Советник Пурпурного Императора

- Постарайся сконцентрироваться на определенной цели. На одном месте. Представь его во всех красках, не отвлекаясь ни на секунду. И опять же, не обращая внимания на то, что происходит вокруг тебя. – Аграф обошел Бушмейстера. Гулкими шагами по каменному полу, он намеренно нервировал и отвлекал. – Место, в котором хочешь оказаться прямо сейчас. Скажем, трапезную. Ты был в ней очень часто и помнишь, как она выглядит. Юноша сглотнул и медленно опустил подбородок. - Наставник, позвольте задать вопрос. - Слушаю. - Тримерос сказал, что я новый ученик у Вас. И лорд Асофар тоже упоминал об этом. – Он ощутил, как волосы у него зашевелились. – Да и Вы обмолвились как-то, что потеряли ученика. Что же с ним случилось? Лицо Аграфа никак не изменилось, оставаясь непоколебимо спокойным и меланхоличным. Однако, юноша заметил, как глаза мужчины потемнели. Не от гнева. От скорби. - Возможно, ты узнаешь это позже. Дверь приоткрылась. В покои Вороньего Когтя вошел юноша и учтиво поклонился. Бушмейстер поднял нервный взгляд. Юноша был облачен в длинное платье лилового цвета с синими оттенками. Красивый и сильный, от большинства придворных императора, этого юношу отличали длинные и тяжелые ярко-алые, как огонь, кудри. Его звали Накэтюр Ай-Кань по прозвищу Черная Стрела. Бушмейстер еще не сталкивался с ним и не говорил лично, но знал, что Ай-Кань считался прекрасным певцом и именно своим нежным голосом заслужил место при дворе Люцера. Еще Нокэтюр являлся едва ли не самым лучшим стрелком, и прозвище свое заслужил тем, что у его стрел и оперение и наконечник были черными. Если на дорогах случайно находили хищников, пронзенных черной стрелой навылет, ни у кого не оставалось сомнений – работа Нокэтюра. Юноша слегка наклонил голову. - Обучаетесь телепортации? Первое замечание и как нельзя точное. Аграф кивнул, затем представил их. Нокэтюр происходил из знатного дворянского рода Ай Кань, посему нельзя было его назвать юношей пришлым. Однако, несмотря на то, что его предок основал давно дворянскую династию, во взгляде Нокэтюра не было и доли презрения, которая присутствовала у всех придворных Люцера. На Бушмейстера он смотрел дружелюбно, миролюбиво, а главное: как на равного человека. По статусу, по положению, даже по умениям. Будто бы услышав его мысли, Аграф медленно сказал ученику: - Нокэтюр чародей, Бушмейстер. Талантливый чародей. И просто хороший человек. Нокэтюр будто бы зарделся. - Что Вы, милорд Аграф, - вежливо и учтиво сказал он. – Думаю, Ваш ученик, вскоре и сам поймет это. - Асофар все еще бесится? - Не то, чтобы очень, но его негодование весьма ощутимо. – Нокэтюр с интересом взглянул на свои черные ногти. Бушмейстер свел руки за спиной, с интересом слушая его. Нокэтюр внушал доверие, хотя они не были толком знакомы. Возможно, сердце Бушмейстера смягчил тот факт, что господин Ай Кань такой же молодой маг, как и он сам. Нокэтюр без прикрас говорил о дворе. О дамах и о мужах, как бы между делом, и, тем не менее, все это оставалось отнюдь не праздным разговором, и было яснее ясного: Нокэтюр находился под крылом Вороньего Когтя. Как главу его безмерно уважал и покорно подчинялся. Праздный гуляка, он был на виду отнюдь не просто так. - Говорят, у нас вскоре во дворе появится новая… личность. Такие вот слухи ходят. Мол, прибудет подарком…. Интересный человечек. С князем Вальтером приедет. - Кто? – Аграф будто бы заметно напрягся. - Поэт, музыкант, историк и все в одном лице. И главное, возвышенный и чистый, такой… блестящий, как жемчужина. Безупречный, словом. В дар Великому Императору. Будто бы кто-то решил, что господину Люцеру нужны жемчужные мальчики для утех. Аграфу было достаточно всего одного взгляда. Сам собой Нокэтюр прикусил свой язык. Юноша-маг