дело было в северной столице

      Олег идет по лужам, вода стучит по поверхности зонта. В его руке — пакет, внутри лежит сверток из куртки и какой-то упаковки внутри неё. Волков весь из себя суровый, брови к переносице, волосы короткие торчком и большой черный зонт. Только странность: он в кардигане, кремовом таком, вязаном. Чёрные джинсы, чёрная футболка, черный зонт и почти что белый на фоне всего этого кардиган. Коллеги, наверное, не поверили бы, что это он, если бы встретили в такой ранний час. А разглядели бы они Олега вообще?       Семь утра, густой туман, темно из-за грозовых туч, весь асфальт в больших лужах. А по лужам пузырьки — ливень затянется надолго. Серый в такой ранний час спит, раскинувшись на кровати, как скульптура кого-то хрупкого и маленького, но определенно могущественного. Принца, однозначно. Значит, Олег — прирученный им лис?       Белые простыни на кровати сбиты к одной стороне, а одеяло — в клеточку красно-черную, — вокруг поясницы обмотано. Спит Серый в последнее время беспокойно: ворочается, просыпается ночью. Голова у него болит, это погода меняется, еще и ретроградный Меркурий. Рыжие волосы, теперь совсем уже короткие, на подушке маленьким огоньком. Олегу не до Меркурия, у него важная миссия — каким угодно способом сделать Сереже хорошо.       Волков улыбается, видя такого Сережу, ставит пакет на пол и даже скидывает кардиган. Прокрадывается к Разуму, садится на краешек кровати, матрас под его весом прогибается. Сережины плечи едва заметно двигаются от того, как он дышит: шумно, полной грудью. Олег кладет ладонь ему на спину, проводит по позвоночнику вниз, с шуршанием убирает одеяло. Ведет ниже, к расселине между ягодиц. Сережа взбрыкивает, тянется рукой к изголовью — между ним и матрасом целый склад оружия, — но, поняв, что это Волков пришел, расслабляется, подставляется под прикосновения, широко улыбаясь, смешно кряхтя. Олег, на пару секунд убрав руку, укладывается рядом.        — Спросил бы хоть сначала, — для виду ворчит Сережа.        — Ну?        — Да можно, можно, — и носом окунается в подушку перед собой.       Олег останавливается у отверстия, надавливает, словно хочет проникнуть, и Сережа шумно вздыхает. Волков впервые его так открыто дразнит.        — Ну так, — сипит Сережа, и тут же прочищает горло, чтобы говорить более уверенно. — Рано ты сегодня…        — Не спалось, — признается Волков сережиному затылку. Разум понимающе кивает, еще сильнее стискивая подушку.       Они разъехались на разные квартиры просто на разок, чтобы не докучать друг другу. Но номер это, конечно, был мертвый: Сережа сам себе не смог приготовить что-то сложнее пельменей и остался голодным (еда из доставки нынче без души), а Олег не мог спать, не притягивая к себе вплотную сопящий рыжий комок из тепла. Волков один в постели мерз — любил спать в футболке и трусах, в отличии от Сережи, у которого на любой случай жизни имелся пижамный комплект. Когда они спали вместе, Серый Олега грел, как печка. Сегодня было какое-то исключение: Разумовский лежал абсолютно обнаженный.        — Не спалось, значит? — Сережа ерзает. — Не хочешь со мной поспать?        — Чуть позже, — уклончиво отвечает Олег. Убирает руку.       Они лежат. По окну бьет дождь, за окном такая серость, что туда не особо хочется смотреть — разочарует. Олег сипит в шею Разумовскому, что-то муркает на своём, на волчьем, обхватывает его руками и начинает целовать в шею. Сережа картинно вздыхает, руку заводит назад и пальцами ведёт по волосам Волкова. По телу начинает разливаться жаркими волнами трепет.       Сережа все-таки поворачивается на другой бок. Футболку Олега стягивают по молчаливой договоренности медленно, смакуя каждый сантиметр открывающейся кожи, так что он в итоге остается в одних спортивках. Сережа правда старается: гладит тело Волкова, слегка сжимает его соски между пальцев, поглаживает живот (а Олег ведь до чертиков любит любые прикосновения к животу — начинает дрожать слегка и глаза прикрывает). Но Разум пока совсем сонный и нерасторопный, так что ласками в итоге руководствовать начинает Олег. Целует Серого в живот (самому-то нравится…), вылизывает, кусается, грудь тут же одаряет несколькими неяркими розоватыми метками, неосознанно. Сережа дергается, ногами охватывает олежину поясницу, постанывает и жмурится. За окном сверкает молния.       