Советник Пурпурного Императора

До пиршества Аграф был вынужден отправиться в покои Княгини Крови, дабы вновь разделить с ней ложе. Этот приказ еще утром ему отдал Люцер. Зная, что Лайра не выносит с ним и лишней минуты, Вороний Коготь поспешно оделся, поклонился, а затем покинул покои Ее Величества. Застегивая кожаную ленту, он, слишком погруженный в свои рассеянные мысли, случайно столкнулся по пути с императорским ментором. Асофар благоразумно отодвинулся, проговорил скомканные слова извинения, и собирался уже пойти дальше, как внезапно застыл. Его внимательный взгляд скользнул по розовым щекам Аграфа, по его заалевшим губам и волосам, совсем потерявшим пристойный вид. Аграф медленно вскинул руку, приглашая пройти. - Милорд? – мягко сказал он, отвлекая ментора от своего внешнего вида. – Вы ведь не меня искали? Почему остановились? Ментор не ответил, продолжая внимательно изучать советника. Он сделал шаг в сторону и взглянул на закрытые двери княгини. - Что Вы творите, господин Вороний Коготь? – процедил он тихо и зло. – Неужели Вы совершенно потеряли весь свой стыд? Аграф изумленно приподнял брови. - Потерял стыд? Что Вы имеете в виду? - Ходят слухи, что Вы спите с Его Величеством, хотите их развенчать этим способом? Осталось лишь во всеуслышание сказать, что делите с замужней женщиной ложе! – процедил озлобленно ментор. Асофар слегка потер висок, под этим жестом незаметно убирая растрепанные волосы себе за плечо. - Вы слишком верите пересудам крестьян и слишком много думаете, - очаровательно улыбнулся чародей. – Княгиня хоть и красива, но все же женщина не в моем вкусе. Асофар холодно усмехнулся и обошел мужчину. - Неужели? Я застал Вас перед пиршеством, выходящим из ее покоев. – Рука ментора огладила воротник Вороньего Когтя. – Вы пропахли насквозь ее телом и ее духами, думаете, я не чувствую? Ваша наглость не знает границ, вижу, Вы совсем не размениваетесь по мелочам. С самого Вашего появления я думал, что кухонные девки, да поломойщицы – предел Ваших мечтаний. О-о, как я ошибался! - Вы и сейчас ошибаетесь. Я не сплю с Кровавой Девой, но с поломойщицей в постель я тоже не лег бы. - И снова гнусная ложь. Ваши оправдания приберегите для своего уродливого ученика. Теперь-то Пурпурный Император поверит моим словам. Поверит мне, в кои-то веки, его верному слуге, а не гнусному колдуну! Будьте уверены, что это пиршество станет последним в Вашей жизни! Ешьте много. Пейте еще больше, - Асофар прищурил глаза. – Алкоголь, говорят, притупляет душевную боль. Он Вам понадобится. Дверь за спиной Аграфа бесшумно отворилась. - Милорды? – вежливо спросила княгиня, подходя к ним. Она иначе выглядела и даже иначе пахла. Ее волосы были аккуратно убраны в легкую, но изысканную прическу. Длинное алое платье в пол подчеркивало фигуру и обнажало белые напудренные плечи и такое же лицо. – Я услышала грубые голоса, в чем дело? Аграф усмехнулся и виновато улыбнулся. - Миледи, ментор… отчего-то меня совсем не любит. И я бы не жаловался, если бы он не пытался снова и снова опорочить меня в чужих глазах. Вообразите только, он сказал, что я делю с Вами постель. Лайра презрительно приподняла брови и посмотрела на ментора. - Вы… считаете, что я настолько мелочна? Асофар приоткрыл губы и взмахнул рукавами. - Что Вы! Но ведь вы знаете, кто он такой! Колдун, опасный колдун, под боком Его Вел… - Лорд Асофар, - мягко сказал Лайра. – Господин Вороний Коготь был в моих покоях, это так. Я почувствовала себя нехорошо. Он запыхался, потому что в моих покоях жарко, он слишком долго пытался понять