Советник Пурпурного Императора

- Долго собираешься. - Ну, простите! – нервно ответил Бушмейстер. – Я не доволен собой! Я вообще в первый раз выхожу в свет! Дайте мне время! Бушмейстер ненавидел зеркала. Ему всегда казалось, что те показывают исключительно все его изъяны: чудилось, что плечо одно ниже другого, ассиметричное лицо, да вдобавок еще и свет падал аккурат на шрам, и тот стал еще более заметным. Молодой чародей вертелся возле зеркала уже около часа, поправляя длинные волосы, внимательно следя, чтобы из-под прически не выбился ни один волосок. Чтобы длинные и широкие рукава смотрелись пристойно и аккуратно, чтобы накрахмаленный воротник стоял, как влитой. Его губы блестели от помады, намазанные трижды и трижды вытертые. Все ему казалось не так и не тем, а Аграф, стоящий за его спиной, никак не содействовал. - Вчера ночью, - проговорил Вороний Коготь, - ты что-нибудь слышал? Бушмейстер ощутил, как во рту стало сухо. Тонкие пальцы юноши дрогнули, он поспешил опустить и спрятать их в карманы. Его наставник заметил этот жест. Разумеется, он сквозь дрему услышал, что кто-то пришел к ним. Но зачем, это осталось ему неизвестным. Молодой чародей зачесал волосы рукой. - Кто-то приходил, это так. – Парень медленно и осторожно подбирал слова. - Но… Я думаю, что это меня не касается. А потому я не имею права упоминать об этом. Аграф был удовлетворен этим ответом. Он подошел ближе. - Я приношу свои извинения за твой потревоженный сон. Изредка он позволяет себе вольности. - Это его право, я не смею осуждать, - эхом отозвался Бушмейстер, продолжая поправлять волосы. Юноша даже не стал уточнять, о ком идет речь. - Довольно прихорашиваться. Опоздание грозит большим осуждением, нежели неправильно стоячий воротник. Ты поздно встал, чтобы приготовиться. В следующий раз встанешь раньше. - Я встал в семь утра, а уже десять! - Теперь ты знаешь, что этого недостаточно. - Я не могу! Я не пойду! Я стану… Вашим позором! - Если и станешь, то только своим, за свой внешний вид ты сам отвечаешь, как и за манеры. Мне стыдно не будет. – Аграф расправил плечи и открыл двери мановением руки. – Идем, Бушмейстер. Время не ждет. Юноша взглянул на себя в последний раз. Накрахмаленный воротник почти доставал до напудренной щеки, аккуратная подводка придавала выразительности глазам. Уложенные волосы струились по спине. Хорошо выглаженная одежда, без единой лишней складки, облегающий мужской корсет, стягивающий и без того узкую талию, коей позавидовала бы любая пухлая плебейка. Пластины крупных чешуек покрывали наплечники плаща. Этот плащ вчера Аграф преподнес Бушмейстеру в дар. Судорожно вздохнув и взглянув в свое отражение, мальчишка развернулся и зашагал вслед за учителем. Он чувствовал себя нервно, поражаясь выдержке Аграфа, но понимал, сколько тот уже провел собраний за все годы своей службы императору. Он шел за Аграфом размеренным шагом и старался дышать ровно и спокойно, хотя его руки мелко тряслись от волнения, а лицо было бледным, словно мел. Не помогли даже румяна. Зал Императорского Совета являлся обширным помещением, посреди которого стоял длинный стол, с растянутой на нем картой всего земного шара. Королевства, державы, провинции, некоторые земли за морем, природный ландшафт, города, даже самые мелкие княжества, все это было отмечено на карте. Центральный край стола занимал император, за которым аккурат и зашли Аграф с Бушмейстером, едва-едва не опоздавшие. Юноша, встал за плечом советника и невольно огляделся. Он знал всех вельмож в лицо, от ментора до министра по финансам, но до этого дня ему не приходилось оказываться с ними в Зале Совета. Ему вообще не приходилось пересекаться с ними, ибо все, что он делал, это находился в покоях Аграфа, изучая свои личные уроки. Первый выход в свет, словно снег на голову. Он взглянул на монарха, дабы рассмотреть