дело было в северной столице

      Олег и Сережа, которым к тридцати заниматься сексом ака спортом — спина болит и ноги сводит.       Во времена буйной молодости Олег и Сережа не особо запаривались и могли иметь друг друга буквально на любой поверхности, будь то кухонный стол, узенькая скрипящая кровать в общаге, душевая или вообще коридор съемной квартиры. Сережа мог изворачиваться так, как нормальный человек физически не был способен извернуться, Олег мог удержаться на ногах и не упасть, даже когда его коленки тряслись. Но теперь им тридцатник, и их секс обретал новые оттенки. Оттенки боли. Оттенки боли в спине… И не только в спине.       Все началось с малого.        — А-ах! Олег, да, да, пожалуйста! — Разумовский задергался, Олег втрахивал его в диван так, что тот чуть ли не двигался по полу. Страсть настигла неожиданно, в не очень подходящем месте. Одна нога была закинута Олегу на плечо, другая — отведена в сторону. Шпагат Волочковой и рядом не стоял, ей богу.       Олег дышал часто, рвано и порыкивая, предвкушая подступающий оргазм, как свой, так и Сережин. Вот-вот, еще пара толчков, пара красивых, просто до неприличия громких стонов. Запустить пальцы в рыжие волосы, сжать, сильнее отвести ногу…        — Олег! — в голосе Разумовского послышались слезы. — Олег…        — Сейчас…        — Нет, нет, стой, больно…       Олег аж внутри похолодел, мгновенно остановился и вышел. Больно?        — Что больно, что случилось? — голос у него подрагивал, хрипел, и он все еще пытался отдышаться. Заболело в боку.        — Ногу, с-свело… — просипел Сережа и зашипел, захныкал. Олег вытаращил глаза, а потом взял болевшую ножку и начал аккуратно разминать, про себя тихонько матерясь. Разумовский лежал, откинувшись назад, возбуждение даже отступило, позволяя ему стонать только измученно.        — Серый-Серый, — тихо пожурил Олег, целуя наконец успокоившегося Разумовского. — Дурнушка.        — Сам такой!        — Я хоть не барахлю посреди процесса, — усмехнулся.       Ох, Олег просто еще не знал, что его ждало впереди.       Разумовский любил заниматься сексом с Олегом сверху, особенно быстрым и страстным, когда Волков стонет, ноги у него разъезжаются и весь он дрожит из-за грязных словечек, которыми так охотно осыпает его Сережа: «Ты так хорошо принимаешь мой член, Волч; поверти задницей, милый; какой ты красивый, хороший мой!»       На один из размашистых Сережиных толчков у Олега вырывается:        — Стой-стой, позвоночник…        — Что? — удивляется Разум, но приостанавливается. — Мне выйти?        — Нет, бля, просто… Замри, — командует Олег, и Сережа послушно замирает. Волков приподнимает пятую точку, прогибается в спине (Сережа облизывается, будто голодный) — слышен просто грандиозный хруст, — и Волков вздыхает с облегчением. — Можем продолжать!        — Пиздец, — выдыхает Сережа, но от продолжения не отказывается.       Когда Разум пытается устроить еще один заход утром, Олег болезненно морщится и стонет:        — Неси пояс. Ортопедический. Спина болит пиздец.        — Я вызову массажиста, — виновато говорит Сереня и действительно вызывает на дом девочку, которая вправляет Олегу все, что у него можно было вправить. Сережа только грызет ногти, вслушиваясь в раздающийся из спальни хруст.       Проблемы пришли не только физического, но и психического характера. Олег категорически не мог плакать, а Сережа при каждой мелкой ссоре урыдывался; Сережа не мог вынести Волковского игнора, когда тот злился; Олег категорически не мог разговаривать, когда взбешен, потому что боялся быть грубым. Это всё стало цветочками после того, как они научились говорить словами через рот, но вот когда психическое начало отражаться на физическом и переползло не на одного из них, а на пару вместе… Вот тогда это стало слишком большой проблемой, чтобы не начать с ней разбираться.       