дело было в северной столице

       — Тише-тише, Волч, — сипит Сережа, опускаясь на кровать. Матрас под ним прогибается, мнется идеально положенное утром покрывало, а Олег у изголовья весь сжимается напряженно, пусть и улыбается. Смущен до предела, знает, что будет дальше происходить. — Хороший мой, — Разумовский оказывается прямо перед ним. Подкрадывается осторожно, будто хищник. Олег вжимается в спинку кровати, отодвигается, пытается утечь будто бы, но знает, что неизбежное бесполезно отодвигать.       Сережа оказывается прямо перед ним. Суккуб, сверкающий влюбленными глазами. У Олега голова кружится.       Сережа давно еще заметил, что если Олега хвалить — тот намного охотнее идет на контакт. Чем чаще шла похвала — тем отчетливее приходило осознание, что все может быть не просто так. И вот, в этот день ситуация достигла точки кипения: через каждое гребаное слово Сережа вставлял «умница, Волч», «какой ты у меня молодец» и прочую ересь, но вот сказать «хороший мальчик» Олег не смог ему позволить. Толкнул от себя, убежал в спальню, скрылся. Он просто, блин, прикрутил новую полку в кладовке, чтобы Серый туда наконец все свои коробочки с проводами поскладывал, а тот уже тут как тут — со спины обнимает, трется, мурлычет сладко в ухо всякую ерунду. Что самое противное, вся эта ерунда действительно, черт возьми, работала.        — Ч-щ-щ, я уже все понял, — вкрадчиво шепчет Сережа на недовольный взгляд Олега, на его наигранное возмущение.       Олег ничего не отвечает. Знает, что любые его десять слов Разумовский закроет своим одним.        — Будь умницей, раздвинь ножки, хороший мой, — Разумовский бьет в слабые места очень четко. Олег жмурится, держит колени вместе — это все игра, каждому из них понятно; проиграть не хочется.       Сережа касается его дрожащих коленок кончиками пальцев, стекает на бедра, сжимает — и Олег охает, отводя взгляд. Стыдно-стыдно-стыдно, не должно ведь так сильно от этих нежностей вести, это совсем уже…       Кожа у Олега нежная, пусть и со шрамами, а внутренняя сторона бедер вообще не тронута ни растяжками, ни ранами, разве что ближе к паху волосы жесткие. Разумовский гладит, наблюдает завороженно, и Олегу это действует на нервы.       Волков дрожит, понимая, что небольшое давление на колени — и он не удержится, даже если очень захочет подольше держать позиции; здесь Сережа профессиональный игрок.        — Такой красивый мальчик, такой умница, — не унимается Разум. Олег уже не пытается сопротивляться — послушно разводит ноги, позволяет смотреть на стояк сквозь красные боксеры — их как раз Сережа подарил, понтовый бренд какой-то… — Знаешь, что делать, да?       У Олега глаза сами собой закрываются, силы смотреть на Сережу не бесконечны. Взгляд у него горит голодом. Голодом по нему, по Олегу.        — Успокойся, любовь моя, давай, — одобрительно говорит Сережа. — Такой послушный…        — Серый!.. — отчаянно хрипит Волков, пытаясь все-таки вернуть себе хоть немного контроля. Но Разум садится между его ног, разводит пошире, Олегу скулить хочется от того, насколько ему плохохорошо…        — Тише, тише, — Олег чувствует горящими щеками его ладони. Приоткрывает глаза, смотрит на Сережу, а глаза у того — две чёрные точки с тонким голубым ободком. И улыбка нежная-нежная.        — Кто хороший мальчик? Ты хороший мальчик? — спрашивает игриво, подаваясь ближе. У Олега горят щеки, и он понимает, что это финиш. Он бесповоротно продул. — Как мы покраснели!       У Разумовского смех легкий, с отзвуком самодовольства, Олег аж обижается на него. Но забывает все мысли, стоит Сереже притихнуть и содрать с него домашнюю футболку. Без разговоров, без вопросов, просто и по-хозяйски.        — Хороший, хороший мальчик, — шепчет Сережа в ухо спустя пару минут. Упоительно, сладко, тягуче, а Олег чувствует в себе два пальца, отчетливо слышит, как хлюпает между ног смазка. Из горла вырывается тихий стон. Просящий, чуть ли не жалобный… — Ох, умница, давай погромче.       Олег мычит протестующе, сжимает губы в тонкую полоску — те белеют. Сережа впервые хмурится, вводит пальцы по самые костяшки, и у Волкова срывается всхлип.        — Будь послушным мальчиком, ты же можешь, Волч.       Олег скулит на одной ноте, в нём узко и очень горячо. То ли стыд так на него действует, то ли он всегда такой — Сережа не понимал точно. Волков для него всегда идеален.       