дело было в северной столице

      Когда Сережа смеялся с нелепо брошенной фразы Алтана про какие-то проклятия, он не думал, что все обернется именно так. Но перед ним лежал высокий, крепкий, пышущий здоровьем… пацан. Олег. Только меньше.        — Серый, ты чё завис? — хохотнул Волков тем самым голосом, которого Сережа и не надеялся услышать после Венеции никогда.       Сережа с открытым ртом потянулся к Олегу. Быть такого не может! Он спит, или, может, напился со стресса, намешал таблетки с алкоголем, забывшись, что так делать не стоило. Ну не может… Подушечки пальцев касаются нежной упругой кожи прямо в сгибе руки. Олег смеется, пока не замечает, что именно не так.        — Ты за ночь волосы состриг? Тебе идет, но что случилось-то?        — Олег? — дрожащим голосом спрашивает взрослый Сережа.        — А с голосом что? — Волков становится серьезным. Очень. Всматривается в лицо Разумовского, тело, руки, выглядывает из-под рубашки шрам крестом… Волков хватает его за руки — Сережа ахает. Сила такая, что дыхание перехватывает.        — Ты не Сережа! — рычит. — Ты кто? Где я?        — Стой-стой-стой, Волче, — зовет Сережа, а сам залипает на раздувающиеся от ярости ноздри, заглядывает в глаза… Ох, те еще не поблекли, все такие же глубокие, цвета янтаря. Нет, спокойный ровный взгляд Волчика ему нравился, Сережа искренне был влюблен в каждую мелкую деталь его внешности. Просто эти пугающие дикие омуты давно не появлялись в его жизни.       Они лежали на кровати. Спросонья Сережа этого даже не понял, Олег, возможно, тоже. Сережа невинно заморгал и на одном дыхании выговорил:        — Ты любишь Арию, дрочишь левой, любишь, когда целуют под коленкой и не можешь взять до горла…       У Волкова уши заливает краской, и Разум вдруг думает: «Стоп, а сколько ему лет? Он знает вообще про все эти свои кинки?..»        — Я Сереже такого не говорил, — хмурится Волков.        — Сколько тебе?        — Шестнадцать.       Сережа шумно вздыхает.        — Скажешь в семнадцать. В детдоме, на чердаке, где обычно встречаетесь.       Глаза у Олега расширяются. Он рассматривает Сережу совсем по-другому, приближается к его лицу, вглядывается в шрамик на лбу, смеется:        — Гарри Поттер.       Потом отстраняется, смущенный. Смотрит туда-сюда, взгляд по комнате бегает. Радостный, любопытный, и все еще сжимает Сережины запястья. У Разумовского ни слов, ни мыслей — он замер, рассматривает маленького Олега: почти такой же высокий, как взрослый, разве что не такой уж накаченный пока, кожа у него гладкая, черты лица мягче, под одеялом ноги, непропорционально-длинные, вклиниваются меж Сережиных бедер. Мощные, у Разумовского ассоциации разве что с олененком. Олег и мощный, и красивый. Невинный на первый взгляд — Сережа всё-таки помнит, какие фантазии в этом возрасте Волков ему рассказывал, — и нетронутый. Олег же не дошел пока до серьезных экспериментов со «своим» Сережей.        — Ты красивый такой. Тебе сколько лет уже? Сорок? — спрашивает Олег внезапно, смеясь. До Сережи доходит, что он молча пялится на Волкова довольно долго.        — Тридцать, — хрипло отвечает, прочищает горло. Олег ойкает.        — Мы в твоей комнате?        — В нашей спальне.        — Так и знал! — победно заявляет Олег. — Это ты нам купил?        — Мы вместе сняли, — голос у Сережи смягчается, маленький Олежек просто прелесть, в нем еще жива небольшая наивность и та маленькая частичка яростного обожания Сережи, которую он, разумеется (и к счастью) утратил с возрастом. Очаровательный такой…       Сережа отстраняется, поймав себя на мысли о том, что еще немного — и Олег упрется коленкой ему в утренний стояк.        — Я понятия не имею, что произошло. Ты помнишь что-нибудь, Олег? Я понимаю, что мистика это не что-то новое для Питера, но… Нам надо отправить тебя назад, — заявил Разумовский серьезно. Олег закивал, даже вопросов не задал. Чувствовалось странно.        — Надо.        — Я позвоню нашей помощнице, она найдет что-нибудь.        — Ого, у нас есть помощница! — возрадовался Олег. — Сережа, ты был гением, им и остался!       Волков выглядел так радостно, крепко, просто здорово, что у Разумовского в сердце щемило и танцевало одновременно. Олег все еще умный невероятно, очаровательный, сильный, но какой-то очень уж послушный. Непривычно-послушный, приторно-сладкий. Сережа спросонья смог прервать поток мыслей, лишь зевнув.        — Я в душ. Пожалуйста, не трогай ничего, ладно? Нам надо разо…        — Где мой шкаф?.. — перебил Волков. Сереже не нужно было даже оборачиваться, чтобы понять, что на Олеге ничего нет прямо сейчас. Он сглотнул.        — У нас общий, твоя сторона — левая. Бери, что душа пожелает, у тебя там все организованно как-то по-особенному.       Сережа исчез в душе.

