У Волкова были враги из учительского состава, просто потому, что он предпочитал не ходить на некоторые уроки.       А еще, они вместе составляли неплохой музыкальный дуэт. Оба пели, оба на чем-то играли. Олег освоил все музыкальные инструменты, которые попались ему под руку, а Сережа остановился на вокале и хлипкой гавайской гитаре из пластмассы.       Но вокал у Серого был, по скромным меркам, божественным, пусть и петь профессионально он не планировал. По этому поводу его привлекли петь песню «Учат в школе» под фортепиано на очередном выпускном. Разумовский был только рад, хотя ОГЭ нещадно его душило. Он как раз не очень удачно написал пробник и сразу, как узнал результаты, поплелся в актовый зал. Он хотел немного отдохнуть и расслабиться, репетируя, но в актовом зале его встретила Марья Ивановна, гневно сверкая глазами — Сережа опоздал на двадцать минут.        — Здравствуйте, — просипел он, сжимаясь под взглядом, полным ненависти и возмущения. — А мне говорили, сегодня будет Лилия Евгеньевна…        — Она заболела, я её сегодня заменю. Вставай быстрее.       Уже через полчаса Сережа получил столько оскорблений, сколько не получал суммарно за последний год. Марья Ивановна отыгрывалась на нем, как могла. Сережа всхлипывал под злым взглядом, усиленно пытаясь успокоить себя самостоятельно. Бедная девочка-пианистка Маша понуро глядела себе в ноги, не в силах возразить — Марья Ивановна её больше раза в два, один её подзатыльник приравнивается к мгновенному Машиному перемещению в Рай.       Актовый зал пустой и выглядит совсем не торжественно. Разумовский ревет, и бисер из соленых капель обрамляет подбородок, капает на белую рубашку; руки скреплены в такой замок, что надави чуть сильнее — сломает пальцы сам себе; побелел весь, только щеки ярко-розовые и блестят. Ему шестнадцать лет, а он трясется, как маленький, прямо как в десять лет.        — Нюни развел, ты что вообще тут делаешь?! — гремит голос русички. Разумовский не сдерживается, плачет в голос, просит отпустить его, обещает прийти завтра и петь уже лучше. Учительница отмахивается и закатывает глаза, мол: «Вали уже».       Разумовский мчит в общагу, себя не помня и не разбирая дороги. Он перемахивает через турникет, у него в голове играет только «Учат в школе», противным звукам расстроенного фортепиано отзываясь в ушах. Он залетает в комнату весь взъерошенный, воротник рубашки стоит. Олег читает какую-то книгу, лежа на кровати, и не успевает даже поздороваться, когда Сережа в истерике валится на него, без всяких слов требуя сиюминутной защиты.        — Я уже хотел спросить, как все прошло, — Волков попытался лечь поудобнее, кряхтя, потому что Разум не отпускал его, вцепившись руками в плечи. — А тут вон что…       Он подполз к изголовью старой скрипучей кровати, сел, подтащил Серёжу себе на колени. Тот хрипел и кашлял ему в грудь, размазывая слезы по плечу и шее, и Олег даже не пытался задавать вопросы. Знал — не ответит.        — Ну, Серый, ты заканчивай уже плакать, сейчас себе легкие отхаркаешь такими темпами, — нежничал Волков, поглаживая Сережу по щеке. — Что стряслось? Кому морду набить?        — Марье. Ивановне. Раз. Ты. Спрашиваешь, — он икал через каждое слово.        — А что она?        — Наорала, — всхлипывает Сережа, сжимаясь.       Олег недовольно и зло сипит, пока Серый приводит дыхалку в порядок.        — А когда у вас следующая репетиция?        — Генреп завтра с нашим классом.        — Понял.        — Ты что задумал?        — Увидишь, — улыбается Волков коварно.

