Советник Пурпурного Императора

- Всякая магия есть энергия в нашем теле и вне нашего тела. Она в душе, в земле, в солнце. В нашей вере и желании. Даже в нашей крови существует сосредоточение энергии, которую всякий опытный чародей может подчинить своей воле. – Аграф прошелся перед юношей, шурша одеянием. Бушмейстер стоял на коленях. Его спина оставалась прямой, глаза закрытыми, он свел кончики пальцев. - Дар, так мы его называем, лишь раскрывает наши протоки. Позволяет нам понять, кем мы можем стать. Дает нам первоначальный толчок. Ибо все в этом мире начинается с первого толчка. Цветы пробиваются сквозь землю, начало этого движения в первом толчке. Удовольствие плоти начинается с первого движения внутри, даже дитя появляется на свет первыми потугами своей матери. Первый толчок основа, начало всякого движения. И наш нам дарует Дар, открывающий наши энергетические каналы. Бушмейстер сделал спокойный вздох, впитывая и запоминая каждое слово. Аграф, выдержав паузу и позволяя хорошо осмыслить свои слова, продолжил: - Умение контролировать эту энергию в себе – важный принцип любого чародея. Сила воли, твердое тело, непоколебимый дух – сделают из тебя человека стойкого, в своих силах уверенного. Ибо всякая энергия, неважно, внутри она, или снаружи, подчиняется лишь тому, кто сильнее нее самой. Бушмейстер сглотнул снова. Он перебарывал голод, не смея сорваться. Колени невыносимо ныли, несмотря на мягкую траву. - Путь Дара изменчив, переливается, развивается, и никогда не стоит на месте. Способный к тому, чтобы приспособиться, человек следует, словно рыба, по его течению. Подстраивается и вбирает энергию в свои каналы. Выпускает тогда, когда нужно, а затем возвращает. - Наставник, скажите, какая энергия считается самой сильной? – Бушмейстер открыл глаза. Аграф остановился. - Энергия живой крови. Ее еще упрощенно называют магией крови. Контролировать кровь в чужом теле, означает, подчинить человека и всю его энергию, духовную и физическую, себе полностью. Ты можешь излечить его ею же, а можешь высосать ее для себя без остатка. - Высосать? - Да. Лишить человека энергии, значит убить его мгновенно и почти безболезненно. Но даже тогда, когда тело лишено крови и энергии жизни, оно не становится пустой оболочкой. - Разве? – Бушмейстер удивленно вскинул голову. – Разве когда человек мертв, и его тело мертво, вся его энергия не исчезает? - Собственная – исчезает, - согласился Аграф. – Мертвое тело, вопреки людским поверьям, своей энергии не содержит. Постепенно она рассеивается. Но тело может стать хорошим сосудом для энергии извне. И это ведет нас ко второй, одной из двух сильнейших сторон магии. Некромантии. Бушмейстер ощутил, как у него пересохло в горле. Некромантами в его родном краю пугали не только маленьких детей, но даже взрослых. И много частых смертельных случаев, найденных черепов и выпотрошенных тел, говорили о том, что некроманты – зло во плоти. Труполюбы, грешники, настоящие демоны в людском обличье, засыпающие и просыпающиеся на кладбище. - О чем ты думаешь? – резко спросил Аграф, и Бушмейстер тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на уроке. - Ни о чем, наставник. Кхм-кхм, получается, одна сильная энергия вытекает из другой. Вторая может систематически поддерживать первую. Магия крови может перетекать в некромантию на тонком уровне? Стоит овладеть энергией крови и впитать ее в себя, высосать из человека жизнь по собственному желанию, а затем напитать его своей энергией? - Именно так, - сказал Аграф. - Что же тогда станет с человеком? Пустой сосуд для чужой энергии, разве не лишняя трата времени? Зачем он нужен? - Выполнять приказы. Бывалые солдаты и простые умершие, могут послужить воинами, охраной и армией. Не боящиеся смерти, боли тела, как расходный материал, не более, подчиняющиеся чужой энергии и зову. - Простите мою дерзость, наставник, но звучит омерзительно. Что за честь у человека, который стоя на краю холма, глядит, как за него сражается армия безмозглых трупов? Разве сам он не слабеет от этого? - Потраченная энергия