поморщился. - Наставник груб. До крови. - Это научит тебя помнить, о ком ты говоришь. И кому. Нокэтюр медленно поклонился. - Ай Кань просит прощения. Я забылся. - В следующий раз останешься без языка. Мне некогда обсуждать слухи, но за доклад спасибо. Ковен собирается через четыре луны. Нокэтюр, поблагодарив Аграфа еще раз, поклонился, сухо соблюдя все предписанные нормы, а затем удалился, плотно закрыв за собой дверь. Аграф, не провожая его взглядом, привлек внимание Бушмейстера, а затем продолжил: - У тебя есть несколько органов чувств. Обоняние, слух, зрение и осязание. Коснись стола, за который ты намерен сесть прямо сейчас. Представь еду, которую слуги поставят перед тобой, ощути ее вкус. А затем просто шагни. Я буду ждать тебя там. - Ч-что?! Нет, постойте, я же не могу!.. Аграф исчез, шагнув в портал в форме арки, легко воспроизведенный собственной рукой. В комнате стало тихо, и Бушмейстер, уверенный, что его точно никто не услышит, тихо сквозь зубы выругался непонятными словами. Время клонилось к закату. Аграф мучил его с утра одним единственным заданием, оставив без еды и возможности выйти справить нужду. А потому приходилось терпеть. За весь день Бушмейстер выпил лишь один высокий стакан воды, его желудок надрывно ныл, а он так и не достиг хотя бы минимального результата, едва не рыдая от отчаяния. Он пробовал. Снова и снова, выматывая себя до последней капли, отдавая все свои возможные и невозможные силы, пока наконец-то, магия не подчинилась ему. Через несколько часов, ближе к глубокой ночи, когда терпеть голод стало совсем невыносимо. Дрожа от бессилия и не задумываясь о последствиях, юноша шагнул в портал и понял, что падает куда-то вниз. Легким движением пальцев Аграф оттолкнул еду на обратный край стола, едва увидел, что из начертанного портала, почему-то сверху, вываливается почти бессознательное тело его преемника. Ему хватило реакции и сил, чтобы метнуться и поймать юношу, не дав тому разбить лицо или, что хуже, свернуть себе шею. - Тише-тише… - Вороний Коготь провел рукой по растрепанным волосам. – Все хорошо. Парень обмяк в его руках – голод сделал свое дело. Грубый и старый прием: тем ленивее тело, не желающее поддаваться, чем оно было сытнее. Простояв весь день голодным, измученный жаждой, наконец-то Бушмейстер смог подчинить рукам основное заклинание. Он стоял, без сил, навалившись на своего учителя, а затем, взглянул в его лицо, отстранился. - Получилось, - прошептал молодой чародей, на коротком выдохе и упал прямо на стул рядом. Аграф похвалил его всего лишь снисходительной улыбкой, мановением руки возвращая еду на свое место. Бушмейстера на эту ночь ждал пир. Однако не успел он прикоснуться к еде руками, забыв о манерах, как двери трапезной распахнулись, и Аграф резко поднял голову. Первым шагал император, за ним, плечом к плечу, императрица, бывшая княгиня, молодая Принцесса Крови Лайра де Вельш. Высокая, стройная, с холодной и надменной красотой настоящей богини, она была белой, словно снег, и черное, с рубинами платье подчеркивало неестественную бледность ее кожи. Несмотря на все слухи об ее болезни с рождения, по словам Оторака, Лайра была «живее всех живых». Люцер выглядел изможденным, а его супруга – нервной и напряженной. Бушмейстер только начал подняться, как она коротко и резко сказала: - Убери отсюда это. Чародей не успел отреагировать. Не успел даже почувствовать привкус горечи после подобного обращения. Аграфу понадобился лишь один ленивый взмах рукой, как сознание его ученика немедленно поплыло. Перед глазами замелькали мушки, веки налились тяжестью и сомкнулись; Бушмейстер упал грудью на стол, бесчувственно свесив руки. Аграф склонил голову, готовый слушать недовольство Ее Величества. Если к императору он умел найти