Советник Пурпурного Императора

Бушмейстер замолчал. Молчал и Аграф, слушающий каждое слово этого рассказа каждый день. Он не задавал вопросов и не перебивал. Просто слушал. Юноша сглотнул, ощущая, как его тело незаметно трясется. Дышать ему стало тяжело. Но он расправил плечи, сохраняя свою осанку. Молчал долго, приводя дыхание в порядок, пока его голос не стал ровным. - Я пошел на его зов. И ходил каждую ночь, пока не понял, что во мне родилась сила. И ее ни у кого не было. А позже об этой силе узнали и отец с матерью. Когда я вернул к жизни свою собственную сестру. Неосознанно, это была сила потери и горечи. Она встала, живая, здоровая, словно бы никогда не умирала. А я был проклят в тот день собственными родителями. Они не выгнали меня из дома, но больше никогда я не садился с ними за стол, и никогда не ел хлеба из их рук. Меня в этом же селе стали считать прокаженным. Боялись. Ненавидели. Сестру не удалось выдать замуж. И она меня возненавидела. Кричала, что было бы лучше, если она тогда утонула до конца. Увы, свое желание она все же, со временем, исполнила. Так продолжалось, пока не напали другие люди. Я не знаю, кем они были. Но те крошечные единицы, которые могли хоть немного драться, пали первыми от рук нападавших. Собственные родители оглушили и связали меня, зная, что будет, если я позволю Дару вырваться наружу. Я не помню, что случилось с моим селом, были ли выжившие или вообще не искалеченные. Я очнулся на корабле, посреди моря, далеко от дома, за решеткой. И не знаю, что случилось. Аграф скользнул взглядом по лицу юношу. Он знал, что тот дрожит где-то внутри себя. Та ночь стала роковой. И спасительной. - Меня клеймили, как раба, со мной еще сотни незнакомых мужчин и женщин. Мы были в открытом море и нас поили матросским пойлом, от него я терял сознание. Затем кормили и снова поили, и я не мог оправиться. Я сидел внизу все время, не выходя на палубу огромного корабля. Думал о семье. Пока и на этот корабль не напали. Он помнил, как палили пушки, а как капитан в спешке отдавал резкие приказы. Как пахло соленой водой, рыбой, порохом, кровью…. И смертью. - Корабль разорвало на части. Все рабы пошли на дно вместе с ним. В тот момент, когда вода утягивала меня на дно, я смог вытащить руки из кандалов. Схватился за доску, чтобы быть на поверхности. А когда вынырнул, меня ударило чем-то, и я отключился. Думал, что навсегда. Аграф переплел пальцы рук. Он хорошо помнил день их первой встречи. Как он вскочил, слыша все тот же незнакомый голос, который вытащил его из постели и толкнул прочь из замка. Второй раз за всю его жизнь. Аграф едва ли успел оседлать лошадь, так быстро его торопили. Накинув лишь мантию поверх ночной сорочки, да наспех застегнув сапоги на босых ногах. Он гнал лошадь, пока она не доскакала до берега моря. Уже почти под самое утро, когда незаметно ночь стала отступать, позволяя небу стать светлее. Аграф шел по скользким камням, отдавшись во власть интуиции, хотя не знал, что конкретно ищет. Пепельное море горело: к берегу прибило догорающие деревянные обломки взорвавшегося корабля. Мужчина шел вдоль моря, и сердце направляло его. Пока он не наткнулся на труп. Вернее сказать, он думал, что это был труп. Волны вышвырнули на берег измученное и бездыханное тело тонкого и незнакомого юнца. Тот не подавал признаков жизни, стертая в кровь белая кожа запястий заставляла дрожать, но ужаснуло его другое – изломанные кости рук, выгнутые под неестественным углом. На его правом глазу осталось рабское клеймо, в виде уродливого ромба. Нет ничего хуже клейма на лице, и работорговцы это знали. Жуткое зрелище. Аграф принес его в замок на собственных руках, изрядно промучившись, но все ж, заставив тело самостоятельно дышать. Куда большим трудом было желание добиться от него хоть каких-то слов. Придя в себя, незнакомый мальчик смотрел вполне осмысленно