возвращается, да и честь понятие крайне шаткое, Бушмейстер, - сухо ответил Аграф. – Я вижу, что ты испугался. В этом нет ничего зазорного, не каждый из чародеев тяготеет к некромантии и не каждый вообще стремится не то, что углубляться в нее, а вообще изучать хотя бы поверхностно. - Позвольте спросить, наставник, - проникновенно спросил юноша, поерзав на траве, - какой из этих двух энергий, Вы сами овладели в совершенстве? Аграф улыбнулся, а затем поманил ученика пальцами. С облегченным вздохом, Бушмейстер поднялся с дрожащих колен и отряхнулся. - Если скажу, будешь меня бояться, - произнес Вороний Коготь. – Когда ты откроешь все свои духовные каналы, овладеешь собственной энергией, а у тебя это уже получается, и почувствуешь силу способностей, я скажу тебе, какую из двух энергий, мне удалось подчинить себе. Бушмейстер медленно начертил руну перемещения. Пальцы у него дрожали, однако руна вышла идеально ровной и правильной. Не боясь ошибки, он пропустил учителя вперед, а затем вошел сам. После урока у него шел короткий отчет. Аграф, давая ученику собраться с мыслями, отпил из бокала фруктового вина, повеселел, сменил дорожную мантию на тонкие шелка и отошел к балкону. Дабы не потерять времени, юноша спросил: - Учитель, я хочу узнать. - Слушаю. - Ожерелье на вашей шее… Вы никогда с ним не расстаетесь. В редкие минуты нервозности и при потере душевного равновесия, Вы гладите этот камень и кольцо. Это какой-то защитный оберег? Откуда он у Вас? Аграф опустил ресницы. Никто никогда не спрашивал у него об этом украшении, хоть оно и оставалось у всех на виду. - Этот камень и кольцо подарил мне император, - коротко произнес Аграф. – Думаю, мне не стоит вдаваться в подробности, зачем, при каких обстоятельствах и почему теперь я с ним не расстаюсь. Хэй Шэ кашлянул. - Д-да, учитель. Вопросов я… больше не имею. - Юноша прочистил горло. –Итак, отчет… Прошло… два месяца. Уже идет третий. Эммануэль фон Регард приглянулся Княгине Крови, госпоже Адели и вообще всем девушкам из двора, неважно, молодые или нет. Они от него едва ли не без ума. Стайки молодых барышень, раньше вившихся возле мадам Беллы, теперь не отходят от него ни на шаг, того и гляди, на сувениры разберут. Княгиня так и вовсе невероятно близка с ним. Эммануэль этого особо не скрывает, только дай похвастаться тем, что получил расположение Ее Кровавого Величества. Он же очаровал и покорил каждое женское, а то и мужское сердце, на ходу сочиняет изысканные стихи. Даже некоторые музыканты восхищены его умением играть на виолончели, скрипке и органе. Беседуют с ним в залах, играют, и глаз не отводят. – Бушмейстер медленно тронул седьмую струну арфы, издавая тонкий мягкий звук. Подол одежд Аграфа медленно развевался. - А еще он… постоянно, непременно пытается меня… унизить. Бушмейстер сглотнул. На каждый званный ужин, на каждую веселую пирушку или любой другой праздник, Бушмейстер, как молодой господин Хэй Шэ, основатель нового рода при императоре, являлся безотлагательно, даже когда Аграфа не было рядом. Он разговаривал с девушками, так же по-своему располагал к себе скромным очарованием. Девушки, пусть и не влюблялись в него поголовно, все же не отворачивали носы и не чурались его компании. Все же молодой господин Хэй Шэ был теперь небезызвестным. Император выделил ему небольшой клочок земли не так далеко от столицы, куда Бушмейстер в нетерпении наведался. Разумеется, в такой резиденции жить одному нельзя, а потому юноша решил пока остаться с наставником. Но почти всякий раз, едва только веселье становилось общим, вино било в голову, и люди почти забывали о своих манерах, к Бушмейстеру всякий раз приставал Эммануэль. Он, обладатель незаурядной изумительной эльфийской внешности, без изъянов на лице, с потрясающими предками, Бушмейстера, без сомнения очень затмевал. Некоторые из девушек принимали сторону очаровательного поэта, пока он стоял и сыпал нападками, как золотом. Всякий раз он задавал унизительные вопросы, напоминал всем юным девам, что фамильное имя лишь слово, к тому же чужое, а чужое слово почти