***

      Когда Сережа чувствует прикосновения к заднице, он чуть не ударяет Олега со всей силы по рукам, потому что _этот_ маленький, красивый мальчик — не его Олег, его Олег ощущается иначе. И только потом в голове выстраивается связь, что это все тот же Олег, и ударить его никак нельзя, даже если тот внаглую лапает его, довольно урча что-то себе под нос. В груди зарождается раздражение.        — Олег, мы об этом уже говорили. Отпусти.        — Тебе нравится, — подмечает мелкий Волков и лапает только настойчивее, переходит на бедра. Сережа скрежещет зубами.        — Олег, хватит. Ты еще маленький. Я — взрослый.        — Какая разница? — возмущается Олег. — Мы одни и те же. Я люблю тебя. И ты меня любишь. Хватит морозиться.       «Такой маленький, а уже баран упертый, » — думает про себя Сережа, и тут же загорается идеей. Пакость придумывается сама собой: Сережа вдруг подается бедрами назад, будто сдался, и Олег с довольным рыком утаскивает его в кровать. Резвый, ты посмотри… Сережа не дает ему усесться сверху, дерется в шутку, укладывает Волкова на спину — разгоряченного, красивого, запыхавшегося. В семнадцать, насколько Сережа помнил, до секса еще не дошло — вот он и ведет себя как спермотоксикозник рядом с ним. Но сейчас-то Разумовский всю дурь из него надолго выбьет.        — Учти, — серьезно начал он, прижимая Олега к кровати всем телом. — Одно неверное движение — и будешь спать на коврике у входа. И я не шучу.       Пока Олег завороженно слушает строгий голос, смотрит в эти глубокие синие глаза… Сережа вытягивает-таки из пространства между матрасом и кроватью наручники. «Щелк!» — и запястья Олега скованы розовым мехом. Разумовский усмехается, злорадствует, осматривая, как жертва под ним заметалась в попытках освободиться…        — Тише, милый мой, ты же хотел? — Олег тактично промолчал. За что боролся, на то и напоролся. — Мы немного поиграем.       О том, что Волков с детства течет по прикосновениям к бедрам, что кончает за пару минут, если Разумовский кусается и прочие веселые вещи Олег рассказал ему недавно, так что, насколько Сережа понимал, этот маленький Олег уверен, что все его слабости в безопасности. Стоило удивить его… Потянувшись за смазкой к тумбочке, Разум оставил одну руку на бедре и поскреб слегка. Олег весь скрутился, заливаясь краской, пытаясь свести ноги.        — А что мы так застеснялись?       В ответ — смущенная еще больше тишина. И тихий вскрик, когда мокрыми пальцами Сережа принялся ласкать вовсе не себя…        — Никогда не дрочил со смазкой, малыш? — Сережа наклонил голову, всматриваясь в краснющее лицо Волкова, пытающегося не пыхтеть так уж громко. «Очаровательный ребенок!» — про себя подумал Разумовский, и себя же заткнул, потому что это уже больше походило на фетиш, чем на обычную пакость заигравшемуся подростку.       Рука с члена опустилась сначала на яйца, а потом и вовсе прошлась между ягодиц. Олег задрожал, зазвенела цепочка наручников — такой панической реакции Сережа не ожидал. Пришлось руку положить Олегу на живот, чтобы подуспокоить.        — Тише, тише, все хорошо. Все в порядке. Ты умница, — солнечно улыбался Сережа, под тихий удивленный вздох вводя сразу два пальца внутрь. — Этого должно хватить…        — Д-для чего?.. — ошарашено спросил Олег, стоило Разумовскому еще раз потянуться к тумбочке. В его руке было что-то маленькое и черное, но что именно — до Олега никак не доходило, он такого никогда не видел.       Сережа выдавил еще смазки, а потом ввел это нечто внутрь него, Олега. Волков протестно замычал, но отползти не попробовал, только попинался слегка. Но стоило протолкнуть пробку пальцем, как с его губ сорвался тихонький смущенный стон-всхлип. «Достал!» — обрадовался Сережа. Олег ведь девственный совсем, ничего такого еще не пробовал, реагирует остро, сладко…        — Ты что… — но прерывается Волков на полуслове, потому что настойчивая вибрация так пронзает от задницы до мозга, что он выгибается и чуть ли не кричит, пока кончает без рук.       Сережа такого тоже не ожидал, так что поспешил закончить страдания Олега рукой, выдоить до последней капли и вынуть из него игрушку. Волков, кажется, опыт не совсем понял, потому что лежал, лишь всхлипывая в потолок. По щекам бежали слезки, и Разуму на мгновение даже стало совестно. Но тольно на это мгновение.        — Сладкий мой, все в порядке? — промурчал Сережа, укладываясь подбородком Олегу на живот.        — Пиздец, — выдохнул Олег в ответ.        — Не нужно злить Сереженьку. У Сереженьки есть черная коробочка под кроватью, — зловеще хихикает Серый, и вдруг чувствует, что Олег раздвигает под ним ноги… — Олег…       Дырочка у него припухшая, влажная от смазки, сжимается. Олег закрывает глаза, колени старается развести пошире, а Сережа отчетливо чувствует собственный стояк.        — Хочу чтобы ты… на меня… — пытается объяснить Волков заполошно. Грудь у него вздымается, розовые соски оттопырены — возбуждается снова, кажется.       Сережа злится и на Олега, и на себя, и на Алтана, и на черт еще кого, когда все-таки не выдерживает и, прижавшись головкой члена к Волковской заднице, рычит ему на ухо:        — Засранец мелкий, — дрочит себе, кусает Олега за плечо, опускается ниже и втягивает в рот сосок. Волков скулит, ерзает, не в силах сдержаться. Всегда бы так. — Маленькая… пизда… Сука ебучая…       Сережа ругается без остановки, но, кончая, впивается Олегу в губы. «Это не всерьез, люблю я тебя, честно, » — говорит как бы, извиняется, лижет его приоткрытые губы… Кончая второй раз, Олег попадает в абсолютную темноту, куда за ним вылетает и Сережа…