причину моего недуга и только. - У нас уже есть лекарь. - Да, но лорда Аграфа я встретила первым, - спокойно улыбнулась Лайра и свела ладони вместе. – Лекарское дело ему совсем не чуждо, и он помог мне, и даже дал лекарство, чтобы я не пропустила такое важное событие, как проводы князя. Конечно, он пропахнет моими духами, ведь он столько времени был подле меня…. Неужели Вы могли подумать, что мы… что мы… - Нет! – поспешно воскликнул ментор. – Нет, я ничего такого не думал, поверьте! Значит, старый воспитатель всего лишь ошибался! Ошибался! Руки ментора затряслись под рукавами. Его щеки и мочки ушей стали пунцовыми от стыда. - Это верно, - согласилась Лайра мягким тоном. – Прошу Вас больше не высказывать таких необдуманных предположений. Другая правительница на моем месте немедленно приказала бы Вас вздернуть…. Ментор согласно закивал. - Его Императорское Величество будет рад узнать, что Вы в добром здравии. Ведь… он послал меня проводить Вас. К Вам я и шел! – Асофар выдавил улыбку, затем еще раз неловко поклонившись, развернулся и поспешно зашагал обратно. Лайра проводила его с улыбкой. Затем ее лицо похолодело. - Кажется, я что-то должен за свою воронью шкурку, - тихо ухмыльнулся Аграф и свел руки за спиной. Княгиня одарила его холодным взглядом. - Я сделала это не ради тебя. А ради чести мужа.

* * *

Праздничный зал оказался переполнен. Гости сидели за всеми столами, музыканты не умолкали, наигрывая мелодию за мелодией, которые тихо перекрывались голосами гостей. Император, положа руку на грудь советнику, держал голову у плеча Аграфа, который по такому случаю облачился в богатое, украшенное камнями, длинное в пол мужское платье, ближе к подолу оканчивающееся несколькими вырезами. На правом плече чародея застыло большое, размером с мужскую ладонь, украшение, в виде изогнутой вороньей лапы с острыми обсидиановыми когтями. Изредка, из-за игры света казалось, что длинные птичьи пальцы шевелятся. Люцер, едва ли не прижимаясь к Вороньему Когтю, что-то говорил, медленно и серьезно, томно прикрыв глаза, а советник, блуждая взглядом по присутствующим, внимательно его слушал и, улыбаясь, тихо отвечал. - Я очень надеюсь, что мое действие сегодня не скажется на потомках завтра. Бушмейстера принимают как должно все больше, с каждым днем. Он обживается, и я рад видеть его подле тебя. И подле себя. Его присутствие на совете становится все более значимым. - Он обучается быстро. Поверь, мой выбор не мог быть ошибочным. - Я никогда не сомневался в тебе. – Люцер облизал край рта, глядя на алые губы Аграфа, а вновь опустил голову. – Какие новости у храмовников? - Пока что люди не негодуют. Они вполне довольны, молятся, живут своей простой жизнью. Восхваляют своего правителя за отсутствие войн, неразберих и голода. Но твой указ вскоре все изменит. Я чувствую это. Могут вспыхнуть беспорядки. Дойти до бунта. - Если люди так легко забыли, к какой кровавой бойне это привело их в прошлый раз, я напомню им, сколь может быть велик императорский гнев. - Несмотря на это, они тебя все же признают. Даже без детей. - Это будет исправимо. Если не получилось в первый раз, мы будем пытаться…. Ты сам знаешь это. На благо государство я готов терпеть… твою связь с Лайрой. - Не думай, будто сам я в восторге. Эта земля стала моим домом, как Птичье Гнездо, как и свой родной дом, я буду делать все для его процветания и защиты. А посягательства будут. - Пусть. Князья, графы, короли. Пока есть ты рядом, пока у меня крепкая хватка, мы сметем всех, кто только подумает вторгнуться в наш мир…. И я заставлю