Олег делает несколько движений, потирается о бедро Разумовского стояком. Так медленно, словно на волнах. За окном гремит.        — Олеж, я очень тебя хочу, но сил нет, — шепчет Серый. — Ты знаешь, какой я со сна.       Но, вопреки словам, чуть раздвигает ноги, сгибая в коленях. Сережин член, розоватый, с блестящей от смазки головкой, призывно стоит. У Олега все колкие слова застревают в глотке, просачивается только:        — Когда тебе это вообще мешает? — вполголоса.        Сережа не отвечает, но хитро щурится. Манит к себе пальцем, и Олег понимает, что получил разрешение.        — Кофе с тебя потом все равно, — все-таки успевает добавить Разумовский прежде, чем Олег на него наваливается всем телом, упоительно-чудесно вдавливая в матрас.       Грохот раздается одновременно с громким Сережиным стоном. Олег искренне доволен тем, что Разумовский валяется голышом, открытый, со стояком, какой обычно бывает у него по утрам — каменный, чуть ли не до дискомфорта. Справляться с ним раньше было делом рутинным, но сейчас, под звуки грозы, все происходящее ощущалось процессом создания объекта искусства.        — Не играй, — хмурится Олег, когда стоны Сережи вдруг становятся неправильно-громкими. Волкову вторит грохотание с улицы. Разум немного обижается, скрещивает руки на груди.        — Тебе же нравятся стоны!        — Мне нравится любой искренний звук удовольствия от тебя. Даже, если это будет просто вздох, меня заведет. Расслабься.       Разумовский старается перестать обижаться. Волков-то дело говорит: не нужно из себя жать реакцию на пока не очень-то яркое удовольствие — тот его и без этого доставит превосходно, но нужно время, чтобы тело разогрелось. Олег и Сережа уже второй год (спасибо низкому либидо у обоих в первый) изучали тела друг друга с предельной осторожностью. То, что Волкову нравится громко, Разум знал давно, но изменения в этом пункте произошли, видимо, недавно…       Сережа пытается отвлечься, лезет рукой Олегу под резинку спортивок — хочется видеть, как его плавит тоже. Но тот ведь, зараза, все понимает, намеренно ничего не показывая. Сипит разве что. Волков вертит Сережей, как только пожелает, этим вызывая вздохи — укладывает поудобнее для себя. Разум, правда, упускает момент, когда Волков без всяких вопросов переворачивает его на живот, руку приходится убрать. Испуганно вскрикивает.        — Порядок?        — Предупреждай, — шепчет Сережа скорее для себя, пытаясь устроиться на четвереньках как-то иначе, нежели его поставил Олег. Не так, чтобы задница торчала кверху. Но Волков давит на спину широкой ладонью, заставляет остаться в этом положении и даже посильнее прогнуться. За ним такого ранее не наблюдалось…       Разум послушно стоит. Привыкнуть к тому, что он решает далеко не все, было и до сих пор остается сложной задачей, но, раз Олег доверился ему второй раз после всего произошедшего, да и в целом остался рядом, Сережа готов отплатить за его преданность и послушание своей покорностью — самым ценным, что у него по жизни вообще могло быть. Покорность Разум хранил где-то на самых высоких полочках сознания, вытаскивая лишь, чтобы отдать Олегу.        — Оу! — Сережа вздрагивает, когда Волков несильно ударяет его по правой ягодице. — Олег?        — Все хорошо, — заверяет он, а рука поглаживает розоватый след. У Разумовского по спине пробегают мурашки от этого жеста, эдакого псевдо-заботливого. Волков неженка, безусловно, но когда его захватывает серьезный настрой, лучше ему под руку не попадаться… — Не трясись.        — Я не трясусь! — обиженно вопит Разумовский, приподнимаясь, но его тут же вдавливают назад, и он поддается, заталкивая гордость поглубже.        — Коленки-то дрожат…        — Дрожат и дрожат, — зло бурчит Сережа. Олег смеется по-доброму, заводит руку спереди, гладит его живот. Такое простое движение, но у Разумовского оно вызывает мурашки.       Олег ведет рукой по дорожке рыжих волос к паху, первый раз берет в руку член. На сухую, на пробу. Сережа охает, роняет голову на руки, кончики ушей у него горят. Всхлип. Олег поспешно вытаскивает смазку, тюбики которой Сережа хранит вперемешку с ножами у изголовья кровати, выдавливает прозрачный гель без запаха на ладонь, не жалея. Мог бы, наверное, просто плюнуть, но раз сегодня у них намечается туманное утро, как с картинок в пинтересте, все должно быть выверено до деталей. Нежно.       