***

       — Серый… Серый!       Сережу пинает в бок своей шершавой пяткой одна конкретная привязанная за руки к спинке кровати собака. Точнее, волчара. Как только Разумовский услышал знакомый хриплый голос — ему даже очухиваться долго не пришлось: накинулся на Олега, зацеловал в щеки, тот даже не понял ничего.        — Боже-е-е, ты в шестнадцать лет был невыносимым! Спермотоксикозом страдал, что ли? — завозмущался Сережа. Беззащитный Олег, лежа под ним, мог лишь удивленно моргать и краснеть кончиками ушей.        — Ты чего?..        — Большой, сильный, а мозгов… Все в члене, — причитал Разум даже тогда, когда расстегивал наручники. — Еще один такой день — и я отрежу тебе яйца, помяни мое слово.        — Сереж, — серьезно испугался Олег. — Пояснишь, может, что тебе не понравилось-то?        — Чт…? — Сережа запнулся на полуслове. — В смысле?        — Ты сам вон как вырубился, — усмехнулся Олег. — Вроде не так уж тебе не понравилось.       Сережа от возмущения и стыда весь вспыхнул. Да, он думал, что до последнего будет от Олега отползать, что дотерпит, пока тот обернется, а в итоге сам же все и сделал. Серый нахмурился — Волков заржал, похлопывая мужа по плечу.        — Лох ты, Серый.        — Помолчал бы, муж лоха.        — Сам поставил запрет — сам нарушил, Гермиона номер один.        — Помнишь мою угрозу про коврик? Вот тебе там сейчас будет самое место, — Сережа упал лицом в подушку, красный, как помидор, пока Олег вытирал уголком одеяла слезы от смеха.        — Ну, ладно тебе, кукситься, — замурчал он, усаживаясь на Сережины бедра. — Массаж?       И Разум, чувствуя, что в ягодицы ему упирается Олежина радостная реакция на родное тело, согласно кивает.