Советник Пурпурного Императора

Император, открывший глаза, прислушался. Его нагая супруга, разомлевшая после долгой любви в присутствии нескольких монахов, казалось, крепко спала, прижимая к груди одеяло. Люцер, прислушиваясь к ее дыханию, еще полежал, дабы убедиться, что Лайра действительно спит, а затем поднялся и старательно запахнулся. Он чувствовал себя отвратительно, и ему не терпелось оказаться сначала в ванне, дабы смыть с себя чужой женский запах, а затем – в своих покоях. Он наклонился, обуваясь, и потянулся к своим одеждам, как вдруг тихий голос его жены заставил его застыть. - Куда ты уходишь? Люцер медленно обернулся через плечо, а затем отвел взгляд. Сонная девушка лежала на кровати. Похоже, он все же потревожил ее покой. - К себе, - отозвался Люцер и поднялся, чтобы накинуть на себя одеяние. – Я не могу здесь уснуть. - Наверное, тебе нужно омыться. - Лайра поднялась с кровати, откладывая одеяло. Ее грудь показалась Люцеру несовершенством, и он снова отвел взгляд. – Позволь, мой император, я сопровожу тебя в купальню? - Не стоит. Я сам. Лайра, только решив коснуться его лица, убрала руку. Ее лицо стало холодным, а черты – резкими. - В твоей опочивальне тебя заждались, да? – очень ядовито спросила она. – Если я зайду сейчас с тобой, что я увижу? Молоденькую красотку? Наложницу, о которой я не знаю, не так ли? Ты помнишь указ? Тебе нельзя делить ложе с кем-то кроме жены. А со мной тебе нельзя заниматься любовью без свидетелей. Все, что считаетcя удовольствием - грех. Как жена, я должна пройти с тобой этот путь рука об руку. - Я иду в купальню, а затем спать. Мне не нужна твоя помощь. И не стоит строить бессмысленные догадки, - резко оборвал ее Люцер. Не собираясь слушать дальше нотации, он вышел из покоев прочь. Аграф, думающий о том, что назавтра он узнает много нового о таком внешне невинном и красивом поэте, лежал в императорских покоях. Его светлые волосы струились по покатым плечам и по шелку длинной запахнутой ночной рубашки. Люцер, сопровождаемый ментором и Ансурэ, горделиво направился в опочивальню Кровавой Княгини. Отвести подозрения, не ударить в грязь лицом. Подчиниться, вопреки своему яростному нежеланию. Сильно захмелевший, не потерявший своей красоты и гибкости, император должен был пробыть там всю ночь. Но Аграф, прекрасно знающий Люцера, был уверен, что тот вернется еще до наступления утра. Чтобы не уснуть, Вороний Коготь занял себя чтением занимательной книги, в которой рассказывалось о затворнической, монашеской жизни храмовников. Но вот уже полчаса, императорский советник, лежал в чужой постели и, зажав страницу пальцем, с неудовольствием размышлял. До недавних пор, большая потребность в наложницах для императорской постели, говорили о крепком живом семени, а, следовательно, и сильной энергии Его Величества. О хороших генах и сильных, здоровых детях. Раньше богатая и насыщенная интимная жизнь поощрялась, а не порицалась монахами всех поколений и возрастов, они благословляли браки молодых супругов, и даже давали свое согласие на содержание наложниц. Даже фарфоровых мальчишек подле владык терпели, лишь бы император не потерял своей мужской силы. Сейчас же почему-то секс стал чем-то сродни грязи. Людей, получавших удовольствие от совокупления, называли похотливыми и разнузданными. Их обвиняли в приземленности и несовершенстве. Порой, даже сравнивали с животными. Мысли чародея плавно перетекли к императору. Мужчина невольно коснулся пальцами кожаной ленты на шее и огладил белый нефрит. Забавно, но именно в его мужских объятьях, таких неестественных, по утверждениям жрецов, противных и Всевышнему и ближнему, Люцер находил свою любовь. Он купался в искренней страстной любви, окунался в нее с головой, пока она не завершалась спокойствием и умиротворением, а не раздражительностью и злостью. Всякий раз, деля ложе, любовь между ними вспыхивала только с новой силой. Люцер пил ее, как будто не мог напиться, уверенный, что больше никого и никогда не сможет так любить, а Аграф, который уже успел потерять тех, кто был ему не менее дорог, не стремился отпускать это чувство. К ночи, когда луна вошла в самую высшую точку, Люцер, открыв дверь, вошел в покои. Он был слегка влажным, только вышедшим из купальни, в старой одежде, но пахнущий собой. Погруженный в мрачные мысли о том, как бы поскорее избавить себя от вынужденной близости, он выпил бокал вина и не сразу заметил своего советника. Когда их глаза встретились, взгляд Люцера потеплел. - Я думал, сегодня ты будешь в своих покоях. Почему ты здесь? – спросил он ласковым и вкрадчивым голосом. - Потому что мой император нуждается во мне, - соблазнительно сказал Аграф. Протянув руку, он обхватил мужчину за шею, ленивым движением сваливая его на кровать. Он прекрасно