гореть сотни лиг земель и морей. Аграф улыбнулся, ощущая тонкий шлейф императорских духов. Если император до сих пор и не поцеловал его, то лишь потому, что того не позволяли его приличия и статус. Его пальцы взяли плод мушмулы и поднесли к собственному рту. - Как бы я хотел разделить его с тобой в поцелуе прямо сейчас…. Что говорят ковены? - Они медленно истощаются и не полнятся. Этим обеспокоены все чародеи. За последние три года Бушмейстер… мой второй ученик. У чародеев по счету всего лишь пятый. Они ищут продолжение, кого обучать, кому предлагать свои знания, но редко у кого-то проклевывается расположенность. - А что ты сам думаешь об этом? - Наша эра не может подходить к концу. Мы просто забываем истоки и нашу природу. А забывчивость приводит к отречению от корней. Поэтому Дар и покидает нас. Возможно, нас еще постигнет удача. Но, насколько я знаю, в твоей империи собралось больше чародеев, чем в иных землях. Половина доживает свой век, как Куфия, и то, его удача, что он сможет передать Бушмейстеру все свои умения. Успеет до того, как Всевышний заберет его. Остальные подобные мне, рыскают по свету, полагаясь на чутье. Пока безуспешно. Люцер, заметив, что за ним наблюдают, медленно выпрямил плечи, откидываясь на спинку, и отнял руку от груди советника. Вороний Коготь медленно осушил бокал и оглядел быстрым взглядом всех присутствующих. Лайра не обращала внимания на мужа, слишком увлеченная разговором с князем, Вальтером, выпившим не один бокал вина. Как и полагается, она говорила тихо и внятно, смеялась, прикрыв рот ладонью, но не отводила взгляда от мужчины, который сидел, опершись одним плечом о подлокотник, являя собой полную невозмутимость. Нокэтюр Ай Кань увлеченно разговаривал с Фридерак Циммерман, жестикулируя и явно доказывая необходимость какого-то важного мероприятия. Как помощник советника, Бушмейстер сидел на четвертом от императора месте, чувствуя себя невероятно сытым и даже слегка навеселе от выпитого алкоголя. Разумеется, он не опьянел, за маской игривости скрывая свою истинную цель. Он не слушал речи императора с Аграфом, его не интересовала княгиня, музыканты, Ай Кань, и все остальные люди. Один только веселящийся Эммануэль, одинаково заигрывающий как с девушками, так и с юношами, ни на минуту не исчезал из его взора. Поэта окружали стайки девчушек, по правую руку его сидела леди Эслинн. Молодая и прекрасная, но уже овдовевшая девушка, рано потерявшая мужа и мать, но попавшая с ее руки в императорский двор. Видимо, именно она была выбрана сегодня целью флирта Эммануэля, а потому Хэй Шэ не сводил глаз и с нее. Юная вдова явно опьянела, ее щеки и губы алели, Эммануэль подливал в ее бокал вина снова, но хоть пил вместе с ней, выглядел, равно как и Бушмейстер, – с ясным рассудком. Темный Змей изредка переводил взор на остальных людей, дабы не задерживаться, но краем глаза следил за каждым движением поэта. Тот был невероятно, до тошноты изящен и дружелюбен, явно не скрывая своих сегодняшних намерений. Его руки, не стесняясь, обнимали девушку за талию, оглаживали ее корсет, он слишком часто целовал ее обнаженные запястья и белые плечи. Она не сопротивлялась. Была слишком очарована или же опьянела? Остальные так же пытались овладеть вниманием поэта. Некоторых он замечал, от остальных учтиво отмахивался, продолжая заниматься девушкой. Изредка Эммануэль и Бушмейстер пересекались взглядами. На легкую улыбку молодого чародея поэт отвечал холодным презрением. Со стороны императорского стола скользнули тени. Лорд Оторак и Ансурэ приблизились к столу. Лекарь