и отчетливо. Его глаза были темно багровыми, но ближе к алым, а не к карим. Разные зрачки не отпугнули Аграфа, лишь больше заинтересовали. Обоими незнакомый мальчишка смотрел ровно, его глаза не косили, значит, он вполне управлял своим зрением. Взгляд юноши с любопытством скользнул по напудренному лицу Аграфа, по его светло-голубым волосам, по дорогой одежде. Интерес переместился к комнате, в которой находился. Он молчал, разглядывал человека и убранство перед собой. Задержал взгляд на накрахмаленных рукавах, которые, казалось, никогда не видел; на мужской корсет, стягивающий грудь; на бусы, – дорогие, обернутые вокруг стоячего воротника несколько раз, но все равно спадающие вниз, до живота - настолько длинными они были. Аграф привлек его блуждающее внимание легким щелчком пальцев. Юноша вернул взгляд к его лицу. Аграф провел пальцем вправо. Незнакомец проследил за этим движением. - Ты понимаешь меня? Короткий аккуратный кивок и тогда Аграф решил на мгновение, что юноша немой. Не удивительно. Таким, как он, часто вырывали язык. Или лишали пальцев, чтобы они не творили то, на что способны. Он снова отвел взгляд в сторону, с интересом разглядывая витиеватые узоры на светлых кремовых стенах. Он никогда подобного не видел и никогда не был в таких местах. Крестьянский сын. Бродяжка. Раб? - Ты можешь говорить? – мягко спросил Аграф, понимая, что незнакомец до сих пор не вытащил из-под одеяла собственные руки. И не узнал, что с ними случилось. - Да. Голос тихий, осипший, слегка шипящий и мягкий. - Меня зовут Аграф Вороний Коготь. Я вытащил тебя из воды. Как твое имя, мальчик? Молчание в ответ. Долгое, мучительное молчание и нарастающий панический страх в глазах юнца. Испугался имени? Вопроса? Беглец? Нет. Он размыкал и смыкал губы, силясь что-то сказать, но из него не доносилось и звука. И тогда Вороний Коготь понял. Юноша просто забыл свое имя. Возможно, вода обошлась с ним грубо, швырнув на камни, где он ударился головой. Императорскому советнику стоило лишь еще один раз окинуть юношу взглядом. И его отчетливый шрам на глазу. - Бушмейстер, - внезапно сказал он, словно всегда знал это слово, которое даже не являлось именем. – Я назову тебя Бушмейстер. Теперь это будет твое имя. Одаренный свыше юноша. Аграф назвал его именно так. И каждую ночь молился, чтобы человек был достоин этого имени. И мальчик согласился без вопросов. Вот она. Новая жизнь, новое имя, человек, которому он обязан. Человек, избавивший его от кандалов, давший ему знание, силу, покровительство... и, возможно, власть. Власть, к которой так непривычен был обычный крестьянский парень, всеми гонимый, сейчас ходящий в дорогих одеждах. Помощник главного советника императора Люцера. Юноша, овладевающий своей силой. И все же от старого было не сбежать так просто. Сломанные руки заживали долго и мучительно, хотя чародей заметно ускорил их восстановление. Куда сложнее из крестьянского уродца сделать юношу благородного и пристойного вида. Дорогая косметика покрыла небольшие изъяны в виде шрамов, мягкий крем выровнял тон лица, пудра отбелила смуглую кожу. Подведенные глаза придали неприятному взгляду уверенности и благородного высокомерия. Жесткий женский корсет выправил крестьянскую горбатую осанку, а алое и растительное масло избавило грубые ладони от мозолей, придав ухоженный и благородный вид никогда не работающих беспечных рук. Пришлось таким образом вливаться в высшее общество; настолько близко к императорскому двору он еще не был. И никто из его знакомых не был. Они - высокие, надушенные, накрашенные люди, в шелках и парче, с кружевами, разодетые по последней моде, светские, утонченные, эстетически красивые. Казались ему не людьми, а божествами. И смотрели на него, подобно божествам, сверху вниз, терпели, мирились, скрывали презрение. Императора он видел лишь однажды – на приеме, когда Аграф представил