знал – как на поле брани, так и в постели, Люцер предпочитал соперника себе по силам. Хрупкая, изящная и грациозная Лайра походила не на соперника, а скорее, на дар победителя, который можно было брать в любое время и в любом месте. Аграф же был своенравен, не желающий порой подчиняться, был диким и резким. Свалив императора на спину, он без промедления оседлал его узкие бедра, возбуждая одним своим видом до неведомой дрожи. Иной мужчина не смог бы сопротивляться чарам молодого тела и гипнотическому взгляду лукавых глаз цвета бушующего моря. Но Люцер давно уже переборол это притяжение. Гипноз магических глаз чародея на него не действовал. Разве что императору нравилось купаться в этом холодном морском блеске по утрам, когда солнце только встает, а тишина еще не нарушена. Император же не желал сразу раскрывать все карты. Его руки скользнули вдоль округлых мужских бедер, медленно задирая ткань шелковой длинной ночной рубашки, будто бы владыка был очарован. Аграф усмехнулся, так наивно верящий, что его любовник уже в его руках. Внезапно Люцер поднялся резко, скидывая советника и стараясь подмять его под себя. Свалившись прямо на спину и ощущая тяжелое дыхание, Аграф резко уперся руками в чужую грудь. От этого движения рубашка соскользнула, обнажив белые плечи. Всякий раз, когда они оказывались в постели, между ними начиналась молчаливая борьба. Стремясь подчинить другого, они сплетались языками, прикусывали кожу и срывали одежду, отчаянно желая, увидеть друг друга такими, какими их сделала природа, будто в первый раз. Изредка сверху оказывался Аграф, изредка Люцер, старающийся оставить на открытой шее любовника алый след своей любви. - Не кусайся! – тихо прошипел Аграф, отталкивая мужчину от себя, и замычал, когда в его рот вновь впились жадным и мокрым поцелуем. Люцер не принимал в постели условностей и правил. По крайней мере, с ним. Он был открытым, нагим, и мог позволить себе любую вольность, осознавая, что теперь на него смотрят не десять пар глаз, а лишь единственные – необычного цвета моря, глаза его единственного любовника. А что еще важнее – единственного любимого человека. - На твоих простынях снова будет мой запах, - проговорил Ворониий Коготь, обнимая нагого мужчину за шею и ощущая прикосновения его губ на своей белой коже. Тонкие пальцы Люцера скользнули вдоль позвоночника под шелком рубашки, медленно стягивая с тела дорогую ткань. - Мне нравится твой запах. В конце концов, после недолгой борьбы и катаний по смятым простыням, потные, разгоряченные, со следами слюны на опухших алевших губах, они сдались друг перед другом почти одновременно. Один из них уступил главенствующее место на эту ночь сегодня. Аграф, подаваясь навстречу, вновь оседлал мужчину. Люцер, забывшийся в прелюдии, обдавал его теплым дыханием. Его губы прижались к белой коже, чтобы оставить алый засос там, где его можно будет скрыть одеждой. В ямочку, у самых ключиц, ниже, на груди, и изгибе плеча. Аграф не мог сопротивляться этому напору. Лишь после недолгих глубоких поцелуев, сопровождающихся влажными звуками, наконец-то их тела соединились. Шелковая ночная рубашка спала с тела Аграфа, и осталась где-то смятой на постели. Его светло-голубые волосы были влажными от испарины, а природный аромат усилился от страсти. Они занимались любовью – именно любовью, сидя, лицом к лицу, крепко прижимаясь телами, будто два дракона, и стараясь повторить чужие изгибы. Они дарили свое горячее и томное, ритмичное дыхание, лишь изредка прерываясь на короткие, почти мгновенные и незаметные поцелуи. Крепко сжимая бедра Люцера, Аграф запутался руками в его длинных темных волосах, откинул голову и издал грудной тихий стон, возбуждающий куда больше, чем самый страстный крик. Крепкая и сильная ладонь императора скользнула от затылка мужчины, по влажной шее, коснулась ключиц и груди и уверенно надавила. Аграф покорно разжал руки, ослабляя хватку, и упал спиной на смятую и влажную кровать. - Кричи! - Люцер навис над ним, переплелся с ним руками, вновь припал к губам, продолжая ритмичные движения, сопровождающиеся шорохом одеяла и мягким скрипом королевской постели. - Нет! – выдохнул Аграф, даже будучи уже подчиненным, не желал сдаваться. - Скажи, что хочешь меня! - Ни за что! Аграф изогнулся под натиском мужчины, инстинктивно сжимая в руках простынь и стягивая ее. От страсти его тело охватил жар. Он задыхался. Император всеми силами выбивал из него стоны, которые действительно могли перерасти в крики. Аграф закатил глаза и сжал губы. - Мх! - Аграф! Их движения становились все яростнее, и любовь стала походить на нешуточное противостояние. Обхватив любовника за талию, Вороний Коготь перекатился на постели. Протянув руки, он схватился за спинку кровати по привычке, чтобы иметь под