дю Оле наклонился к Аграфу и позвал его с собой. Вороний Коготь, попросив прощения у Люцера, выскользнул из императорской хватки и направился за лекарем из зала. Жрец же склонился над ухом Его Величества, принимаясь что-то ему нашептывать в тайне ото всех. Бушмейстер сощурил глаза, провожая учителя взглядом, но затем вернулся к Эммануэлю, помня о своем задании. Тот же, усмехнувшись, уже приближался к нему с бокалом вина в руке, дабы как обычно пристать к молодому господину. - Милорд, должен Вам сообщить новость. – Оторак выглядел взволнованным. Аграф остался невозмутим. - Я слушаю. - Императрица, похоже, в положении. У нее задержка уже два месяца назад. Поднимается аппетит. На лицо все признаки. Мы должны немедленно сообщить об этом императору! Аграф не сомневался, что услышит подобные новости. Оторак сузил глаза, глядя за реакцией советника, который не выглядел ни счастливым, ни встревоженным. - Хорошо, я сообщу ему. – Аграф свел ладони за спиной. Взгляд лекаря стал удовлетворенным и резким. – Что-то еще? - Вы что-то задумали, милорд Аграф. Я знаю это, - процедил он тихо и подло. – Потому что император Люцер бессилен и бесплоден…. Кхх… Оторак не договорил, ощущая, что медленно захлебывается воздухом. Его зрачки расширились от ужаса. Он смотрел на Аграфа, который даже не поменялся в лице, медленно, не вербально, едва ли не силой мысли применяя заклинание. Оторак замер на месте, не в силах шевельнуться, его рот наполнила боль. Обогнув край губ, густая струя крови потекла по его подбородку и шее, промокая одежду. Он захрипел, понимая, что чем дольше стоит, тем сильнее Аграф распарывает его плоть изнутри. Едва найдя силы, Оторак тихо прохрипел одно слово: «Помилуйте!». Сила Аграфа, которая удерживала его на месте, ослабла. Молодой лекарь, наконец-то понял, что контролирует себя, и закрыл лицо руками, стараясь собрать в ладони всю кровь, которую сейчас терял. Аграф оставался совершенно равнодушным, но когда он заговорил, то его голос был угрожающим. - Это научит тебя помнить, с кем ты говоришь, Оторак. Не забывай это. Как и то, что императорская семья имеет свои тайны и секреты. И если ты не можешь их сохранить, то это сделает твоя могила. Оставив лекаря захлебываться своей кровью, Аграф поправил полы платья, чтобы убедиться, что не испачкался, развернулся и удовлетворенно направился обратно в зал, к пиршеству. Люцер выглядел мрачным, раздраженным и даже озлобленным. Его белая изящная рука с силой сжимала бокал, грозясь раздавить тот в мелкую крошку. Ансурэ, видимо, боясь императорского гнева, моментально испарился. - В чем дело? – спокойно спросил Аграф, присаживаясь на свое место. Люцер сузил глаза, особо ни на кого не глядя. Лайра, закончив говорить, с любопытством поглядывала на мужа. - Ансурэ сказал, что они с ментором пришли к единогласному решению, дабы не забывать старых законов. Аграф ощутил, как неприятно ему стало. Он почувствовал резкий приступ тошноты. - Это, - Люцер лениво передал Аграфу скомканный лист жесткой желтоватой бумаги, - переписанный древний закон о сохранении императорской семьи. Он гласит, что если муж не способен зачать своей жене дитя, значит, Всевышний карает его за грехи. Дабы зачатие произошло, он должен будет возлежать с супругой в ее покоях на глазах у монахов. Каждую ночь каждого дня. Пока не произойдет зачатие. А так же отказаться навсегда от постельных утех ради блаженства, и запомнить навсегда, что секс – создан нашим Божеством лишь для продолжения рода. Все, что связано с удовольствием, расценивается как грех. Погрязший