Конечно, в первую очередь проблемы проявились из-за состояния Сережи. Тот мог замыкаться, забывать про гигиену, сон, еду, как маленький ребенок, которого даже для похода в туалет приходилось трясти за плечо и заставлять вставать, потому что тот слишком глубоко уходил в работу и не хотел отрываться даже на полминуты. Иногда Олег относил его к туалету на руках, ибо «Олег-да-нафиг-ты-тут-эй-ну-это-не-важно-ссать-не-хочу-нет-ноги-скрестил-потому-что-э-потому-что». Увести Сережу есть на кухню — это целая борьба с пинками, криками и всхлипами.       Когда Разумовский наконец признал, что это начинает переходить в что-то не очень здоровое, Олег откупорил бутылку виски и заплакал от счастья.       Таблетки — это хорошо, но здоровые привычки — тоже важный шаг к выздоровлению. Сережа начал с того, что попросил Олега всеми правдами и неправдами таскать его чистить зубы утром и вечером, а еще завтракать и ужинать. Олег настаивал на обеде, но Сережа попросил пока не перенапрягать его с новыми привычками. Со временем у них сложилась рутина, но она помогала плоховато. Именно тогда Сережа обратился к специалисту, а точнее — к специалистке, которой доверился намного охотнее, чем любому другому предложенному врачу. Почему-то доверять психиатрам-мужчинам он больше совсем не мог.       В тридцать (сколько? Сережа не помнит точно, помнит только, что где-то на закате своих двадцатых, на стыке с тридцатником) Разумовский начал-таки принимать антидепрессанты. Мало того, что тяга к сексу пропала напрочь, и Олегу приходилось упахиваться даже больше, чем на тренировках с Лерой, чтобы довести Сережу до оргазма, ибо прелюдия была дольше самого процесса, так еще и даже на них дофамин после секса у Разума падал так, что тот лежал и пялил в стену, отодвинувшись от Олега — так ему было хреново эмоционально. Волков со временем привык, начал кормить его любимыми батончиками и мармеладками после каждого захода, научился делать молочный коктейль, который добавлял Разумовскому сил ровно на то, чтобы повернуться к Олегу лицом и одной ногой заползти к нему под одеяло — они теперь спали под двумя разными. Эта часть взрослой жизни Сереже и Олегу не нравилась одинаково, потому что она пусть и не делала больно физически, но тоски добавляла знатно.       После очередного оргазма Олег обтирает Сережу полотенцем. Тот лежит, пялит в потолок — не захотел даже поцеловаться лениво, за что молча себя корил. Конечности свинцовые, будто к кровати прикован, а ведь Олег рядышком суетится, чтобы ему хорошо было, чтобы…       Волков приподнимает его, садится сзади и сажает Сережу перед собой, как маленького. Не обнимает ссутулившегося — Сережа обычно не хочет в такие моменты тактильности, ему слишком жарко, и все раздражает, — только говорит нежно, заботливо:       — Подними ручки, лисенок.       И Сережа поднимает, позволяя надеть на себя большую мягкую толстовку с капюшоном, как он любит. Олег поглаживает его по голове, хвалит, укладывает аккуратно на подушку, ищет чистое белье в ящиках комода и новые фланелевые пижамные штаны, одевает Сережу полностью. Тот уже закрыл глаза, но не спит, отходит.        — Что будешь?       Олег накидывает на плечи плед, присаживается рядом с Сережей. Чего хочешь? Вижу, как ты устал, как плохо тебе и мне от этого нехорошо.       — У нас в холодильнике… Красный бархат. Вчерашний.       — Который из кондитерской?       — Да, — кивает Сережа. — И «Чудо» ванильное.       — Сейчас принесу.       И приносит. Кормит Сережу с ложечки тортом, вставляет в маленькую коробочку коктейля трубочку, подносит к губам, чтобы Сережа мог попить. Как только торт кончается, Разумовский кивает, пусть и не улыбается. Это он так благодарит. «Сил нет вообще, я ничего не хочу, только чувствую усталость!» — жаловался Сережа, когда такое произошло впервые, и Олег перепугался.       Волков ставит тарелку в раковину и возвращается к Сереже. Подтыкает ему одеяло, гладит по плечу и ложится-таки на свою половину кровати. Еще одна ночь — такая. Но скоро Сереже должно было стать получше, и их ночи не будут такими грустными.       Олег на грани сна почувствовал, что Разумовский просунул обе ноги (ледышки!) к нему под одеяло, и теперь с большим удовольствием грел об его, Олега, бедро. Потом Сережа просунул ноги по колено, и уже через минут десять переполз полностью, вытягиваясь рядом с Олегом шнурочком. Он аж замер.       — Не обнимай только, — бормочет Сережа, пристраивая свою подушку куда-то Волкову в подмышку. Пристроил, улегся и заснул, забросив ногу Олегу поперек торса.       Олег не обнимает, только гладит Сережу по голове и наконец-то засыпает спокойно.       Либидо к Сереже иногда возвращается в тройном размере…       Олег только приходит с очередной встречи со своими ребятами из службы охраны, как его к стенке прижимает Сережа. Тащит через гостиную в свой кабинет — ближайшую комнату, — и имеет его прямо на рабочем столе, предварительно сметя с того все документы. Самозабвенно, сладко и долго.        — А-ах! — громко стонет и дергает Олега за волосы. У того лишь задрана до подмышек футболка и приспущены штаны и белье. Разумовский скинул с себя футболку — жарко ему было; но штаны не снял, ибо мерзла задница. Олег, грудью чуть ли не ездивший по столу от того, как в него вбивался Серёня, скулил на грани возможностей своей выдержки — орать хотелось до одури. — Да-да… О господи…        — Сереж, полегче, — прохрипел Олег, но только ради приличия. Он весь красный, вспотевший, такой радостный. Хотя первого оргазма он уже достиг, он очень хотел застать Сережин.        — Хороший мальчик, — будто не слыша его, шипит Разумовский. Прямо на ухо, гад. Сжимает волосы Олега в кулаке посильнее, задирает его голову и дерет как сидорову козу, заставляя-таки рыдающе стонать. — Такой умница, Волч, такой узкий, так хорошо принимаешь меня… Кончишь второй раз? Кончишь, хороший мой?        — Кончи в меня, — с паузой после каждого слова говорит Олег, и Сережа тычет его носом в стол, отпускает волосы, хлестко ударяет по бедру. Воет. Олег знает — Разуму сейчас очень хорошо, но разрядка не приходит. Иногда бывало такое, что даже в очень возбужденном состоянии у Разумовского не получалось кончить; эта побочка таблеток пусть и была незаметна в повседневности, но в такие моменты приносила массу мучений им обоим. Сереже по понятным причинам, а Олегу просто потому что ему всегда было жалко Сережу, который хныкал от изнеможения, но так и не получал желаемой разрядки. Нужно было как-то помогать: — Кончи, пожалуйста.        — М-м? — пыхтя, но Сережа все-таки может сделать вопросительную интонацию настолько, чтобы её значение понял Олег. «Не слышу, повтори».        — Трахни меня, кончи в меня, — Волков и сам задыхается, коленки у него подкашиваются, но он говорит. Знает, что Сереже несладко, что он очень старается, что у него самого дыхалки не хватает, и ему нужна помощь. — Я твой, весь твой…       Сережа скулит, часто-часто дергает бедрами, стоны становятся выше, громче. Олег делает последнее усилие над собой — как внешнее, так и внутреннее, — прогибается в спине, приподнимается, оттопырив зад и высоко просяще стонет его имя. Разумовский обхватывает его поперек груди, поднимает, прижимает к себе, расцарапывая Олегу кожу. Входит резко, и Волков с облегчением чувствует внутри тепло. Олег с измученным вздохом второй раз излился Сереже на пальцы. Как они доползли до кровати, он не запомнил, но Сережа даже после всего с большим удовольствием лез внутрь него руками и трахал до третьего оргазма по собственной сперме.       Олег впервые плачет от оргазма. Да. Это все-таки случается.       Сережа представить себе не мог Олега, плачущего навзрыд, в принципе. Но вот, к тридцати, когда Волков начал периодически ловить переутомление, спать по двенадцать часов, менее резво рваться на тренировки с Лерой, вот тогда было заподозрено неладное и поставлен таймер до неизбежного. Разумовский всеми силами удерживал Олега, не давал ему перенапрягаться, даже сам начал гнать иногда в кровать уже в девять вечера, чтобы он поспал столько, сколько хотел и потом не винил себя за это.       Физические травмы, полученные из-за Вадима, вывели Сережу из себя. Он не уследил, не помог, не смог уберечь — и пусть он в их паре физически слабое звено, он чувствовал себя ответственным за Олега и виноватым, по понятным причинам. Олег все это понимал, ему было плохо просто из-за напряжения Сережи, но он чувствовал все его пламя внутри, из-за которого Разумовский спокойно смог бы Вадиму при встрече, наверное, глаза выцарапать при большом желании.       