его лицо и невольно приоткрыл губы. Люцер Аллойзи поражал своей неземной красотой. Бледный, как и его молодая супруга, высокий, в один рост с Аграфом. В богатом, украшенном камнями, наряде, с тонким венцом на голове и волосами, настолько длинными, что они были заплетены в несколько кос, и все равно ниспадали ниже поясницы. На вид мягкими, словно шелк, цвета воронова крыла. С узким лицом и средними скулами, с тонкими нежно розовыми лепестками губ, он был куда прекраснее любой придворной дамы. Император сохранял всегда томный взгляд на узком аккуратном лице. Любящий голубые лилии больше всех остальных цветов, этот двадцатилетний мужчина предпочитал платья из атласа и плотной органзы. Умиротворенный, спокойный, не импульсивный и расчетливый, на первый взгляд правитель Горной Высоты мог показаться изнеженным и не способным править, но каждое, даже самое любое неповиновение, каралось им жестокими и, порой, бесчеловечными методами. Об этом Бушмейстер знал лишь понаслышке. Ему никогда не доводилось видеть императора в гневе или раздражении. Люцер всегда находился в полной гармонии с собой и окружающим миром. Все члены совета были одеты одинаково, отличие составлял лишь Аграф, как обычно надевший черный с лазуритом наряд да Бушмейстер, практически ему уподобившийся. Помимо одеяния Аграф так же украсил шею уже знакомой кожаной лентой с белым нефритом и отдельным тонким кольцом. Некоторые из двора бывало, шушукались, что это за причудливое украшение, и отчего же советник не носит кольцо на пальце, как и полагается…. Юноша перевел взгляд на стол, понимая, что слишком уж засмотрелся на императора, и почувствовал, как ему становится жарко и душно. Ментор, лекарь, канцлер казначейства, военный генерал, генерал морского флота, генерал-полицмейстер и деятель просвещения - все они с любопытством и неодобрением оглядывали его. Их брезгливые взгляды дали сразу понять: Бушмейстеру здесь не место. И, непременно, он ушел бы, если бы не приказ наставника не сметь его ослушаться. Ему было велено молчать и слушать. И пока что он молчал. Ничего не делая и стоя, как истукан за плечом своего учителя. Асофар, ментор императора, невысокий, уже в летах мужчина с аккуратной бородкой, в длинном темно синем платье в пол коротко и недовольно цокнул языком. - Милорд, выведите мальчика из Зала. Ему здесь быть не положено. - Теперь - положено, - сообщил Аграф, выдвигая стул. Бушмейстер сел, складывая руки на коленях. Асофар с нескрываемым отвращением взглянул на клейменное лицо парня. - Вы знаете, что в этом зале собирается совет Его Величества. На Ваше место, милорд Аграф, никто не претендует, но мальчик не занимает абсолютно никакого положения здесь! Он должен уйти! К тому же, что он может понимать, он ведь… - Достаточно. - Император Люцер, сидящий во главе стола, прервал ментора холодно и спокойно. - Если Вороньему Когтю угодно, чтобы Бушмейстер был здесь, он остается. Объявляю собрание совета открытым. Юноша едва заметно выдохнул. Все это время, он не отрывал взгляда от пуговиц на расшитом камзоле ментора и теперь наконец-то моргнул. Аграф лениво откинулся на спинку. Ему не хватало лишь закинуть ноги на стол. Но манеры… Манеры… - Позвольте я начну. Император, народ начинает роптать из-за повышения налогов, - коротковолосый мужчина, глава королевской гвардии, генерал полицмейстер, сир Кер, провел пальцами по переносице и поправил монокль. - Они недовольны положением. На содержание знати уходит много денег. Вспыхивают беспорядки, которые часто кончаются либо штрафом, либо смертью в особо тяжелых случаях. Мы этим занимаемся, Однако, людей это не останавливает. Необходимо что-то предпринимать, я прошу вашего дозволения для более радикальных мер, дабы навести порядок. - Дальше. - Храмы Небесного Творца, нашего Всевышнего, начинают собирать налог. Люди обязаны покупать