в грехе император либо искупает свою вину вышеуказанным, либо признается своим советом неспособным править и отстраняется от дел. Аграф, прочитав слова на смявшейся бумаге, лениво сжал ее в руке. Из его ладони посыпался теплый пепел. Лайра, отчетливо услышавшая слова супруга и быстро сообразив, что это значит, лишь улыбнулась. - К чему так злиться, любовь моя, - сладким и томным голосом сказала она. – Тогда сегодня, дабы никто не усомнился в тебе, мы возляжем с тобой на глазах у монахов. Пусть Ансурэ не думает, что наш император так слаб, что не сможет перебороть себя. Я распоряжусь, чтобы ты, господин, сегодня остался в моей опочивальне. Девушка, не собираясь слушать отказа, отодвинула кресло и поднялась, подбирая складки пышного платья. От князя это так же не укрылось, сидящий совсем рядом, он услышал обрывки разговора. Мужчина пододвинулся к брату. - Ты выглядишь так, будто тебя сейчас поведут на виселицу. Неужели постель твоей жены сравнима с ней? Скулы Люцера обострились. Аграф, понимая, что все это может дойти до скандала, заставил себя очень искренне и мягко улыбнуться Вальтеру. - Дело не в Ее Величестве. А скорее в глупых, нелогичных законах. Наш император даже не содержит наложниц и не возлежит с ними, а его так легкомысленно обвиняют в грехе. Разве может это не злить невинную душу? Напрасные поводы вклиниться в супружескую семью разжигают пламя не страсти, а ярости. Я считаю, - Вороний Коготь лениво откинулся на спинку кресла, - что монахам не следовало вмешиваться в это дело. - Ситуация такова, - подал голос Люцер, пытаясь сохранить внешнее спокойствие, - что я не могу ослушаться данного веления верховного жреца. Это может посеять еще большую смуту. Придется уступить древнему закону. Медленно первым заиграл флейтист. Его музыку подхватила молодая девушка, играя на эр ху, под них подстроился и лютнист, дергая струны своего блестящего и отполированного инструмента. Аграф прикрыл глаза. Ему было тошно. И он прекрасно представлял, каково было Люцеру. Теперь ему помимо всего прочего, придется заниматься с супругой любовью на глазах у монахов, дабы они были убеждены в крепком брачном союзе воочию. Люцер и без того пытался ограничить свое время с женой, а теперь… Ему приходилось следовать правилам. Музыканты сподвигли всех выйти, чтобы потанцевать. Первым, как и полагается, вышел император со своей вернувшейся супругой, князь же наклонился к Аграфу, его губы коснулись шеи Вороньего Когтя, за ним волос и, наконец, уха. - Я ведь все знаю. Думаешь, я не видел его взгляда? Не замечал его прикосновений к тебе? - Князь, что же ты хочешь сказать мне? - О том, что ты единственный, кого он может любить. Не подведи его любовь и доверие. Не мне тебя учить, но позволь сказать…. Отдавайся ему, как в последний раз. Аграф огладил тонкую ножку наполненного фужера и лениво улыбнулся мужчине. Тот, жадно и убедительно шепча ему неизвестные остальным слова, не отстранялся от него практически до конца танца императорской пары. Бушмейстер медленно перевел взгляд на руки учителя. Тот уперся ногтями в белоснежную скатерть стола и несколько раз постучал ими. Это был подан знак ученику немедленно приступить к заданию. Музыканты играли, не переставая. К императорской чете, танцующей без устали и даже не выдыхающейся, присоединился князь, Аграф, за ним Эммануэль с Эслинн, а после и практически весь двор пустился в пляс. Бушмейстер поднялся из стола и затерялся в толпе. Он бесшумно поднимался по ступенькам, не замеченный стражниками, ведущими свой постоянный патруль коридоров. Дверь в