Волков был совершенно беспомощным несколько дней, постоянно спал и пил воду; Сережа рыдал, как только за Лерой закрывалась дверь. Но вот, спустя две недели Олегу стало намного лучше. Бинты сняли не все, приходилось делать перевязки, колоть антибиотики, из-за чего весь зад у него был в синяках, но Олег упорно уверял всех вокруг, что пора оставить его в покое, что он сам сможет о себе позаботиться. А потом он в один из вечеров не пустил Сережу спать в другую комнату. Тот уходил, боясь во сне сделать любимому больно — куда ты меня тянешь, я же ночью пинаться буду, плакать, кошмарами своими тебя разбужу… Но Олег настоял. И попросил с трепетом, тихо-тихо:  — Серый… Хочу тебя, не могу. Возьми меня, прошу. У Разумовского защемило сердце.  — Но это же…  — Это не физнагрузка! — вспылил Олег. Видно было, что раздражен — он всегда такой, когда очень уставший, — а боль еще и придала ему невозможности себя контролировать. — Пожалуйста, Сереж! Нежно. Пожалуйста. Сережа побоялся заглядывать ему в глаза — может, они слезились на этом тихом, сиплом «пожалуйста». Улыбнулся нежно, погладил его, вздохнул, мол: «Ты, блин, катастрофа, но я тебя очень люблю».        — Спина, живот? — обреченно спрашивает.        — Хочу лицом.        — Что болит? — настаивает.        — Серый, хватит!        — Спина, да? Кровоточит?       Волков рычит, чуть не хнычет обиженно. Сережа от этого пугается, без возражений кладет Олегу под спину самую мягкую из имеющихся подушек. Успокаивает тяжело дышащего Волка, гладит его бедра, снимает с него футболку и растянутые домашние штаны, белье. Целует аккуратно, лижет губы осторожно и нежно, будто котенок.       Растягивает Олега долго, медленно, не позволяет ему ерзать. Проверяет дважды, что он растянут достаточно. Волков сипит, постанывает, а потом Сережа пристраивается к нему и медленно-медленно входит, довольный своей работой. Шепчет Олегу на ухо, какой он хороший мальчик и как хорошо принимает его. Олег притягивает Сережу к себе, трясется весь так, как никогда раньше не трясся. Разум немного теряется, смотрит на него, пытается понять, что не так. Что-то ведь не так!        — Олеж, милый, что не так? — тихо спрашивает.        — Ты сильнее, — всхлипывает Волков.       У Сережи глаза становятся в два раза больше обычного от удивления.        — Тебе обидно? Хочешь, не будем…        — Ты меня пытаешься защитить?..       Разумовский чуть сам не начинает плакать от такого поворота, но лишь вздыхает глубоко, думая, как поступить и что он вообще думает по поводу всего этого.        — Конечно, — улыбается Олегу, немного отстраняется, чтобы заглянуть ему в глаза. — И мы с Лерой тебя защитим. Все будет хорошо, Волч. Ты восстановишься и снова будешь сильным. Вот увидишь.       Олег зажмурился, задышал часто. Сережа решил, что довольно на сегодня психологии. Впился Олегу в шею, ускорился, подхватив его под бедра. Взял его член в руку, ритм почти такой же, как ритм толчков… О своем удовольствии не думает, все мысли сосредоточены на реакции Олега.       Сережа чувствует, как тот весь сжимается, внутри — пульсирует. Он зажмуривается буквально на пару секунд, вытаскивает и, чувствуя, как Олег изливается, сам кончает ему на заласканный вход. И тут слух среди стонов улавливает то, чего Сережа не слышал еще со времен, наверное, детского дома: Олег плачет.        — Олег-Олег, эй, ты чего? — Сережа испугался, тут же зацеловал все его лицо, принялся гладить, укрывать. Олег не прекращал, заснул истощенный совсем, оставив Разумовского в смешанных чувствах. Тот обтер Волкова полотенцем, одел и решил, что оставлять после такого ни за что не будет — лег на самом краю большой кровати.       Олег на утро был так спокоен, рад, что Сережу отпустило; смущаясь, объяснил, что ему совсем хреново было. И что нужна была разрядка. "Спасибо, Сереж, ты всегда нежный, когда я прошу". Сережа обругал Олега внутренне, а вслух сказал, что все хорошо и они могут повторить, если Волкову поможет. И подмигнул, чтоб наверняка!       Сколько бы херни не свалилось на тело или на душу, они со всем справятся.