не делает человека кем-то иным. Пусть Бушмейстер теперь якобы имеет и свой род, но у него нет, ни жены, ни детей, ни последователей, ни слуг, а потому в глубине души он и сам должен понимать, что навсегда останется рабом, собакой, крестьянским сыном, а потому не должен забывать свое место. Все эти слова жгли хуже тавра. Но закатывать скандал из-за подобных слов, означало в действительности явить свою грубую мужицкую крестьянскую натуру, чего Эммануэль и добивался, Бушмейстер никогда не позволял себе срываться. Он ничего не отвечал, спокойно стоя и терпя нападки и тонкие саркастичные замечания, пока горло сжимала невидимая петля. Откашлявшись, Бушмейстер продолжил: - Он никогда не ходит один. Всегда и везде рядом с ним кто-то есть, неважно, высокий статус у человека или нет. Он не покидает дворца и всегда находится на виду, почти никакое действие не проходит без его участия. Подловить его в одиночестве нереально. Изумительный мальчик, тонкий, всегда оставляющий после себя исключительно самое хорошее впечатление. Ничего плохого. Совершенно. Ну, за исключением того, что он не упускает возможности меня задеть. - Долгов много – не печалься, блох много – не чешись. Акаэм сказала, что он чист и непорочен, почему я ей не верю? - процедил чародей сквозь зубы. - Она тоже могла ошибаться. Есть люди, умеющие скрывать свою истинную натуру, даже от чародеев. В этом изысканное искусство настоящей лжи, не Вы ли говорили мне о нем? А возможно, ваша интуиция ошибается? Вороний Коготь замолчал. - В чем я никогда не сомневался, так это в собственных предчувствиях. Сколько, говоришь, он уже здесь? - Третий месяц. За столь короткий период он обжился здесь лучше, чем я. – Бушмейстер вновь тронул струны кончиками пальцев. – И двор принял его лучше, чем меня. - Не заблуждайся на этот счет. Эммануэль, может, здесь и обжился, но он чужак из эльфийских земель. За его спиной нет покровителя. Люцер не благосклонен к нему, а любовь Лайры исчезает так же быстро, как и возникает. Принцесса Крови расчетлива и прагматична, угроза для империи означает угрозу и для нее. Тебе покровительствую я, пусть не официально, но ты практически входишь в императорский совет. Ты уже не безвестный мальчик, таскающийся за советником, ты будущий придворный чародей. Тебе покровительствует и сводный брат императора, а это имеет значение куда большее, чем мнимая любовь Лайры и сотен девушек из дворца. Сам император дал тебе фамильное имя. И это притом, что я не заикался об этом. - Но Вы думали о такой просьбе? - Разумеется, я думал. Вряд ли двор стал бы долго терпеть тебя. Отсутствие необходимого подтверждения твоей знатности – челяди не место при императоре. Люцер сделал это, потому как сам увидел в тебе человека достойного. Голос Аграфа был достаточно холоден и спокоен. Бушмейстер лишь улыбнулся. Прошло не так уж и много времени, но теперь самый сложный урок – рассказ о прошлом, стал не более, чем привычкой. Голос юноши при рассказе был ровным, а реакция – равнодушной. В конце концов, прошло уже почти полгода. Он отпускал, медленно и верно, свое прошлое, привыкая к новой, другой жизни, в которой не будет места унижениям и снесенным обидам. В его взгляде, когда-то робком и покорном, показывающим его неуверенность, появлялась легкая надменность, присущая всем знатным господам, что демонстрировало его медленное перекраивание, как личности. Вороний Коготь был доволен результатом. - Вас что-то беспокоит? – осторожно спросил Бушмейстер. Аграф поднес к огню свечи тонкий лист пергамента. - Монахи, привычно мирные, и никогда не портящие чужих жизней, внезапно начали вмешиваться в дела, которые их не касаются. Я не люблю, когда старые законы, тихо дремлющие, внезапно пробуждаются. Это вносит смуту в ряды людей. Они начинают вспоминать то, о чем не следует вспоминать. - Монахи вспомнили старые законы? – переспросил Бушмейстер. – Какие законы? - Верховный императорский жрец, Ансурэ, копаясь в своих книгах, нашел список личных законов для императорской четы. Разумеется, их все я помню, как и наш император. Но