благовония, свечи и платить за молитвы. Их теперь никто не выдает. Книги Божественного Слова так же стали продаваться, а не отдаваться всем желающим и исполнившимся веры, – едко сказал Асофар. И судя по его лицу, ему самому пришлось столкнуться с подобным. - Это происходит в столице? – Люцер сверкнул глазами. – Верховный Жрец в курсе ли этого вздора? - Не только в столице. В наших отдаленных регионах это еще и процветает. - Ансурэ в курсе. Он сам мне сказал, что отныне так будет, Ваше Величество. И, пожалуй, стоит напомнить храмам… - Они вряд ли бы начали делать это самостоятельно. Особенно Верховный Жрец. Прошу заметить, что Ансурэ был выбран народом, он... вроде как не просто жрец, а друид, и с небесами у него особая связь. Да и не дослужился бы он до поста верховного жреца Пурпурной Высоты, если бы все это было ложью...Возможно, это вынужденная мера, - сказал задумчиво канцлер, мужчина по имени Гверн. Он свел руки вместе. - Куда уходят собранные храмами подати? – задал вопрос император. Мужчины пожали плечами, поглядывая друг на друга. Бушмейстер заметил, что они смотрят друг на друга ядовитым взглядом. Словно бы каждый уличал в измене другого. Словно бы каждый хотел выжить конкурентов с насиженного места. Почему? Аграф скривил край рта, услышав его мысли, и заговорил: - Данный приказ был отдан мной, господа. Эти деньги не относятся к казне, Ваше Величество, и не относятся к храмам. Я распоряжаюсь тем, чтобы они отошли туда, куда я пожелаю. Возможно, мысленно император уже задал вопрос и, скорее всего, получил ответ, поскольку на его лице отразилась глубокая неподдельная задумчивость. Бушмейстер заметил это. А вельможи – нет. - Как Вы смеете распоряжаться деньгами, добытыми таким омерзительным способом?! – Ментор едва ли не вскочил. – Это уже не первое Ваше самоволие! Вы творите нечто мерзкое за спиной вашего же правителя. И при этом считаете себя защитником нашей родины?! - Как смеете Вы, господин Асофар, повышать на меня голос? - Я не потерплю пререканий! – рявкнул Люцер, и Бушмейстер невольно сжался. Аграф остался спокоен, а вот гнев ментора явно поутих. Он лишь что-то прошипел сквозь зубы. – Склок в моем совете быть не должно. И вы все уже давно должны были уяснить, что главным советником выбран Аграф Вороний Коготь. И при том единственным. И если он делает что-то, что не укладывается в Ваши понятия, то значит, так нужно. Время и прогресс движется вперед, наша задача двигаться вместе с ним. Но не забывать о наших корнях. Попрошу больше не допускать подобного в моем присутствии! За следующим предупреждением последует наказание! В Зале Совета воцарилось молчание. Бушмейстер слышал, как дышат люди, он по-прежнему сидел ровно. И наблюдал. Ментор не любил Аграфа. Не любил его до яростной дрожи, которая в данный момент прошивала все его тело. Все видели это напряженное отношение между двумя мужчинами. Один являл собой полную и молодую невозмутимость, а второй - старческое нетерпение ко всему новому и непонятному. Аграф расправил плечи. - Позвольте, поясню. Эти деньги идут на содержание детей. Тех, кому не досталось места в сиротских приютах. Тех, кто болен и обычные лекари не могут их вылечить. Лишь поддерживать в них те крохи жизни. На жизнь распутных женщин, которым не податься в бордели от уродства. Деньги в моих руках дополнительно отходят могильщикам, гробовщикам, ведуньям. Ни одной копейки я не взял себе в долю. Мне они без надобности. - Мужчина щелчком пальцев швырнул монету к канцлеру. Бушмейстер увлеченно сделал вид, что занят рассматриванием карты, краем глаза глядя на министра. Тот взял монету в руки и повертел ее. - Мы позволили жить на нашей земле пьяни, распутницам и уродам. Выродкам. – Кер скривил рот. – А теперь мы еще будем и содержать их. Из гнилого семени не вырасти хорошему урожаю, а мы продолжаем тратить на него