***

       — Волк?! — громким шепотом говорит Сережа. Волков в косухе и футболке с «Арией» сидит за фортепиано и махает ему ручкой, мило улыбаясь.        — У Маши вся шея в засосах, — посмеивается Женек рядом с Разумовским. — Волкова припахали как замену. Он же до шестого класса у нас того, пианист был зачетный.       Сережа пытается сдерживать смех, но рядом появляется Марья Ивановна и портит ему настроение одним своим существованием.        — Волков, зачем тебе микрофон? — кричит кто-то из одноклассников. И вправду: перед Олегом на стойке стоит микрофон.        — Подпевка, на всякий случай, — улыбается Олег. Сережа с замиранием сердца ловит его улыбку, и на душе становится теплее. Весь девятый класс застыл в ожидании.        — Так, все по местам. Сейчас быстро прогоним песню, выход Сергея, если он нормально споет, и разойдемся.       Олег сжал челюсти, у Разумовского внутри все собралось в единый трясущийся от страха после вчерашнего комок. У Олежи-то проблемы с агрессией: он, если ему дать поджопник одной раздражающей фразой, взорвется так, что потом репутацию свою не отмоет. Скажет он точно прежде, чем подумает.       Но, кто его знает, может, он все продумал?        — Разумовский! — Сережа вздрогнул. — На сцену.       Олег играл нежно, красиво, настоящий мастер своего дела. Инструмент он чувствовал отлично, пальцы порхали над клавишами с легкостью, в обычной жизни Волку не присущей. Но Сережа пел, заикаясь, себе под нос, и Марья Ивановна заставляла его петь с самого начала уже, по крайней мере, раз семь.        — Позвольте мне! — радостно кричит Олег. Сережа всхлипывает, опуская микрофон.        — У системы быть рабом, и по жизни быть дерьмом, учат в школе, учат в школе, учат в школе!       Сережа впился руками в микрофон. Пел Олег уверенно, слышали все. Марья Ивановна замерла, звуковики окаменели.        — Хочешь дворником не быть? Надо правила учить! Учат в школе, учат в школе, учат в школе… Должен ты всегда молчать, и учителю кивать, учат в школе, учат в школе, учат в школе!       Аккорды звучали громко, уверенно, как будто выстрелы по хрупкому учительскому авторитету. Пау, пау, пау, один за другим! Волков такой смелый, смотрит прямо на русичку, и брови у него сведены к переносице, пусть и поет он с выражением, стараясь.        — Улыбаться, быть как все, свою боль держать в себе…       Он останавливается на пару секунд, сипит зло, как бы пока что на мат не сорваться, чтобы дальше актового зала никто не услышал.        — Учат в школе, учат в школе, учат в школе.       Олег допевает, Сережа стоит белый, как мел, и блеет что-то несвязное, пытаясь успокоить скорее самого себя, чем смотрящую на них глазами, сейчас больше напоминающими белые мячики для пинг-понга, Марью Ивановну. У той лицо все в красных пятнах. Класс молчит, предвкушая кровь и слезы, но вопреки всем страшным сценариям, Волков хватает Сережу под руку, с уверенным видом проводит мимо Марьи Ивановны и рычит ей в лицо, как будто злой сторожевой пес:        — Мы переводимся к Игорю Владимировичу, будем ходить на русский вместе с девятым «Г». Всего вам хорошего.       Марью Ивановну то ли сейчас схватит сердечный приступ, то ли черти прямиком из ада. Но прежде, она все же успевает крикнуть:        — А праздник?        — Хер вам с маслом, а не праздник. Мы с Разумовским в парк поедем гулять, на фестиваль по киберспорту, с информатиком. До свидания.       Старая деревянная дверь актового зала хлопает с такой силой, что все вздрагивают. На Волкова даже не подают жалобу за нецензурную брань.       Олег, наконец, внушил Разумовскому, что большая система ничто перед человеком, который осознал собственную мощь, а не прогнулся, уверяемый в своей беспомощности.        — Ты меня спас, — Сережа опускает босые ноги в фонтан и морщится от холода, но ему мгновенно становится легче. Горячий гранит, на котором он сидит, резко контрастирует, и от этого вдвойне приятно. — Опять. Спасибо.        — Да ладно, мне же несложно, — у Олега краснеют щеки и из-под маски сильного, самодовольного образа, проглядывает нежная улыбка, которую он в то время еще не научился скрывать.        — Не в этом дело, — Сережа заправляет за ухо длинную прядь рыжих волос. Те будто на солнце светятся, и Волков не может отвести взгляд, чувствуя себя абсолютным идиотом. — Может, несложно, но сколько раз ты это уже делал? Тебе не надоело?        — Не надоело, да и не надоест.        — Сомневаюсь, но, раз ты так говоришь, я тебе верю.       