помимо всего прочего, он отыскал старое древнее предписание. - О чем оно? - Это касается интимного вопроса между мужем и женой. Старые законы омерзительны, Бушмейстер. Как человек, шагающий в ногу со временем, я нахожу их глупыми, бессмысленными и даже вредными. Меня беспокоит то, что с этой проблемой я ничего не могу сделать. Не в моей власти бросать вызов тысячелетиям, писавшимся до моего рождения. Еще одна проблема так же требует моего вмешательства. Несмотря на то, что ментор Асофар не очень сильно жалует меня, есть вещи, перед которыми у него нет власти. А у меня – есть. - ??? - У прошлого императора, отца Люцера, был… этакий совет старейшин. Его составляли четыре знатных лорда. Или пять, я уже не помню. Они же следили за порядком императора. Можно сказать, они были вторым советом. Однако эти лорды выполняли, скорее, роль надсмотрщиков, чем советников. Они следили за каждым шагом правителя, за каждым его словом, действием. Порой некоторые из них открыто изъявляли желание ночевать в императорской спальне, пока сам Владыка наслаждался обществом наложниц там же. Все, что было с ними не согласовано, становилось обнародованным. Такой раскрытый шантаж, передаваемый из поколения в поколение, позволял держать правителя в ежовых рукавицах, и не позволять ему мыслить самостоятельно больше, чем нужно. Отец Люцера, Ай Хань Аллойзи, был человеком сильным, но не смевшим открыто выступать против подобного совета. Когда отец Люцера почил, регенту, князю де Вельшу, и мне, как советнику, пришлось иметь с ними дело. - И что это за люди? - Омерзительные. Властолюбивые, омерзительные люди. Хозяева над рабами. Эти люди ответственные за угнетение крестьян и нагрузкой на них непосильной работы. Помимо полного контроля верховной власти, они ратовали за истребление чародеев и ведьм. От их руки погибло много наших собратьев, в том числе и оба сына Тримероса. Он не рассказывал тебе? - Нет…. В течение уже полугода, Бушмейстер не только сумел постичь азы чародейского искусства. Он учился этому усердно, бросая все силы, часто пренебрегал сном, лишь бы выполнить какую-то новую задачу в кратчайшие сроки. Едва овладев заклинанием перемещения и отточив его, юноша беспрепятственно смог заниматься у Тримероса и постигать искусство перевоплощения. Сам же Тримерос, заваливая его горой работы, говорил внятно, тихо, монотонно и успокаивающе. Изредка юноша засыпал над уроками. Затем просыпался и продолжал. Тримерос рассказывал о своем пути, о своей молодости, какими были его задания, когда он был молод и силен, как он сумел соединить два начала – человеческого и животного в себе. Как смог, будучи человеком, переступить черту перерождения для соединения начал. Однако в подробности своей жизни он не углублялся. - У него было два сына, которых родила ему такая же куфия. Он не возлежал с женщиной, он возлежал со змеей. Желал передать свой необыкновенный дар потомкам, поэтому долго искал себе подходящую супругу именно среди змей, а не из людей. Оба его ребенка появились на свет не как дети, чтобы стать змеями, а как два маленьких крепких змееныша, чтобы после научиться быть людьми. Не спорю, обратный процесс преображения, был еще более сложным, чем первоначальный, и, тем не менее, у Тримероса, с его склонностью к нежности, несмотря на змеиную сущность, удалось вырастить потрясающих воспитанных, сообразительных мальчиков. Тогда они еще жили открыто, Тримерос не был таким слабым и беспомощным. Неизвестно, как, но эти старейшины загнали двадцатилетних юношей, как добычу. Избили. Затем сковали, пытали. В итоге заставили принять иную форму и в иной форме, змей, отсекли обоим головы. Бушмейстера передернуло. Аграф, выдержав паузу и перебарывая боль, продолжил: - Горю Тримероса не было предела. Он стал отшельником. Ушел. Решил, что больше не судьба, и этот дар умрет вместе с ним. Слишком много его сил и любви было отдано этим малышам. Я поклялся ему, что когда-нибудь заставлю его врагов горько пожалеть об этом. Я отомщу им за его сыновей за него, и пусть это станет его успокоением. Кхм-мх. Но я