свои ресурсы. К чему все это? Не проще ли топить подобных людей? Ради будущего империи. Мы ведь не хотим вырождения, не так ли? - Да, однако ж, когда у знати рождается больной ребенок, никто не думает топить его или давить, - сухо парировал Аграф. – Его холят, лелеют, ухаживают и лечат, неважно, сколько ресурсов уйдет на его восстановление. Не стоит зарекаться на этот счет, людские поговорки могут быть очень обманчивы. И из гнилого семени вырастает цветок, что краше всех в округе и ему подобного и за тысячу лет не отыскать. После того, как он расцветет, никто и не вспомнит, из какой гнили он родился. Сир Кер замолчал. Оба его ребенка были болезненными мальчиками, которые спустя три года, скоропостижно скончались. Его супруга помутилась рассудком, и потому он отправил ее в монастырь. Об этом никто не знал. Кроме Аграфа, разумеется, который слишком тесно общался с тамошними настоятельницами. В империи вообще не было какого-либо общества, где не знали бы Аграфа Вороньего Когтя. Или хотя бы не слышали о нем. - Могильщикам и гробовщикам и так недурно платят. За что им давать больше? – Лекарь по имени Оторак дю Оле, спокойный и мягкий мужчина, по виду старше Люцера, но младше ментора, слегка приподнял бровь. – Не сказал бы, что их работа сложная и требует много сил. - Как главный советник, господа, на мои плечи ложится много работы. В том числе грязной, к которой никто не желает прикасаться. Я хорошо знаком с каждым гробовщиком и могильщиком в нашей столице. С каждым из них на ты. Признайтесь, вы ведь рады, что по нашей империи не гуляет Черный Мор, который могут с собой принести мертвецы? Как и за живым городом, так и за обителью мертвых нужен тщательный уход. Напоминаю, если кто забыл. На Юге как-то мор пришел. От блох, что жили на крысах, а крысы появилась там, где мусорили и не следили за мертвецами. Благодарите же за наше состояние людей, которые не брезгуют поработать лопатой сверх меры. - Тогда должен согласиться с милордом Вороньим Когтем. – Оторак кивнул. – Нет ни единого слова, в коем я бы усомнился в данном случае. Тогда считаю данное вложение… окупающимся. Выслушав советника, император Люцер медленно опустил узкий подбородок в кивке. - Дальше. - Останавливающиеся у нас жрецы и пришлые лекари так же не остаются без моего внимания, господа. Поэтому я ввел данный нехитрый налог. От своего имени, это так. Но не думаю, что это шибко важно. - Разве горожане не взбунтуются от этого еще больше? - Сир Кер откинулся на спинку стула. – Блюсти порядок придется не Вам, милорд, а моим людям. Народ же в ярости калечит правых и виноватых. - Они не знают двора своего императора, люди в латах внушают страх, недоверие и угрозу. Однако я прекрасно знаю этих людей. Подобрать нужные слова абсолютно не составляет труда, тем паче, что жрецы и священники подкрепляют эти слова. Их слушают куда охотнее, чем ряженого дворянина. Всевышний дал нам жизнь, но мы сами решаем, от чего будет зависеть завтрашний день и жизнь наших детей. Они не взбунтуются. Пара медяков это не дорого. Зато они уверены в том, что города чисты, а кладбища - свободны. Они знают, что не будет болезни, что хватит еды и воды на всех и каждого, что свет в их домах не угаснет, и дети их будут здоровы. - Мой приказ выполняется беспрекословно. Я доволен проделанной работой. - Ваше Величество, - Оторак снова подал голос и, дождавшись позволения, заговорил дальше. - Должен сообщить, что оба приезжих шута... Почили от болезни, ранее нам неизвестной. Внешне они были здоровы и сильны, но болезнь поразила внутренние ткани, медленно разрушая тела изнутри. Возможно, на прошлом балу они разошлись чересчур, и болезнь прибрала их до срока. Мой вердикт скор - их не отравили и не умертвили иным способом. Они умерли самой естественной смертью. Винить здесь, к сожалению, некого. – Мужчина развел руки, - С