Они сидят там до самого вечера. А в ночи Сережа приходит к Олегу, хныча о чем-то своем, на языке маленьких лисят, сиротами оставленных в норке поздней ночью. Волков пускает его к себе, под одеяло, носом тычется в макушку, словно обнюхивает.        — Я тебе ничем помочь не могу, — Сережа пригревается, успокаиваясь.        — И что?        — Зачем я тебе?        — Боже, если ты действительно так хочешь ответ, то считай, что для души.        — Ты смеёшься?        — Серьезен сейчас, как никогда.       Сережа на следующий вечер вдруг обнаруживает удивительное: Олег просит его успокоить и спеть что-то эдакое на ночь. Сережа сначала, чтобы развеселить его, спел небольшой отрывок «Привет с большого бодуна», но, став серьезным, убаюкал Волкова собранием песен Би-2 без всякого сопровождения вроде минуса или гитары. Так было душевнее.       Они вместе плачут над ОГЭ, вместе нервничают и ночами не спят. Вместе трясутся, вместе сидят в автобусе, вместе выпрашивают черные ручки, обмахивают друг друга тетрадками на улице, когда становится жарко. Спят в одной кровати постоянно, чтобы успокоиться.       Знали ли они, что спустя десять безумных лет, когда Сережа только-только будет спасен из психбольницы, когда будет упиваться Олегом и его присутствием, но все же пытаться параллельно отыскать себя в том хламе, который остался от Птицы, он не сразу сможет вернуть себе воспоминания о школьных годах. Что разучится просить помощи, что сам уверует снова в то, что никому помочь не может. Только когда они, наконец, вернутся в Петербург снова, когда Сережа обстрижет волосы, когда будет делить гардероб с Олегом, когда голос у того будет уже не звонким, а сиплым… В общем, когда они станут уже совсем-совсем взрослыми. Они пойдут гулять. Они сядут рядом с фонтаном, раздираемые воспоминаниями.       Говорят, в Китае разбитую посуду склеивали назад с помощью золота, создавая красивые блестящие прожилки. Олег и Сережа были пока что только осколками, золото к которым только-только расплавили, взяли в руки, поднесли кисточку. Им предстояло заново склеить свои отношения.        — Ты здесь пытался меня поцеловать впервые, — улыбается Разумовский, как будто первый раз кто-то проводит кисточкой. Олег вопросительно приподнимает одну бровь, не помнит. — Ну: приехали на какой-то фестиваль вместе с информатиком. Сидели тут, он нас потерял. Ты что-то затирал мне про то, что будешь меня защищать, и тут выходит какой-то чувак с овчаркой, здоровенной такой, и она скинула тебя в фонтан, когда ты только ко мне придвинулся.       Олег засмеялся, и у Сережи пошли мурашки по спине. Волк так искренне еще ни разу не смеялся после их воссоединения, и смех был так особенный, новый для Разумовского. С хрипотцой, какая осталась после трагедии.        — Тьфу, что за собака! — кричит Олег, весь мокрый вылезая из фонтана. Сережа громко смеется, а овчарка возвращается к своему хозяину. Тот извиняется, покупает мальчишками две сладкие ваты. Сережа уплетает за обе щеки, довольный, а Олег звездочкой раскладывается на солнцепеке, где гранитные плитки фонтана особенно нагреты. За час высыхает, пусть и не до конца.        — Да, точно, — он улыбается. Сережа ловит себя на мысли, что Олег научился снимать с себя маску терпеливого, каменного военного, быть нежным без тени стеснения. Наверное, это и заставило самого Разумовского отпустить себя, положить руку Волкову на коленку, поцеловать в щеку. Они царапали друг друга щетиной — выползли перед тем, как к ним должна была приехать Лера, после нескольких суток без отдыха. Хотелось прошвырнуться где-нибудь, и вот, над ними шумели липы, увидевшие их поцелуй во второй раз, спустя столько лет.       Пошли в кофейню. Олег маленькие кофейни не очень любил — отвык от гражданской жизни. Ло-фи музыка, растения, обвивающие каждый второй стул, добрые люди вокруг… Так непривычно. Безопасность. Серёжа увидел вдруг всю ту зажатость в Олеге, защемило где-то под ребрами. Волков бегает взглядом по меню уже минуты три, не в силах, наверное, выбрать. С тридцатью двумя видами кофе он не был готов столкнуться.        — Серый, помоги, — вымученно просит он с тихим вздохом.        — Что хочешь?        — Что-то не очень крепкое, чтобы побольше молока. И бодрящее, по-летнему.        — Айс-латте с мятным сиропом тебя устроит, — Олег покачал головой, доверяя. — Давай, заказывай.       