Больше, чем ненависть

Целуются как одержимые. Бокалы с вином так и остаются нетронутыми — но Паша и без того чувствует себя захмелевшим. Тянет Ирину к себе на колени и оторваться не может — целует, прижимает, ладонями скользит… Замирает на несколько мгновений и смотрит как зачарованный — на нее вот такую, раскрасневшуюся, с распущенными волосами, с бесстыдно задранной юбкой, в соблазнительно расстегнутой форме, из-под которой кружево прорисовывается столь маняще… Ира усмехается чуть заметно, кончиками пальцев неторопливо ведет по его обнаженной груди, останавливаясь точно там, где неровно и часто колотится сердце. А затем медленно-медленно спускается вниз, задевает пряжку ремня и проходится по жесткой ткани, едва касаясь, даже такой незамысловатой и легкой лаской распаляя в считанные секунды. Ткачев вздрагивает, будто прошило током.       — Хочешь меня? — выдыхает Ира ему в самые губы, и вместо дразнящих искорок в ее взгляде вспыхивает неукротимое пламя. Теперь усмехается Паша. Взгляда не отводит, разгораясь еще сильнее, и понимает, что медлить больше не в силах. Чувствует ее ладонь сквозь джинсовую ткань и выдыхает рвано, сам не понимая, как еще может держаться, когда нетерпение достигает критической точки.       — А что, незаметно? Ответа не дожидается. Рывком притягивает ее к себе — близко-близко, вплотную. Ее жар обжигает, колкое кружево царапает кожу. Но он уже распален до предела — и ждать, сдерживаться, тратить время на какие-то пуговицы, застежки и крючки просто не в состоянии. И даже… Даже видит в этом что-то будоражаще-новое — когда она на нем полураздетая, с этими погонами, с этими звездами… И уже неясно, кто ведет, а кто подчиняется. И неважно совсем. Ее движения уносят; его руки на бедрах сжимаются требовательно; его дыхание опаляет; ее стоны срывают крышу. Такая… невероятная, невозможная… пошлая и прекрасная… нежная и властная одновременно… И когда она, вся дрожа, прижимается к нему всем телом, дышит горячо и прерывисто, Пашу накрывает вторично. И это сильнее и ярче всего, что было с ним до нее. Невероятное и пронзительное, пробирающее до самого сердца. Что-то большее, чем наслаждение…

---

Даже не помнит, как оказались в спальне. Все также не разжимая объятий, не отрываясь от губ… В серебряном полумраке рассматривает ее, уже обнаженную — и дыхание перехватывает. Такая… Разная, неповторимая, опьяняющая… Сколько в ней граней, сторон, оттенков… Не женщина — произведение искусства… Как вспышка — воспоминание о том, что было здесь, на этой самой кровати, в прошлый раз. Что она с ним творила, как умело, как страстно и покорно одновременно сводила с ума… И огонь разгорается с новой силой. Теперь он хочет, чтобы все было с точностью наоборот. Хочет видеть ее другую — полностью расслабленную, доверяющую, открытую, просто кайфующую, отпустившую тормоза и всякий контроль… Замирает, на миг оторвавшись. Бархат кожи, ее восхитительный запах, сбивчивое дыхание, щеки горящие… Он определенно не видел картины прекрасней. И урагана такого в груди тоже не знал никогда. Очередным поцелуем касается кожи, спускаясь все ниже. Очерчивает пальцами выступы тазовых косточек, проводит ладонями вниз почти невесомо, как бы извиняясь за недавнюю грубость. И тонкое кружево наконец тянет вниз, сам млея от предвкушения.       — Паш?.. Ира застывает, растерянная. Ткачев в полутьме выражения ее глаз не видит — но эту неловкость считывает безошибочно, усмехаясь. И новая сладкая вспышка — осознание, что ее бывшие вряд ли такое себе позволяли. Или даже не хотели задумываться и об ее желаниях тоже… А сейчас она просто уплывает. Тает, растворяется в этих прикосновениях, то легких и нежных, то бесстыдных и чувственных. Дрожит, навстречу выгибается, стонет тихо и даже будто стыдливо — но Паша чувствует, знает, что ей сейчас хорошо, и прекращать это сладостное истязание вовсе не думает, подводя ее к самой черте. И сам по новой заводится, твердо уверенный: из постели не выпустит ее до утра. Просто не сможет. Ему нужно больше. Распробовать, насладиться, насытиться… И когда она вздрагивает, что-то почти беззвучно простонав, когда замирает на сбившихся простынях и взгляд затуманенный неподвижно в потолок устремляет, Ткачев просто любуется — он никогда еще не видел ее такой. Истомленной, наслаждающейся, довольной. Вне их прежней борьбы, вне их страстного поединка, вне этих вызовов, что уже стали какой-то странной возбуждающе-сладкой игрой… Она сейчас просто в его руках — и это дурманит, окончательно отключает мозги. Нет ничего больше и быть не может. Нет для него ничего важнее, желаннее и дороже. И даже если завтра все растает как дым… Здесь и сейчас он возьмет все сполна. И отдаст ей все, что только возможно — хотя, казалось бы, этот янтарный пожар должен был все выжечь дотла. Но она каждый раз зажигает его снова и снова… … В предутренних сумерках они лежат неподвижно, тесно-тесно обнявшись. Обнаженные, измученные, опустошенные. Близкие. Впервые… У Паши щемит в груди от мысли, что она впервые не выскальзывает из его рук, едва отдышавшись. Не натягивает в спешке одежду и не хлопает дверью, исчезая, как тающий в воздухе дым. Нереальная, призрачная, несбыточная. Сбудется ли когда-нибудь?..

---

Ира нервно курит сигареты одну за другой на пустом крыльце отдела и такой родной запах с собственной кожи едким дымом выжечь пытается. Не спасает. Обрывки вчерашней ночи — будто в сумасшедшем калейдоскопе, и от этого так сладко и горько одновременно… Его запах, его руки, его губы и шепот — все в память въедается намертво крепче сигаретной отравы. И даже стены — пустые, равнодушные, казенные стены отдела — вопреки пословице не помогают совсем. Наверное потому что знает: начнется день, и он будет снова. Он будет здесь снова — и никуда ей от этого не уйти. И от этого наваждения не избавиться… Вдыхает резко стылый осенний воздух — так, что в груди становится больно. Ведь именно поэтому, да? Спину выпрямляет по-королевски, непослушную рыжую прядку сдувает со лба и в полупустой поутру отдел шагает с видом императрицы. Королевы не плачут. Королевы осанку держат идеальную и улыбаются ослепительнее всего именно тогда, когда больно. Разбитые сердца силой воли обращают в камень и идут вперед, несмотря ни на что. Даже несмотря на то, что каменное сердце вновь осыпается крошевом.