отвлекся. Эти люди контролировали отца Люцера по-своему. Когда его не стало, они стали контролировать и нас. Попытались. - И что вышло? - Я пресек эти жалкие попытки сразу, как только они обступили Люцера и стали диктовать ему правила императорской жизни. Поняв, что я теперь имею большую власть, они решили давить на меня. Угрожали, что знают, как справиться с такими, как я. Рассказали про детей Тримероса. Это стало бы для меня ударом, если бы я изначально не знал бы об этом. Я же в свою очередь, открыл Люцеру, Асофару и вообще, всему совету правду. О том, что они делали, об убийстве юношей. Но император тогда был слишком молод, чтобы найти в себе силы для радикальных действий. Люцер запретил им даже близко приближаться к столице, однако, они остались в Пурпурной Высоте. У меня не было времени и повода разобраться с ними, я выжидал все эти годы. Теперь же, старейшины решили действовать снова. Начали давить на ментора. Они присылают ему окровавленные письма с угрозами. Приносят кровавые жертвы, дабы вернуть власть. Нескольких его слуг избили до полусмерти и повесили на воротах имения Асофара. Его жена пропала. Рассказать об этом императору он боится, потому что не избежать кровопролития. Не хочет, чтобы Люцер омыл руки кровью. - Поэтому он обратился к Вам? - Именно. Есть причина, по которой они начали действовать сейчас. Шуты, приезд Эммануэля, заговоры…. Угрозы. Все это связано в клубок. Очень скоро мне понадобится человек, который поможет мне это распутать. - У Вас впервые так много противников сразу? – полюбопытствовал юноша. Аграф взглянул на ученика. Успехи Бушмейстера в магическом ремесле росли. Мелкие заклинания, почти не требующие какой-то определенной подготовки, дались ему сначала с трудом, но сейчас он отточил их до идеала. Телепорт, сокрытие, проникновение в человеческие мысли, освоение энергии в своем теле. Постепенное подчинение этой энергии, сохранение контроля над ней в себе, прежде, чем начать ее использовать против других. Сейчас у юноши пошла алхимия и яды, которыми он всерьез увлекся, найдя в этом отголосок своей души. Несколькими неделями позже, Аграф привел юношу на собрание нескольких ковенов, где представил его, как нового чародейского адепта, и где Бушмейстер был принят тепло и радушно. - Почувствуй свое тело, дитя, - покашливая, говорил Тримерос тяжелым голосом под завывание ветра. Он мерз и сидел спиной к камину, сохраняя в тепле почки. Бушмейстер сидел перед ним на коленях. Длинные выгнутые пальцы старика касались его лица и плеч. - Каждый свой сустав, который будет растворяться при трансформации…. Каждую кость, которая будет исчезать. Кончики пальцев сдавили грудину, словно силясь сломать крепкую кость. Бушмейстер слегка поморщился, но вытерпел прикосновение. - В один день твое тело даст тебе понять, что готово стать иным. Ты пройдешь через Путь Перерождения. Предупреждаю, что он болезненный и неприятный. - Насколько? - Исхудаешь, - ответил старик, согнувшись пополам и опираясь на стол. – Проводя около месяца в бессознательном состоянии…. Без еды и покоя, ты будешь чувствовать жар, мучения. Кошмары прошлого и непостоянство будущего. Дрожь, страх, злость. Бесконечный круговорот боли, ведь твое тело будет перерождаться, а вместе с ним и ты. Не пройдешь Путь – умрешь в постели. Пройдешь – станешь кем-то другим. Новым и совершенным. Двор стал относиться к юноше более мягко, приветливо, пока он поднимался, медленно и верно, по ступенькам к данной ему крохотной доли власти, используя ее для своей личной выгоды. Эгоизм не порок, а неотъемлемая часть жизни, как и альтруизм не глупость, а добродетель, говорил ему Аграф, всякий раз, когда Бушмейстер сомневался в своих медленных шагах наверх. Благо, что не по головам. Аграф дал ему знания духовной энергии и потоков, текущих в каждом чародее. Рассказал ему о скоплении энергии в нижней точке живота и почему живот чародея это его самая уязвимая часть. Пробитые насквозь духовные каналы не восстанавливались. После подобных ранений не выживал ни один, даже самый великий маг. Молодой чародей