Сережа хотел просто повесить свой бомбер на вешалку, чтобы не терять времени. Но, обернувшись на стойку, он заметил, что Олег молчит, все еще нервно уперев взгляд в меню, руки у него подрагивали. Понаблюдав за этим еще пару минут, Разумовский подошел и сам, первый, начал разговор с девушкой за стойкой. Взял им что-то на десерт, отвел Волчика, взяв под руку, за их столик, даже усадил на кресло, надавив на плечи. Олег выглядит растеряно.        — Все хорошо? — мило улыбаясь, спрашивает Сережа, усаживаясь напротив. Он проверяет заведение на наличие камер, позволяет себе снять очки, чтобы Олег убедился: глаза голубые.        — Накрыло немного, — Олег часто-часто моргает, заикается, оглядывается. Разум, опомнившись, взял его руки в свои, не обращая внимания на чьи-либо взгляды, сжал некрепко, разминая пальцы.        — Вдох, — Олег через силу вдыхает и прикрывает глаза, следуя команде. — Выдох. Вдох. Раз, два, три. Выдох.       Олег ловит себя на мысли, что не помнит, чтобы Разум помогал ему раньше так, как делал это сейчас: не думая, может, даже, не осознавая. Вид у него был такой добрый…        — Отпустило? — осведомляется Разум. Олег с удивлением обнаруживает, что дышит ровно, а вместо ощущения страха и тошноты, наконец, пришло спокойствие. Хотелось кофе.        — Да, — руки он не убрал, продолжая смаковать ощущения, пока Сережа нежно водил по его костяшкам. — Все в порядке.        — Вот и хорошо, — Серый почти мурчит, и они сидят молча, пока им не приносят кофе.       Однажды Сережа сидит слишком долго в машине, ожидая Олега, и ему приходится подняться к нему в квартиру. «Лишь бы только не ловушка,» — вдруг думает Разумовский и сжимает в руке ключи, которые, наверное, при реальной угрозе никак ему не помогут, но Олег запрещал иметь при себе нож, а подрывать его доверие снова Сереже не хотелось. Ключи от жилья друг друга всегда были у обоих, так что он без всякого труда попадает внутрь.       Глаза у Сережи красные от недосыпа и сидения за компом по десять часов в сутки, свитер надел старый, чтобы уютнее было. В квартире тихо, только скулеж слышен. Серый бросается на него, будучи уверенным, что пока Разумовский ехал, к Волкову кто-то вломился и избил до полусмерти, в голове возникали худшие исходы. Но нет. Олег плакал на полу, обнимая горшок с полуживым деревцем. Лимонное, кажется, Волк недавно купил.        — Олеж?        — Я все убиваю, — плачет тот вместо ответа.        — Покупать такие растения, не думая, плохая идея. Ему же теплица нужна, — со вздохом говорит Сережа, понимая вдруг, что произошло. Олег плачет пуще прежнего. — Ну что ты так? Ну, ты же знаешь, что покупаешь такое, не думая иногда.        — Я все убиваю.        — Олег, перестань. Давай, сейчас заедем к моей подруге, она теплицей владеет. Будет твое деревце расти в саду, под присмотром. Я все проспонсирую, будет принадлежать тебе, навестим его ближе к лету…       Сережа сел рядом с Олегом, погладил его по спине успокаивающе, провел по волосам. Он бы рядом прилег, но надо было ехать — Валера ждет.        — Не плачь. Со всеми бывает, ты просто ошибся.       Олег покупал цветы почти каждый месяц, по несколько штук, обычно больные-кривые-сухие. Хотел хоть чему-то подарить жизнь, за чем-то ухаживать, а не убивать. Но он ведь не садовод — цветы все равно иногда умирали. Олег это переживал очень болезненно.        — Давай, поднимайся.       С трудом, но Волков встал, и тут же прилепился к Разумовскому, обнимая его, прося пожалеть. Это же целая жизнь — маленькое лимонное деревце, — которую он подверг страданиям… Сережа пожалел, успокаивающе сказав: «Ну-ну, не плачь, все хорошо». Уже через полчаса Олег шагал по оранжерее, осматриваясь. Посреди зимы в ней было тепло, приятно, необычно, хотелось иметь что-то подобное в личном распоряжении. В руках у Волкова был горшок с деревом — хозяйка попросила поставить его туда, где, по мнению Олега, тому будет хорошо, а она уже сама разберется. Занята сейчас. Пообещала подобрать растению правильное удобрение, выходить; на её взгляд, все было не так уж плохо.       Когда они уже сели в машину, Олег, перекинувшись через приборную панель, положил голову Сереже на плечо. Тот погладил Волкова по голове, поцеловал.        — Все в порядке, Волч, чего ты плачешь сразу?        — Плохо становится в последнее время. Вижу кровь — плохо, растение вянет — плохо, начинаю нервничать из-за выбора — плохо.       Разумовский гладит его по плечам, спине, улыбается.        — Я тебя буду защищать. Никому не отдам. Я тебе помогу со всем этим, ты же знаешь, — улыбнулся он. — Но сначала — Валера. Давай, ты веди, я буду командовать.       Олег поверил, а Сережа, вдохновленный его же примером, действительно смог помочь.