его двору во всей красе. А Бушмейстер смотрел на правителя и думал, что, наверное, увидел Бога над Богами. Тонкий, с изумительными чертами и сильным телосложением, император сочетал в себе холодное высокомерие и утонченное благородство. Этим сочетанием не мог похвастаться ни один человек из высшего общества. Ни один. Пурпурный Император Люцер Аллойзи. Высокий, сильный, со светлой кожей и узким разрезом глаз. В дорогих одеждах, с длинными волосами, темными как смоль, причудливо заколотыми нефритовой заколкой. Двор Люцера не презирал, но и не любил. Люцер, любящий купаться в роскоши, все же не забывал, кем приходится простому народу. Защитником. Кормильцем. Поговаривали, что неугодных людей он карал жестоко и беспощадно. Воров его казны, предателей, заговорщиков…. Все они рано или поздно, оказывались на плахе. Союзники говорили, что Всевысший оказал им милость, что Люцер не против них, недруги – ненавидели его в глаза и за глаза, строя козни и не смея выступать прямо. И все считали, что император связался с какими-то доселе неведомыми темными силами: тварями из Бездны, демонами и всякими служителями преисподней, которые дали ему силу взамен за чистоту души. Бушмейстер же, будучи молодым чародеем, понимал, что Пурпурный Император никогда не связывал себя с чем-то потусторонним и темным. Обычный человек, с сильным характером, непоколебимой волей и железными принципами. Правитель, смотрящий вперед в будущее, а не остановившийся на прошлых традициях. Так Люцер, который был обязан жениться в тринадцать лет, отложил свою свадьбу на три года. Он вынужденно консумировал свой брак, а на следующем совете отменил традицию, организовывать браки между детьми тринадцати и четырнадцати лет. Он считал детей не созревшими, а их психику – неокрепшей. Его указ приняли неохотно. Многие лорды и князья негодовали, говоря, что император совсем выживает из ума, будучи слишком зеленым. Особо ратующих Люцер отправил в храмы, на отшибе границ, в горы, где наказал молиться, думать и не сметь возвращаться к благам городской жизни. Люцер запретил князьям и герцогам снимать проценты, а то и грабить мелких самостоятельных лоточников. Здесь уже поднялись бурные возмущения, мол, разве ж это грабеж, если сами лоточники, сирые и убогие, продают ворованное имущество с чужих земель, а сами не платят за продажу ворованного ни одной монеты с выручки. Не лучше ли будет выбить клин клином? Да и грабят их лишь на выходных, когда народу немного, и каждый ленится выходить из дома. Да и лоточники эти множатся как крысы в канаве - уберешь одного, на его место встанут еще два барахольщика. Уберешь их, взамен придет пять и так по огромному бесконечному кругу. Из-за них, мол де, не проехать каретам, не пройти плотным группам пеших, а они поди еще и блохастые, сидящие на дорогах, да разбрасывающие всякую разную дрянь – грешно ли таких убогих грабить и убивать? Самому Всевышнему было бы приятно избавиться от язвы на дорогах. Но Пурпурный Император был абсолютно неумолим, и указ этот был издан и свободные лоточники, которые явно дело не грабили, а сами выращивали, хоть и не крупный, но все же товар, разместились на входах и выхода с рынка – не более чем семь-восемь человек с каждого входа. За большее количество людей уже следовали большие штрафы. А так как сами лоточники были не в состоянии их покрыть, даже если продадут дом, то благоразумно не осмелились нарушить императорского приказа. Люцер так же отменил убийство по чести, чем вызвал такой же крупный скандал и навлек гнев еще большего количества народу, теперь уже среди простого люда. Оскорбленные мужчины: лорды, князья, графы и остальная мелкая знать требовали вернуть былое наказание для жен, дочерей и сестер, дескать, негоже бабам жить и здравствовать, навлекши на семью неизгладимый позор. Простой народ женщину же за случайно брошенное слово мог и