же продолжал учиться, усердно и не покладая рук, отдавая все силы, какие у него были. Научился создавать новые заклинания, превращать одни предметы в другие, исчезать из вида. Долгими вечерами Бушмейстер сидел перед стопкой книг, внимательно изучая основы данного искусства. От самых азов до трансформации. Тримерос, свернувшись кольцами, лежал у камина и отдыхал. Он был уже совсем стар и слаб. Человеческая ипостась отнимала у него слишком много энергии и сил. Постепенно Бушмейстеру давалась власть над огнем и водой, а вот постигать кровь еще было слишком рано. Неопытность грозила серьезными последствиями. Кровь, как самый важный человеческий орган, манила своей властью. Овладевший кровью, овладевает человеком, поэтому Акаэм Белый Клык считалась одной из сильнейших ведьм, специализирующихся на кровавых ритуалах. Однажды, когда на ее лавку напали, Акаэм без труда отбила разбойников, даже не вставая с кресла, в котором читала книгу. Мужчины, столь неосторожно решившие ограбить женщину, остановились на пороге и стояли до тех пор, пока не захлебнулись в собственной крови. Пробиться к ней в ученики было не так уж и просто, а потому Бушмейстеру же пришлось применить все свое очарование, дабы эта холодная и неприступная женщина в будущем согласилась быть его наставницей, когда придет время. По ночам Аграф пропадал из покоев. Он возвращался под утро, вымотанный попытками, уставший, пахнущий духами, как императора, так и его супруги. По мере того, как Бушмейстер учился, и время медленно шло, его тело претерпевало свои собственные изменения. Юношеский и доверчивый голос сломался, стал ниже и бархатистее, начал отдавать наглой ленцой. Грудь стала не шире, а уже, казалось, магия убрала из него лишние кости, и, как и полагается своей будущей иной ипостаси, юноша стал куда гибче, чем был. Не только телом, но и характером. Параллельно Бушмейстер учился наблюдению. Разговору с бездомными, жрецами, научился доносить свои мысли правильными и искаженными, когда ему было нужно. Надавить морально на кого-либо, оставаясь при этом убийственно учтивым и вежливым. Учился отличать вербальную речь и невербальную, и использовать это для собственной выгоды. И, без сомнения, он оставался целиком и полностью верным своему наставнику. Аграф щелкнул суставами тонких пальцев. - Не думай, будто я нервничаю. Моих противников всегда было много, стоило мне когда-то ступить на этот пост. И я знал, что так будет. Был готов. Сегодня Люцер устраивает ужин по поводу отъезда князя Вальтера. Он гостил у нас очень долго, но пора и ему возвращаться домой. Приглашен весь двор. - И я? – Хэй Шэ приподнял подбородок. - Без сомнения. Однако, для тебя на этот вечер будет задание. Твое присутствие на ужине должно быть заметным, однако, место твое в покоях Эммануэля. На всю ночь. Бушмейстер отошел от арфы, поправляя смявшуюся ткань жюстокора. Подобные задания уже не удивляли его. - Думаете, у меня получится соблазнить его? - Тебе не требуется самому лезть к нему в постель. Просто проследи за ним всю ночь. И доложи все, что может быть для меня полезным. – Аграф развернулся и прошел в комнату, становясь перед учеником. – А так же принеси мне вещь. Неважно, что это будет: пуговица, булавка, заколка, найди что-то. Без разницы, сможет он заметить пропажу или нет. Но вещь, - Вороний Коготь вытянул руку, - которая поместится в ладонь, не больше. - Что это будет за разговор? – Юноша сверкнул глазами, заинтересованный заданием. По мере его обучения, Аграф уже начинал замечать за ним гибкие, змеиные повадки. - Ты сам поймешь. Уверен, что ты не оплошаешь и справишься, в противном случае, перед всем двором оправдываться предстоит тебе, и здесь я покровительствовать не буду. Хэй Шэ усмехнулся. Ему было привычно уже подобное слышать. Дающий покровительство, Аграф учил его и самостоятельности, шаг за шагом. Полагаться во всем лишь на себя, даже если есть тот, кто стоит за спиной. - Я Вас не подведу, милорд, - сказал Темный Змей, сверкая багровыми глазами. – Пойду, пожалуй, приоденусь к ужину. Хочу быть… неотразимым.