позволения их семей, я отдам тела. Необходимо их предать земле и Богу. Теперь они нашли покой. Люцер согласился. - Да будет так. Что-то еще? Асофар запустил руку во внутренний карман и вытащил небольшое письмо с обломанной печатью. - Написал Лесной король Мерид Ван де Ариман. В честь отсутствия каких-либо стычек и непониманий между Лесным Царством и Горной Высотой, у эльфов заведено присылать подарки, - Наставник развернул письмо и выложил перед императором. Тот слегка сдвинул брови. - Что за подарок? - Драгоценные белые и зеленые камни. Пойдут императорскому убранству. Их привезет один из его приближенных и, так же присланным нам в дар. Приедет с князем Вальтером, дабы не заплутать по дороге и быть в сопровождающей свите. Его зовут Эммануэль, юноша историк и поэт. Возможно, пригодится королевскому двору. - Интересный и необычный дар. Владыка Мерид невероятно щедр. Поэт и впрямь не помешает нам, обычные менестрели уже приелись, Вы так не считаете? – Деятельница просвещения, единственная женщина в совете, Фридерак Циммерманн, заинтересовалась письмом. - Думаю, Вы правы, госпожа. - Император слегка сжал губы и отложил письмо. – Я отвечу Владыке Мериду, пошлите ему не менее щедрый дар, в тот же знак, скажите, что я рад отсутствию войны между нами. - Женщины покорно и сердечно благодарят Ваше Императорское Величество за оказанную милость. За Ваше бескорыстное желание обучать их. Школы искусства и каллиграфии полнятся, катастрофически не хватает мест в некоторых регионах. Жажда знаний движет юными душами, - Фридерак Циммерман скатала свиток. – Мне приходят письма о том, что некоторые из них видят в себе изумительных танцовщиц и актрис, но все их усилия сводятся к тому, что несчастных принимают за куртизанок. Их невинность забирают насильно, и эти случаи происходят все чаще. Семьи запирают своих дочерей и жен, скрывают правду об императорском приказе, многие как не видели белого света, так и не видят, оставаясь молчаливыми рабынями. Прошу Вас задуматься над моими словами и что-то предпринять. Пурпурный император сузил глаза. - Я Вас услышал, госпожа. Больше скажу, что собираюсь изменить еще один закон, который отвечает у нас за бракосочетание. Совет молчаливо ждал разъяснения. Бушмейстер заинтересованно глядел на императора. Люцер изменил слишком много древних законов и традиций, к которым привыкли и простой люд и знатный. И вот теперь снова грядет какое-то изменение… - Несмотря на сказанное госпожой Циммерманн, издревле у нас процветала традиция похищения невесты, - напомнил Люцер. – Что это, вы все знаете. Бушмейстер с трудом сохранил лицо. Подобная варварская традиция существовала даже в его отдаленных краях. Понравившаяся юноше девушка похищалась с немедленной целью женитьбы. А дабы навсегда привязать ее к своему дому и себе, будущих жених, зачастую, еще и насиловал похищенную девушку. Поруганную честь было не восстановить, родители отказывались от блудной загулявшей дочери и отдавали ее жениху, в «долгую и счастливую семейную жизнь». Наказания за подобную дикость не существовало. - Так вот, я собираюсь вводить наказание за подобные дикарские выходки. Любая молодая девушка имеет право на собственное мнение и неприкосновенность собственного тела. - Тогда не останется ни одной нормальной жены и все наши писания и традиции о священности брака можно смело выкинуть, - процедил канцлер казначейства. В свое время он женился именно таким образом. Дважды. И каждая его жена была едва-едва расцветшей девочкой четырнадцати лет. - Соглашусь с канцлером! Браки молодых Вы отменили, браки по расчету Вы порицаете и критикуете, на чем свет стоит, а теперь уже и красавицу, по вашему, похитить нельзя?! – возразил ментор. – На ком же тогда жениться молодым людям? Нежели самим сидеть у окна и ждать, пока пташка залетит? Люцер остался глух к возмущениям