камнями забить, и заживо закопать и даже облить чем-то крайне неприятным. Люцер не терпел подобной бессмысленной жестокости. Он же в свою очередь терпеливо объяснил народу, что ни один человек, да даже живое существо, будь то собака, кошка или не телящаяся корова, не заслуживает подобных мук за «слово, которое кому-то не понравилось». Посовещавшись, феодалы решили, во что бы то ни стало вернуть хотя бы эту традицию. День за днем они приходили к Пурпурному Императору, требовали их выслушать, требовали, требовали, кричали, подкрепляя все мало обоснованными доводами. Возмущались женской распущенностью, сообщали, что теперь свободные женщины делают, что хотят – некоторые их дочери и внучки и вовсе отказываются выходить замуж, продолжать род и изъявляют желание работать, да быть независимыми. Куда это годиться, и разве это возможно?! Люцер и здесь остался упрям и непреклонен, и в итоге, люди не добились императорской милости вернуть эту традицию в их обыденную жизнь. Многие обвиняли Люцера в бесхребетности. Подозревали у него слабости в здоровье и голове. Говорили, он помутился рассудком. Молились, дабы император в следующий раз не выкинул еще нечто из ряда вон. Люцер прислушался не к мужчинам, а к женщинам, и вопреки протестам открыл для них несколько школ, где молодых девушек обучали грамоте, письму, искусству живописи, каллиграфии. Обучали их так же не только шить и хлопотать по хозяйству, не видя белого света, но и вести налоговые учеты, считать, вести работу с деньгами. Тогда-то и простые, и благородные муженьки, часто пропивающие деньги в борделях и пивных, приходившие домой с пустыми руками и оправданием, мол, времена тяжелые, дорогая, денег нынче совсем нет, совершенно взвыли от досады и в отчаянии рвали на себе волосы. Никому - ни простому народу, ни чинам повыше, не хотелось привыкать к новой жизни. Люди хотели оставить все, как есть, а Люцер – двигаться вперед. Жаждал этого его народ или нет, но насильно Люцер тянул их всех шаг за шагом, за собой. В светлое и просвещенное будущее, как он выражался. Единственным человеком, который никогда не подвергал императора критике, и который всегда его поддерживал во всех его начинаниях – был Аграф. Единственный, негласно равный ему человек. Аграф Вороний Коготь, носящий титул Морской Палач. Советник, второе лицо в империи Пурпурной Высоты, имеющий власть даже куда больше, чем у Княгини Крови. Куда выше и надменнее всего двора… и куда благороднее. Ставший Бушмейстеру наставником. Учил его он не только колдовскому искусству, но и этикету. Общество, в которое попал Бушмейстер, требовало строгого соблюдения правил. Аккуратности и до тошноты педантичности. И чем больше Бушмейстер жил во дворце, тем больше привыкал. Учил уроки быстро, словно шагал по ступеням. Все выше и выше, и выше. А по ночам просыпался в слезах и криках. И был невероятно рад присутствию наставника. Когда же того не оказывалось рядом, приходилось справляться с болью и страхом самостоятельно, что было сложнее всего. В последнее время Аграф начинал отсутствовать в своих покоях едва ли не каждую ночь. Учил привыкать к одиночеству. Учил справляться с болью и страхами. Радикально, жестко и это приносило свои плоды. Куда он уходил по ночам и что делал, Бушмейстер не знал, а спрашивать не рисковал. Это не те вопросы, которые, как говорил учитель, он должен задавать. Первые дни давались с трудом. Бушмейстер едва смыкал глаза после очередных кошмаров. Он ходил по комнатке туда и обратно, разминая руки, пока не понял, что находит в этом особое успокоение. Прикосновение к собственной слегка шершавой коже приносило умиротворение. Порой он думал о семье. Надеялся и молился, что они выжили. Что они все еще помнят о нем и, возможно, скучают. Что они ждут его домой. Такого странного, отвергнутого, непринятого миром, но ждут, ведь он их сын. Что они не вычеркнули