подход, то Принцесса Крови оставалась для него непримиримой и неподступной, несмотря на то, что он досконально знал всю подноготную историю ее рода. Девушка была резкой, словно хлыст, справедливой, точной. Педантичной и пунктуальной, как и полагается княгине, в меру капризной, требовательной и упрямой, как и любая женщина. Лайра не терпела недосказанности в любом, даже светском разговоре, была утонченной красавицей и сильной правительницей, однако, где-то в глубине ее души, скрытой от посторонних глаз, обитая тонкая и ранимая натура, что была взращена на взрослых романах и приторных балладах. Несмотря на это, девушка хорошо отделяла сказки от реальности и не позволяла себе обманываться. Разве что в одно лишь она до сих пор свято верила: что императору она не безразлична. - Что сегодня было на совете? Лайра начала разговор резким тоном. Аграф прикрыл глаза. Разговора не избежать, но девушка, свободно отдающаяся во власть своих эмоций, ему была не по душе. Он предпочитал холодный рассудок. Именно им славился Люцер. Всегда, в любой ситуации. Он же сейчас без особого интереса собирался участвовать в этом разговоре. - Сегодня после совета Его Величество попросил меня остаться. Нам было, что обсудить наедине. Вам не хуже меня известно, о его проблеме. Принцесса закатила глаза. Это был ее любимый жест. Как и все при дворе, она терпела и присутствие Аграфа, и его своеволие и его игру, о которой, разумеется, не могла не знать. Порой она высказывалась насмешливо и нелестно, критикуя его действия, пытаясь осадить императорского советника. Сказывалось императорское расположение. Ни для кого не было секретом, что Люцер не питал к своей супруге нежных чувств. Не чувствовал притяжения, несмотря на все увещевания верховного жреца Ансурэ. Даже на пирах Люцер танцевал с ней, перебарывая себя, лишь потому, что так требовали обычаи. Свою первую брачную ночь они провели по разным сторонам опочивальни. Люцер, решив не принуждать девушку, всю ночь просидел в кресле у окна, даже не одарив ее взглядом. Лайра, которая ждала этого дня, оказалась смертельно оскорбленной обращением. И следующей же ночью нажаловалась ментору Люцера, дескать, супруг не стремится выполнять свои новые обязанности. Люцеру же пришлось, скрепив зубы, возлежать с ней, после чего он понял – насколько женщины бессильны и не могут разжечь огня в его груди. - «Мертвое семя». Это не болезнь владык, - сказал Лайра. Люцер спал с ней почти через день, но даже спустя такое безумное количество времени, девушка так и не смогла добиться детей. Ее это угнетало. Да и окружающие ее придворные дамочки, давили с жалостью, мол, пропадает такая красота. Пора бы императору обратить на нее свое бесценное внимание. Это же дамочки подчас пытались соблазнить Люцера. А после за спиной княгини восхищались императорской верностью. Знали бы они, что именно служило причиной… этой верности. - Чума тоже не королевская болезнь, но короли мрут от нее, как рабочие и крестьяне. Болезни не делят людей на богатых и бедных. - Ты величайший из чародеев за последние пятьдесят лет, если не больше, - требовательно сказала княгиня. – Раз эта болезнь имеет место быть, так примени свое колдовство на деле. Избавь Люцера от нее. Уже столько времени прошло! Неужели Ваша братия настолько никчемна и бессильна в этом вопросе? Император, глубоко вздохнув, потер висок. - Я говорил тебе, мы уже пытались. Магией и не магией, с Аграфом и без него, с Отораком и прочими чародеями, я был в их ковене, они все прилагали усилия, и им тоже не плевать, что будет с империей, после моей смерти, но все тщетно, Лайра. Эта болезнь не излечима. Ни магией, ни какими-либо другими способами, - спокойно сказал он. – Поэтому я предложил нам другой выход. - Набеги мелких княжеств, шпионы под