покои Эммануэля находилась на третьем этаже дворца, практически в самом конце длинного коридора. Хэй Шэ, обхватив округлую золотую ручку, медленно повернул ее, открывая, и проскользнул в чужую комнату. Здесь приторно пахло косметикой и духами. Сладкий, опьяняющий, слишком отчетливый аромат, кружащий голову. Идеально убранная постель, задвинутый стул; стол, на котором не было ничего лишнего, кроме пера и чернильницы. Их, казалось, он вообще не касался. Что для поэта было весьма странно. Бушмейстер прошел дальше. На туалетном столике лежала раскрытая пудра и помада, видимо, поэт красился в спешке, прежде чем его уволокли на пиршество. Раскрыв ящик, юноша обнаружил столь сильный источник запаха – изящный тонкий флакон с духами опрокинулся на бок, и жидкость растеклась, промокнув многочисленные украшения и заколки. Близилась ночь. После танцев пир должен был закончиться проводами князя, затем все расходились по покоям. Понимая, что времени у него остается не так уж и много, Бушмейстер раскрыл дверцы небольшого высокого шкафа. Его ладонь скользнула по карманам многочисленных богатых одежд, где и наткнулась на что-то твердое. Бушмейстер, осмотрев парадный камзол, медленно высунул руку, осматривая брошь, которую вытащил в руке. В форме болотного цветка, что, говорили, цветут только в чистейших прудах. Из полупрозрачного материала, украшенная тонкой нитью цепей между лепестков, брошь, несомненно, была частью парадной одежды. Облизав губы, Бушмейстер медленно сунул ее во внутренний карман собственной блузы, под мантию, привел шкаф в порядок и закрыл, уничтожив все следы своего присутствия. Внизу музыка начала стихать, по одному музыканты прекращали играть свою мелодию. Хэй Шэ осмотрелся, выискивая место, где мог бы укрыться на всю ночь. Тримерос, который провел практически половину жизни в змеиной шкуре, первым делом сообщил Бушмейстеру, что желание менять свое тело повлечет за собой неисправимые последствия. Отрастут лишние зубы, которые никуда не исчезнут. Поменяется мышечная и скелетная структура, дабы переход из ипостаси в ипостась не ломал кости, а лишь деформировал. Органы и хрупкие ткани так же начнут меняться местами , зрение, осязание, слух, а главное: мышление. Он предупреждал, стоит оступиться, и легко потеряется грань между ипостасями. В какой-то момент, можно и забыть, кто ты есть. Бушмейстера это не остановило. Его первые попытки не увенчались успехом, но время шло, и тело, как и предупреждал старый змей, действительно преодолевало ту невидимую грань. Бушмейстер ощущал боль. Боль, перемалывающую его изнутри, сводящую с ума. Болели челюсти, черепная коробка и зубы, медленно сужающиеся и приобретающие способность складываться во рту. Все это было не видно на людях, однако, по ощущениям казалось, что его перемалывают в огромной мясорубке. Ломают кости, рвут органы, чтобы после сшить все заново, по новому образу, дабы он восстал как существо, более приспособленное к жизни. Гибкое, умеющее адаптироваться, иначе мыслить, и знающее миллион способов защитить себя. И тех, кого он любит. Бушмейстер понял, что музыка становится все тише, а гул голосов медленно перемещается к внешнему двору. Возможно, Эммануэль и вовсе решит не оставаться до конца. Осмотревшись еще раз, юноша медленно встал на колени, задрал покрывало, а затем, слегка расправив плечи, ужом скользнул под кровать. Он медленно сложил руки и прижался ухом к полу, дабы чувствовать каждую лишнюю вибрацию. Он чувствовал себя надежно и защищено, а главное, это позволит ему беспрепятственно исполнить задание.