его из своей жизни. Даже притом, что когда-то запретили сидеть за одним столом. И что они сказали бы, если бы узнали, где он сейчас? Кем он стал, в каком обществе находится. Как взглянули бы они на своего первенца, если бы он вернулся домой. Всего лишь на короткое мгновение. Зрелым. Красивым. С титулом. А всему дорогой стал его дар, который они называли страшным проклятием. Предрасположенность к искусству чародейства. Раньше, еще до него, очень много лет назад, родиться чародеем было удачей. Обучиться почти не составляло труда - Дар был повсюду, он проникал в души людей часто, выборочно и абсолютно непредсказуемо. А теперь эти люди забыли свои корни. Забыли, что давала им земля, когда они были здоровы, и когда болели. Как она принимала их, и смерть тогда не считали карой. А после чародеи медленно и верно стали злодеями и подлецами, по слухам, решив избавить мир от не одаренных, как выражались люди. Детей, выбранных Даром, бросали на произвол судьбы, семьи впопыхах собирались и уезжали, уничтожая все следы своего пребывания, чтобы не дай Свет, уже взрослые маги не нашли их и не лишили ребенка прошлого. Избавить его от черни, так сказать. Голодные брошенные дети, младенцы, мальчики и девочки, не достигшие даже десяти лет, не выживали в мире. Не обученные, не в силах себя защитить, они или погибали в городах от голода, холода и болезней, либо за городом были задраны дикими зверьми. Выжить и достичь зрелости удавалось лишь единицам. Судьба сводила их с учителями сама. Аграфу было уже около сорока, хотя внешне он выглядел не старше двадцати пяти. Ему одному из немногих повелось быть одаренным, а рос он в отдаленном месте, где чародеев не только не забывали, но еще и очень ценили. Аграфу не нужен был учитель, он обучился всему сам, в совешенстве овладев большинством техник, а некоторые, по слухам, даже создал сам. Так же, как и Бушмейстер, он был родом из обычного поселения и не блистал даже сколько-нибудь знатными предками. Как он рассказывал, всякий человек в этом мире связан с животным, поскольку хоть немного да имеет их черты. Селение Аграфа называлось Птичьими Потомками, там каждый род так или иначе был связан с птицами и имел свою историю. Род Вороньих когтей практически пресекся и, как Аграф отмечал, вполне мог закончиться на нем самом. Однако, заметил он как-то в разговоре, вполне мог на его месте возникнуть род другого создания. Род Темного Змея. Двор не признавал Бушмейстера, как Аграфа, а потому он намного медленней сливался с окружением. Узнавал и прощупывал двор по-своему: чтобы знать его сильные и слабые стороны. Каждого человека, от императрицы, до самого мелкого князя. Ему предстояло еще много узнать. И он, как пытливый ум, искал себя и пытался понять мир вокруг него. А начинался его мир с учителя. - Расскажите мне свою тайну, - закончив свой каждодневный рассказ, внезапно сказал Бушмейстер. – То, что Вы могли бы поведать любому человеку, но держите в себе, потому что считаете, что так будет правильнее. Глаза Аграфа были цвета моря. Переливались, глубокими сине-зелеными оттенками, никогда не оставаясь одним цветом. Как-то во дворе юноша услышал, как одна дама говорила, что Вороний Коготь в своем море топит людей. Его глаза топят. Отчего-то фраза приелась и никак не выходила из головы. Мужчина молчал. Он не шевелился, и не шевелился Бушмейстер, терпеливо ожидая ответа, глядя на учителя снизу вверх. Каждое действие Аграфа стало расцениваться как урок. Урок спокойствия, урок выжидания, урок выживания. И он мог, не шевелясь и почти не моргая, просидеть так целый час, в одной позе. Его выдавало лишь спокойное дыхание, и то, едва заметное из-за корсета. Советник не смотрел на него. Его зрачки были направлены куда-то в ножку стола, сложно было догадаться, о чем он думает и думает ли вообще. - Однажды я потерял ученика. Я называл его своим первенцем.