видом шутов – мои глаза и уши доносят, что это лишь первая волна – легкая и ненавязчивая. – Аграф невольно взглянул на Бушмейстера. Тот все так же лежал без сознания, и, казалось, не дышал. – Императорская семья без наследников уязвима, а ее земли становятся лакомым куском. Мы не в силах скрывать это постоянно. - Выход такой, - спокойно сказал Люцер, глядя на жену. – Я не могу зачать дитя. А значит, Аграф, как доверенное лицо, по моему приказу возлежит с тобой. Оторак дал мне список дат, благоприятных для зачатия, и сегодня – одна из них. Аграф опустил веки. Перспектива переспать с княгиней его не вдохновляла. Более того, все его естество сопротивлялось этому. Как бы Люцер не допустил самую большую ошибку в его жизни. Лайра взглянула на Люцера крайне неодобрительным, даже яростным взглядом. Аграф сощурился и спрятал руки за спиной, медленно вытягивая пальцы. При необходимости, он защитит монарха даже от его разъяренной супруги. Вся мудрость во взгляде, с которой писались ее великолепные портреты, рассеялась без следа. - Ты совсем выжил из ума, Люцер? – тихо и зло сказала она. – Ты предлагаешь мне провести ночь с ним? С крестьянским сыном? Что дальше будет? Может быть, мне сразу раздвинуть ноги перед сыном какого-нибудь пастуха или перед рыбаком? Что уж, ты так мелочишься, а? - Аграф - императорский советник. Он второе лицо после меня в этой империи. Регент и наместник, ему я доверяю, как себе, его происхождение это последнее, о чем ты должна думать. И это не предложение, - ледяным голосом отозвался Люцер. – Это приказ твоего императора. И ты подчинишься ему, как и полагается. Разумеется, если не хочешь быть в числе униженных и побежденных. Лайра в изумлении приоткрыла алые губы. Аграф и сам не ожидал от всегда мягкого императора подобной интонации. - Я не буду следовать этому приказу. Во-первых, он безумен, а во-вторых, - омерзителен! - Девушка повысила голос. - Что скажут верховные жрецы, если узнают о том, что мы затеяли?! Если этот ребенок родится, его жизнь будет закончена. Он будет бастардом, незаконнорожденным ублюдком, а я - шлюхой, которая пошла на сторону от законного мужа! Ты думаешь, я могу настолько низко пасть?! - Никто не будет знать об этом, кроме нас троих, - сказал Аграф. – Все это будет держаться в строжайшем секрете. - Этот ребенок будет моим. Официально он будет рожден от меня, и ни у кого не возникнет ни единой мысли, что это не так. Я признаю его законным наследником нашей империи. Но Вы двое должны приложить усилия, чтобы это случилось. Отказы и истерики здесь не уместны. Я все сказал. Лайра прожигала мужа взглядом. В нем читалось негодование, ярость и сильная обида, свойственная лишь женщинам. - Только один раз, - нервно сказала она. – Только сегодня и больше ни единой ночи он не переступит порог моих покоев! - Столько, сколько потребуется. Каждый день, если будет нужно, - резко ответил Люцер. – И ты сделаешь это, как полагается. Потому что сама знаешь, что одного раза может не хватить. Он придет к тебе сегодня ночью. И сделает все, что я скажу. - Хорошо, - с вызовом сказала девушка. Выражение ее лица сделалось желчным. - А ты понимаешь, что Вы с Аграфом абсолютно не похожи? У тебя фиалковые глаза, а у него морские. У тебя темный волос, а у него светлый. У Вас подбородки разные и скулы разные, о форме губ и говорить нечего, что если у меня родится сын, будто его копия, как ты оправдаешься?! Как я оправдаюсь, что ни с кем не спала? Ложь, взращенная на лжи! Спина Люцера будто окаменела, а воздух застрял в легких. Аграф сдержанно улыбнулся. - Несколько легких магических манипуляций и сын будет Вашей копией, Ваше Княжеское Величество, а вовсе не моей. Никто и не догадается, что я как-то причастен к этому. Доверьтесь мне. Лайра тяжело вздохнула.