совета. - Есть такое понятие, как обоюдное согласие. Доколе одна из сторон не желает связывать себя узами брака с кем бы то ни было, заставить ее или его ни в праве ни мать, ни суд, ни Небесный Всевышний. За похищение не сватанной девушки виновник будет оштрафован. За насильственные действия - сослан на работу в рудники на три года. Плеть и ямы отучат его от подобных поползновений. Повторное нарушение будет караться казнью. Совет замолчал, переваривая эту информацию. Люцер поднялся со своего кресла. – Я всегда хотел мира, вы это знаете. Процветания для каждого моего человека. Пусть иные посчитают это слабостью, я же считаю это силой – в том, чтобы прислушиваться к народу, которым правишь. Сир Кер, приказываю отозвать своих людей. Аграф, - он обратился к советнику, - думаю, вы с помощником превосходно справитесь с задачей не допустить беспорядков более. Я хочу, чтобы каждый мой человек, неважно, больной он или урод, чувствовал надежность и защиту. Пусть стражники патрулируют улицы, но не допускают кровопролития. Понизьте придворным жалование на несколько сотен, думаю, они не обеднеют. Приказ Аграфа по поводу медяков с храмов был, и будет оставаться в силе. Асофар поджал губы - Не сочтите за грубость, мой император. Но не народ считает ваши поступки слабостью. А другие правители. Князья, императоры, другие короли. Они следят друг за другом, подсылают шпионов, пытаются знать каждый чужой шаг. Попыток отравления было несколько, все мы боимся за жизни своих близких, а потому стоит хотя бы слегка укрепить свои позиции. Не добротой, повелитель, а жесткостью. Это покажет Вашему народу и… - Я не уподобляюсь мусорным крысам, спасибо, Асофар, - холодно сказал Люцер. – Если им угодно травить мои колодцы, я найду способ заставить их самих вылакать эти колодцы до дна, помните это. Я все сказал, впредь к этой теме возвращаться не имею желания. Асофар замолчал. Замолчали и остальные. Император выдержал паузу, осматривая всех, кроме Аграфа и Бушмейстера, а затем спокойно объявил совет закрытым и попросил Аграфа остаться, чтобы обсудить с ним дела наедине. Как только за Бушмейстером, что вышел последним, закрылась дверь, в Зале Совета стало невообразимо тихо. Люцер наклонился, мягко обвивая шею чародея руками и прижимаясь к его губам своими, забирая столь желанный поцелуй. - Слишком давно ждал минуты остаться наедине. Я вижу, что ты так и не снимаешь мой подарок? - Разве я могу его снять? Вчера мой ученик… - Если ты допустил вчера мою прихоть, значит, уверен в нем. А если уверен ты, то у меня нет поводов сомневаться, не так ли? Ты ведь научишь его держать рот на замке, если до сих пор не научил. Только зачем ты позвал его на совет? - Люцер судорожно вдохнул, с упоением наслаждаясь хвойным ароматом. Его руки запутались в небесно-голубых волосах чародея. – Что он должен был узнать сегодня? И почему ты творишь безобразие за моей спиной… - Все, что сможет пронаблюдать хоть немного. У нас еще будет задание, я хочу обойти с ним пару знахарей и одного человека на окраине. Знакомство с ними будет ему крайне необходимо. А народ недоволен не деньгами, все это полное вранье. Недовольство растет из твоей бездетности. За тем к тебе присылают шутов и остальную грязь. – Голос Аграфа понизился до вкрадчивого шепота, пока Люцер целовал ему шею, расстегивая ворот пуговицы за пуговицей. – И они не остановятся, пока не увидят твою силу…. Так что, лорд Асофар в чем-то прав. Владыка Мерид под видом поэта так же может заслать шпиона, не думал об этом? - Пусть прав хоть трижды, своему воспитанию и принципам я не изменяю, а если начнется война…. Под моей рукой процветают люди. Ведьмы, чародеи. А стоит тебе щелкнуть пальцами, они поднимутся, и даже в армии не будет смысла. А этот шпион, если он шпион… - Император облизал губы, - захлебнется в своей крови. - На этом не прекратится