У самого Разумовского внутри будто все в сладком-тягучем, он доволен. Олег — маленький сейчас, беспомощный и ужасно смущенный, с розовыми щеками, — это его личный наркотик, алкоголь и прочее хорошее. Олег, который забывает обо всем: о своей физической силе, о своей власти над разумом, о своей непробиваемости, — это тот Олег, которого Сережа обожал создавать собственными руками. А потом иметь его долго, чтобы окончательно до слез довести от неловкости и того, насколько все — через край.       Сережа добавляет еще один палец, Олег начинает хныкать. Сережа вслушивается, а пальцами двигает внутри, гладит. Волков шелковый, мягкий, податливый и узкий — невероятный. Сережа просто думает о том, как чудесно Олег будет чувствоваться, и от этого рот у него наполняется слюной.        — Милый, разведи ножки пошире. Вот так, — Сережа вынимает пальцы под разочарованный вздох, задирает колени Олега к ушам. Тот начинает стонать на одной ноте, и только Разумовский слышит в этих стонах подступающий плач, который сам Олег за плач никогда не признавал — просто измученные стоны. Но Сережа-то видит, что вместе с потом по лицу Волчика в такие моменты стекают слезки — они маленькие, жемчужинки, делают его глаза в несколько раз глубже, выразительнее обычного.       Сережа оставляет его в таком положении, одной рукой направляет член и плавно входит-таки, качнув бедрами. Олег весь сжимается, охает и всхлипывает, мечется под ним — поза слишком уж открытая, выражение лица Сережа разглядит без проблем, да и прямо сейчас разглядывает. Как назло Разумовский задирает его ногу и кусает под коленкой, лижет по месту укуса и смотрит так, что у Олега внутри все переворачивается от стыда. Разум его хочет, очень сильно хочет и любит, залюбливает до смерти.        — Хороший ма-а-альчик, — хвалит с такой сладкой интонацией, что Олег содрогается под ним. Пытается выровнять дыхание, но сбивается, стоит Сереже качнуть бедрами, входя совсем-совсем немного, зато под удачным углом — Волкова прошивает электрическим током и он срывается на рыдания. Рыдает несколько секунд, а потом закусывает губу и скулит-всхлипывает. Сережа на него не давит, не заставляет открыть рот, хотя и мог бы. Но он знает, что Олег в любом случае начнет в какой-то момент хватать воздух ртом, и вот тогда…       Олег запрокидывает голову, не смотрит больше на Сережу и наслаждается звездочками под собственными веками — так сильно он сейчас переживает. Сережа притянул его к себе на колени и разошелся, стал набирать темп, делать амплитуду больше, а сам все нашептывает Олегу: «Какой ты замечательный, узкий, Волч, такой хороший мальчик… Ну же, расслабься, хороший. Хочешь, помедленнее, понежнее?» Олег кивает судорожно, из горла вырывается рыдающий стон. Сережа замедляется, улыбается во все тридцать два и двигает бедрами помедленнее, зато как… Сначала делает вид, что толчок плавный-плавный, а под конец загоняет так, что слышен шлепок кожи о кожу, и Олег вскрикивает каждый раз. Цепляется вместо простыни за Сережины плечи, и тот вдруг позволяет себе то, что никогда не позволяет — берет руки Олега, сцепляет в замочек и, несмотря на невозможность обхватить запястья Волкова (а удержать — тем более) находит альтернативу — надавить на сцепленные вместе руки и заставить Олега держать их над головой. Он плывет от того, что Сережа вытворяет, как он прижимает горячим телом к кровати, как вбивается в него…        — Милый, перевернись, — просит внезапно. Олег в полуобморочном состоянии едва-едва способен слезть с Сережиного члена, на дрожащих ногах перевернуться, а его подхватывают под живот, ставят на колени, прижимаются со спины и имеют так, что Олег может коснуться ладонью живота и, наверное, почувствовать, как внутри него двигается член. Волков не соображает совсем, но чувствует, что Сережа ему надрачивает, кусает его плечи и, прислонившись грудью к спине, кончает внутрь, прижавшись лобком к ягодицам. Олег тут же падает без сил на кровать, утыкается лицом в сгиб локтя и, шмыгая носом, чувствует, как бьет его собственная сперма в руку Разумовскому, как он выдаивает его до последней капли. Сережа сам переворачивает Олега на спину, ловит помутненный возбуждением взгляд и, облизав белое с руки, принимается вылизывать живот Олега.       Олег, шокированный возложенной на себя обязанностью «хорошего мальчика», отрубается тогда, когда Сережа заканчивает эту пытку и, устроившись под его боком, с какой-то невиданной нежностью гладит его живот.