* * *

Холодная зимняя ночь застала императора без сна. Люцер лежал на боку, подложив руку под голову, и спокойно смотрел на женщину рядом с собой. Тонкий изгиб талии, скрытый одеялом, узкое безмятежное лицо, мягкие розовые губы, которые ему приходилось целовать против своей воли. Лайра де Вельш была подобна красивой фарфоровой богине. Изящной, как молодая лань, сильной, как пантера, страстной, как самая опытная жрица любви. Она отдавалась ему полностью, любила, не задумываясь ни о чем. Не фальшивая, искренняя, сообразительная. Нежная, не грубая и восхитительно податливая. Его жена, его княгиня. И каждую ночь она делила ложе с мужчиной, который сам того не ведая, украл ее сердце. И не знала, что мысленно Люцер рядом совсем не с ней. Он же заставлял себя не просто спать с девушкой, но и выполнять супружеский долг. Через нелюбовь к ней и отвращение к самому себе. Император долгие дни и ночи корил себя за подобные чувства, заставлял, принуждал, втайне обращался к монахам и знахаркам, но ничто не могло разогреть огня в его груди для близости с этой женщиной. Пламя его души горело лишь с одним человеком… Мужчина, не выдержав этой вынужденной близости, запаха женской любви и пота после проведенной ночи, встал с кровати. Накинул на длинную сорочку мантию, запахнулся и покинул свою опочивальню. Сегодня ночью он не собирался больше возвращаться к себе. Его душа жаждала любви и тепла, и теперь он устремился туда, где мог бы получить их с лихвой. Двери чужих просторных покоев раскрылись бесшумно. Тонкая полоска света из коридора скользнула по полу, будто освещала путь. Люцер зашел в комнату беспрепятственно. В покоях у Аграфа всегда царил идеальный порядок. Стопка книг, чернильница, ровно сложенные новые отточенные перья. Три заколки на столе, разложенные в той последовательности, в какой Аграф их снимал. Сброшенные одежды изящно лежали на нужном месте. Невозможно было найти в его комнате хоть какое-то несовершенство. На столе, плача слезами теплого воска, медленно догорала крохотная склонившаяся свеча, грозя погрузить комнату в полнейший мрак. Вороний Коготь мирно спал на краю своей кровати, небрежно свесив руку вниз. Тени от его пальцев, длинные и узкие, напоминали острые когти. Тонкие губы соблазнительно и маняще приоткрылись. Люцер, едва залюбовавшись им, растерянно перевел взгляд на другую половину комнаты. Там, на небольшой жесткой тахте, свернувшись клубком, практически полностью скрывшись под одеялом, спал новый ученик Аграфа. Его мерное дыхание говорило о том, что он не притворяется, а действительно крепко спит. Шурша подолом одеяния, Люцер подошел к спящему советнику, но не успел склониться над ним, как Вороний Коготь медленно открыл глаза. Люцер отшатнулся. Он не ожидал, что советник проснется так внезапно. Какое-то время они молчали, глядя друг на друга. Император, лениво отодвинув край одеяла, забрался к мужчине в постель прямо в мантии, а Аграф, не смея перечить, покорно подвинулся к стене. - Что случилось? – прошептал он, запуская одну руку в темные и несобранные волосы. - Не могу спать с ней, - отозвался шепотом Люцер. - Ты мог призвать меня в любой момент. - Мне не нужны лишние слова. Чародей подчинился, с жадностью сминая губы мужчины и приманивая его язык. Руки скользнули по покатым плечам, аккуратно под одеялом стягивая императорскую мантию. Рука императора скользнула под сорочку советника, дабы насладиться прикосновением к теплой бархатной белой коже. - Мы не одни, - прошептал он едва слышно, глядя на Бушмейстера, который совсем не шевелился, продолжая мирно спать. Люцер повернул голову, а затем снова взглянул на советника. - Я знаю, - сказал он спокойно. Убрав волосы назад, молодой правитель Горной Высоты, прильнул щекой к груди советника. - Просто уснем вместе… Аграф медленно улыбнулся сквозь накатившую дремоту. Подтянув одеяло, он медленно укрыл мужчине узкие плечи.