Член в кольце пальцев гладкий, идеально ложится в руку, будто специально для Олега весь Сережа и создан — или наоборот. Разумовский постанывает, дрожь в коленках усиливается. Он все ещё слабоват, и Олега это заводит до чертиков. Потягивается, сам прогибается, словно делая упражнение на растяжку.        — Amore mio! — громко вскрикивает Сережа, когда в тишине комнаты раздается еще один звонкий шлепок. Румянец заливает все лицо Разумовского не столько от самого факта, что он вскрикнул, сколько от того, что он сделал это инстинктивно на другом языке. — Олег, осторожнее, ты меня до инфаркта… а-ах!       Олег бережно зализывает красный след, ближе языком подбирается к анусу. Сережа замирает, думая, что сейчас уже реально начнет орать, но, нет, он просто чуть не задыхается. Язык Волкова — штука невероятная, особенно, когда с таким напором лижет, проникает внутрь. Разумовский выгибается, выгибается, спина хрустит, он стонет, и ему немного стыдно — никогда, наверное, не сможет избавиться от этого. Ласка для него совсем новая, он даже понять не может, где Волков такое подсмотрел. Но ему нравится, определенно.        — Оу-у-у, — тянет Сережа, чувствуя, что к языку присоединяются пальцы. Два. — Волков, ты там в неженку со мной играешь? Я же растянут…        — Сейчас будешь удовлетворять себя сам, — Олег отрывается лишь на мгновение, но этого Серому достаточно, чтобы замолчать и получать то, что дают. А давали ему очень даже хорошие вещи.       Олег действительно не жалеет смазки: наносит её и на пальцы, и на вход так, что от прикосновений раздается хлюпанье. Пальцы внутрь проскальзывают без труда, и Сережа выдыхает от облегчения; Олег загоняет их до упора, насколько хватает длины, не боясь и не стесняясь — тело Разумовского он знает чуть ли не лучше, чем свое собственное. Дает привыкнуть, крутит внутри, приноравливается, лижет рядом с пальцами, и Сережа начинает вертеть задом, подставляясь, с тихими вздохами.       Олег вылизывает, проводит языком меж пальцев; Сережу потряхивает. Вынув, полюбовался пару секунд на рефлекторно сжимающееся отверстие и, пошло причмокнув, вставил язык внутрь под стон Серого, немножко помогая пальцами. Мышцы обхватывают восхитительно, а сам Сережа всхлипывает, чуть не падая, у него голова кругом от того, как Волков быстро все меняет. Олег над ним так старается, с такой нежностью и одновременно упоительной уверенностью совершает каждое действие, на которое Разумовский решался бы несколько минут… На Сережу явно действуют гормоны, когда он думает, что никому кроме Олега так не позволил бы себя трогать.       Волков все-таки домучивает Сережу, отстраняется, пытается отдышаться — он же не железный. Серый оглядывается на него, смотрит большими блестящими глазами с интересом: у Олега с подбородка капает слюна, губы розовые, в общем, для Разумовского однозначно идеал сексуальности. Олег же, поймав этот взгляд, улыбается тепло, потирает дырочку подушечками пальцев, чтобы медленно вставить уже три пальца. Сережа всхлипывает в очередной раз, дергается от нетерпения, а сам думает о том, что у Олега самого уже стоит. Появилась дурацкая идея поиграть в «я тоже знаю, что тебе нравится».       Разумовский сильнее прогибает спину, вертит задом перед Олегом, проверяя, удастся ли затея. Волков безошибочно давит на простату, и Серый зажимается на пальцах, по бедрам идет мелкая дрожь.        — Оле-еж, не томи, пожалуйста, — плаксиво стонет Разум, но достаточно тихо — Олег же просил не играть. Волков молчит, держится. — Пожалуйста!       Олег все еще молчит. Сережа вздыхает, собираясь с силами.        — Олег, трахни меня, пожалуйста! — шепчет при очередном толчке. — Я смерть как тебя хочу, пожалуйста, Олеженька, это просто пиздец невыносимо… Пожалуйста, пожалуйста, пож…       Речь прерывается тем, что Волков примирительно вытаскивает пальцы и проводит головкой меж ягодиц. Разум мычит, руки складывает перед собой в замок. Хочется, жуть как хочется уже… Олег толкается головкой, бедра придерживает, чтобы Сережа не дернулся. У того коленки вновь предательски дрожат, и Волков, обхватив за талию, помогает ему удержаться.        — Тише, — успокаивает. Голос у него чуть-чуть хриплый, но для Сережи он самый нежный и родной на всем свете. До мурашек по коже. Внемлет голосу, подается бедрами, обжигается удовольствием:        — Да, ох, Волче, — стонет, кусая нижнюю губу и резко выдыхая через нос. — О, черт, да, вот так!       И ведь это они только начали!       Олег гладит его по ребрам своими обжигающе-горячими шершавыми ладонями, согревает. Автоматически включается кондиционер — по таймеру, — так что руки Олега и его жар Разуму, легко мерзнущему, не помешают. Олег начинает резко, но неглубоко двигаться, и Сережа поскуливает на каждое движение, как просил Олег — давать искреннюю реакцию. Волков наклоняется ближе, Сережа навостряет слух. Олегу трудновато даются разговоры во время физических активностей, а требовать повторить будет как-то нехорошо:        — Умница, — хвалит, пока Разумовский пытается сделать вдох и тоже выдать Олегу какой-нибудь комплимент, но тот толкается в него особенно глубоко, не давая передышки. — Такой узкий, такой чувствительный, Сереж… Мое ты чудо.       Сережа знает — вся эта нежность от самого сердца, не напускная, — и от этого хочется повыть, поплакать, да что угодно! Он так счастлив, что Олег есть у него. Хочется все это выразить, но у Разума вырывается только всхлип и улыбка, которой Волков даже не видит. Хочется Олегу все-таки показать свои эмоции, жалобно пищит:        — На спину, Олеж, можно?       Олег без всяких слов выходит из него, помогает перевернуться на спину и любуется пару секунд: Разум широко разводит ноги, стыдливо смотрит в сторону, — но Волков-то видит, что он на все сейчас готов, лишь бы он снова вошел. Отказывать — моральных сил не найдется.        Олег ставит руки по бокам от Сережи, направляет член рукой и входит. У Разумовского вырывается тихий стон, он пытается показать Олегу, чтоб тот держал его ногу, поменял угол, что угодно, что ему захочется — Сережа требует контроля и чего-то, что Олегу самому понравилось бы. Волков все понимает, сгибает его ноги, разводит еще шире и, ни с того ни с сего, наваливается сверху, сгибая Разума так, чтобы колени оказались чуть ли не возле ушей. Если до этого момента Сережа не понимал, чего ему хочется, то в этот до него дошло.       Никакой резкости, все еще медленно и чувственно. Каждое движение — идеальное для обоих. Только под конец оба уже перестали сдерживаться: Олег сорвался на быстрый темп, а Сережа, одной рукой царапая олежину спину и ягодицы (полапать Волкова не упускал возможности), судорожно дрочил себе. Олег, чувствуя, что сдерживаться больше не в силах, вышел из Разумовского, прижался членом к его животу… Сережа свел их плоти вместе, заканчивали они под непривычно-чувственные и громкие стоны-всхлипы Волкова. Сережа слышал такое впервые, так что старался быть потише — момент был важный.       Даже не пытаясь заглушить полноценный стон, пусть и не особо громкий, но жалобный и просящий, Олег изливается толчками, пачкая их животы. Полоска румянца на его лице становится ярко-розовой, со лба течет пот. Сережа дергает бедрами прерывисто и его выкручивает — напряженный, как струна, дрожит. Олег проводит кулаком по его члену, пока бьет сперма, и они единой субстанцией стекают на мягкое одеяло.        — Я даже не злюсь, что ты пришел в семь утра, — посмеивается Сережа.       Олег улыбается, а на глаза наворачиваются слезки. Это все гормоны.       Сережа перед ним лежит полностью удовлетворенный, Олегу от этого не менее хорошо. Целует Сережу лениво, отдыхая от недавнего оргазма. Разумовский в ответ судорожно зацеловывает его лицо, сцеловывает соленую влагу, прячется у него в руках, пусть в нем самом хранится далеко не меньше сил, чем в Олеге. Он еще спросит про стоны, но, пожалуй, потом.       Питер постепенно оживает, пока Волков засыпает в Сережиных объятиях, чувствуя себя не менее обнаженным перед миром, одновременно — под непробиваемой защитой рыжего демона рядом. Проснутся к обеду, выползут попить кофе, позаботятся друг о друге, как умеют только они. Будут шутить шутки, понятные только им. Это же Волковы-Разумовские, что им до остального мира?