слежка за тобой. Следующий человек будет разумнее и опытнее, чем те два идиота. - Ты знаешь, что у меня мертвое семя, и с этим я ничего сделать не могу. Ты не можешь, никто не сможет. Я смирился. Возможно, пора и Лайре смириться с этим? Что мы можем сделать еще, даже если тонкая высшая магия не помогла? - Не раздевай меня, Люцер. Аграф сверкнул глазами, медленно запахивая раскрытый ворот одеяния. Люцер прильнул к нему снова, отстраняя его руки от одежд. - Не могу удержаться. Я хочу тебя. Сейчас, здесь… - Я приду в твои покои этой ночью, - Аграф приподнял подбородок, жадно отвечая на поцелуй. – А что до Лайры, думаю, что она и сама должна понимать это. С ней можно договориться, придти к компромиссу. Она не так глупа, как ты думаешь. - Она приемлет лишь один выход. Ребенок. Прожужжала мне все уши, каждая ночь в ее опочивальне для меня подобна пытке. Я не в силах стараться, испытываю отвращение всякий раз, когда ложусь с ней. Она противна мне, вся она – ее волосы, ее запах, ее тело, и я не знаю, сколько меня хватит, чтобы перебарывать себя. Все это бесполезно. Но ты прав. Выход есть. - Неужели? Поделись. - С ней возлежишь ты. Аграф резко поднялся на стуле. Его глаза сверкнули недобрым огнем. - В своем ли ты уме предлагать такое? – проговорил он на удивление спокойным и размеренным голосом. - Подумай сам. Ты способен зачать дитя. Я доверяю тебе как себе, доверяю свою жизнь. Разве могу я представить хоть кого-то, кто справился бы лучше. Аграф неласково отстранил от себя мужчину. - Мне бы расценить это как высшее оскорбление и наградить тебя пощечиной, как императорскому фавориту. Слышишь ли ты себя, Люцер? Во-первых, она не пойдет на это. Слишком честная и честолюбивая, она не возляжет ни со мной, ни с другим мужчиной ради ребенка. Она хочет его от тебя, мое семя этого не исправит. Во-вторых, я твой любовник. Официальный или нет, но я делю постель лишь с тобой. И зная твой характер, ты ведь изведешь сам себя от ревности. Вообразишь себе невесть что, как мне потом оправдать себя? Люцер усмехнулся. - Я полностью уверен в своих словах, Аграф. Ее согласие мне не нужно, это холодный приказ императора. Она не посмеет сопротивляться. А если ты станешь отказываться, то из просьбы это перерастет в приказ и по отношению к тебе. Да-да, Аграф. Я прикажу тебе спать с моей женой. А ей – добиться от тебя наследника. И едва он родится, я признаю его своим родным. И пусть этот ребенок вберет все самое лучшее от тебя и нее. Аграф приподнял бровь. Он знал, когда его правитель говорит серьезно, и понял, что это решение уже окончательно. - Я найду в себе силы перебороть ревность. А ты найди в себе силы зачать ей ребенка. И тогда мы оба будем свободны, - сказал император, вновь опускаясь на свое место. – Иначе отбиваться придется…. Ты сам сказал, князья, герцоги, короли, смотрят на мои земли, как на лакомый кусок. - И я их не виню, был бы я монархом, я бы тоже загляделся. Земля цветет, люди радуются, а срок монарха способен невероятно быстро подходить к концу. - Значит, стоит взять в руки железную плеть и навсегда отучить их засматриваться на чужое. - О, поверьте, Ваше Величество, у меня хватит сил взять эту плеть в свои руки. И под нею окрепнет и Бушмейстер, и мое место займет он, когда я отойду к праотцам. И не будет никого верней, чем он, обещаю. И под его рукой, взрастет человек достойный. Иначе не будет. – Аграф слегка сглотнул, подошел ближе и опустился на одно колено. Его губы коснулись императорского перстня, а затем – тыльной стороны ладони. Так Вороний Коготь выражал свою верность. - Я повинуюсь Вашему приказу. И сделаю все, что в моих силах, чтобы княгиня зачала. У Вас будет наследник. Люцер коротко улыбнулся уголком рта. Его последний поцелуй остался невидимым прикосновением на губах Аграфа. - Так сделай это. Для меня, - сказал он. – Ступай.