* * *

Покои княгини занимали едва ли не целый этаж, примыкающий к нескольким богатым галереям. Там покои были разделены на несколько больших комнат, где княгиня проводила свое свободное время за увеселительными занятиями. Стены, увешанные гобеленами и украшенные картинами, с изображением героев баллад; мягкие и тонкие ковры, длинные в пол тяжелые кисти светло-голубых бархатных штор. Все это отдавало мягким изяществом, в этой тонкости чувствовалась женская рука. В данной части императорского замка, Аграф был редким гостем. Он практически не заходил в женские покои без крайней на то нужды, и старался по возможности ограничить свое общение с девушками из высших кругов. Несколько раз, в самом начале своей карьеры, он проводил ночи в объятьях то одной придворной признанной красавицы, то другой, на том их отношения и заканчивались. Аграф понимал – эти девушки слишком ветрены, слишком разбалованы, за ароматом духов не чувствовался аромат тела, за ложными словами не чувствовалось искренности. Теперь же мужчина, ощущая легкую нервозность, собирающуюся где-то в животе, бессмысленно рассматривал причудливые узоры на гобеленах и совершенно не понимал их смысла, напрасно стараясь отвлечься. В опочивальне княгини все было под стать ее имени. Алые ковры, алые шторы, алая роспись на стенах. Алый полог на кровати с кровавыми простынями, которые сохранили аромат утренней свежести. Аграф осмотрелся. Задернутое, но раскрытое окно, аккуратной стопкой лежали рисунки. В дальнем углу у приземленного стульчика стояла красивая изогнутая арфа из красного дерева, с поблескивающими струнами. Любимый музыкальный предмет княгини. Практически на каждом пиру, когда бурное веселье сходило на спад, княгиня садилась за арфу и долго играла чудную переливчатую мелодию, способную успокоить самые буйные и самые дерзкие умы. Говорили даже, что эта арфа досталась ей, как наследнице от самого основателя Кровавого Княжества – Первого Князя Крови. Аграф тоже не был обделен любовью к искусству. Он прекрасно владел и лютней, и арфой, и флейтой и даже эрху, и частенько так же, не отставая, услаждал слух собравшихся гостей. Госпожа де Вельш находилась за ширмой. Ее тонкий женский силуэт едва проглядывался, лишь доносился извне шорох дорогих одежд. Как и полагается, Аграф стоял к ширме спиной, даже не стремясь украдкой обернуться и взглянуть. Он вообще не хотел, чтобы девушка выходила из-за ширмы. Но приказ был приказ. Задумавшись, мужчина закинул руки за голову, расстегивая тонкую кожаную ленту. Его шея, лишенная этого украшения мгновенно показалась ему слишком открытой, даже обнаженной. Взглянув на мягкий переливчатый нефрит и кольцо, Аграф сжал украшение в руке, а затем спрятал в потайном кармане рукава. Он понял, что поступает правильно. - Я готова. Лайра сидела на кровати в одной тонкой ночной рубашке. Сквозь легкую полупрозрачную ткань можно было увидеть изгибы тонкого стана и мягкие очертания женских аккуратных форм. Что ж, если бы Пурпурный Император не любил своего советника, Лайра имела бы все шансы соблазнить его своим видом. Даже Аграф, подчас равнодушный к женской красоте, не сдержал мысли о том, что эта женщина весьма и весьма привлекательна, будучи одетой и будучи почти нагой. Он медленно скинул халат, обнажая себя до пояса, протянул руку, и потянул на себя завязку женской рубашки, освобождая ее от легкого бантика. Лицо Княгини Крови не выражало никаких чувств. Она сидела, холодно опустив глаза, и не одаривала его ни единым взглядом. Девушка вздрогнула, когда губы советника коснулись ее шеи, ключиц и груди, и попыталась отстраниться. Взяв ее за плечи, Аграф уложил ее на кровать и склонился. Наконец, она взглянула в его бледное лицо. В ее глазах отчетливо плескалось легкое презрение. Не стоило даже гадать, какими неимоверными силами ей доставалась невозмутимость и внешнее спокойствие. Хотя в пору девушке сейчас бы кричать и сопротивляться. Холодные глаза сверкнули. Ее губы приоткрылись. - Нет, не могу. Я не хочу! – Она резко толкнула советника в плечи, намереваясь скинуть его с себя. - Он будет зол и недоволен, если мы не выполним его приказа, - мягко напомнил он. Его пальцы скользнули по груди, мягко разводя в стороны бедра княгини. – Закройте глаза. И я закрою. Ему было невыносимо осознание. Он чувствовал отвращение к самому себе. А потому Вороний Коготь решил просто избавить себя хотя бы от того, что мог видеть. Жаль не мог заткнуть уши, потому как, когда девушка издала короткий звук от проникновения, его тело и нутро слегка передернуло. Он многое отдал бы за то, чтобы оказаться сейчас совсем в другой постели. И совсем с другим человеком.