руками надежную опору, и принялся в свою очередь непрерывными скачками вдавливать императора в постель. Даже будучи нижним партнером, чародей все равно предпочитал оставаться сверху. Люцер, изогнувшись, тихо взвыл от наслаждения. Но долго терпеть не стал, а потому вскоре вновь сбросил советника с себя и занял главенствующую позицию сверху. Вороний Коготь, запутавшись в складках одеяла, с трудом скрестил ноги за его спиной. - Я не в силах!.. – простонал чародей, ощущая чужие гулкие удары сердца, будто где-то внизу теплого живота. Император наклонился над ним. - Я тоже! - выдохнул он в ответ. По обласканному разгоряченному телу, скованному страстью, прошел первый импульс. Аграф невольно вскрикнул громче, ощущая, как любовник над ним содрогается в таком же первом спазме. Затем втором, и третьем – резком и внезапном. Ощущение было сродни сильной морской волне, на удивление медленно отпрянувшей, оставившей после себя невероятную приторную сладость любовной истомы. Люцер судорожно выдохнул несколько раз, медленно лег на спину рядом, стараясь остыть. Аграф отвернулся и закинул руку тыльной стороной на лоб, чтобы успокоиться. Через несколько минут, император поднялся, и, опираясь на локоть, ласково повернул лицо советника к себе. - Я хочу еще, - прошептал он в податливые приоткрытые губы, тем самым ловя каждый вздох любовника. - Что они сделали с тобой, - выдохнул Аграф и поднялся. – Ты ведь так и не сказал мне. Красивое изящное лицо императора скривилось. Он поиграл плечами, разминая мышцы, а затем сел, прикрываясь до пояса краем одеяла. - Ты не понимаешь, - глухо произнес он. - С ней просто все не так. - Я мужчина, - лукаво напомнил Аграф. – С ней вообще не может быть так, как со мной. Люцер ленивым толчком руки игриво уронил его на спину обратно. - Не то. Она холодная. Неприступная. Ее аромат мне не нравится, ее голос режет мой слух. Ее тело не привлекает меня в постели. А еще монахи, которые, не отрываясь, смотрят на каждое мое действие. Я должен быть иным с ней. Ласковым, нежным и аккуратным. Думать о том, чтобы не сделать ей больно. Не оцарапать, не укусить. Ни поцелуя, ни ласковых слов, мне приходится догадываться о том, что она чувствует. Когда закончить мне, когда закончить ей, это будто… не от меня зависит. Будто я марионетка и кому-то угодливо лишь дергать за ниточки, чтобы я двигался, как положено, а не так, как хочу. Будто я не я, и это самое отвратительное. Пусть Всевышний трижды проклянет меня за измену с мужчиной, пусть я буду презираем народом за мужеложство, - Люцер повернулся, - но с тобой я могу быть настоящим. Не только на виду. Но и здесь, в постели. Я могу быть грубым, резким, входить и двигаться так, как я хочу, не опасаясь взглядом осуждения, я могу быть… Император прервался и опустил светлые глаза. Его тонкие губы тронула легкая улыбка. Аграф продолжал лукаво смотреть на него. - Я могу быть твоим. Губы Аграфа изогнулись в улыбке. Он потянул императора на себя, и позволил ему утонуть в море своих глаз. - Люцер, - бархатным голосом сказал он, и сердце правителя Пурпурной Высоты затрепетало, - бездари могут твердить все, что им вздумается. Но мы с тобой знаем, что Всевышний более всего почитал путь любви, и утверждал, что любовь не может быть нам навязана или выбрана. Не думай о ней до рассвета. – Аграф приоткрыл губы. Его тело изогнулось, с готовностью подаваясь навстречу императорскому естеству. – И если хочешь меня, то возьми прямо сейчас… Занималось ранее утро. Ночная темнота постепенно отступала, окрашивая небо в мутно-фиолетовый цвет. И все же до мягкого кораллового рассвета было еще далеко. Два любовника почти так и не сомкнув глаз, провели всю ночь в объятьях друг друга. Изредка они прерывались передохнуть, дремали, а затем вновь набрасывались друг на друга, будто изголодавшиеся. Вороний Коготь, обессиленный и уставший, ощущающий влагу на простыне и на собственном теле, прикрыл глаза. Он опустил подбородок, прижимаясь губами к распущенным волосам императора. Тот, прикрывшись шелковым покрывалом, лежал на его груди, продолжая остывать. Он выдохся ничуть не меньше. Его глаза медленно смыкались, но он упрямо не давал себе заснуть. Люцер медленно вытянул руку, пытаясь нащупать свой халат, а затем, скрыв нагое горячее тело за прохладной тканью одежды, отстранился и встал с постели. Он с удовольствием выпил вина и съел яркую виноградинку, прежде чем вернуться обратно в постель. Губы Люцера вновь накрыли в поцелуе губы советника, а руки медленно притянули к себе ближе, стягивая вниз шелковое покрывало. Аграф прикрыл глаза, как-то отдаленно и запоздало услышав отчетливый стук каблуков. Без сомнения, близился рассвет, но будить императора еще было слишком рано. Солнце даже не собиралось вставать, да и небо все еще оставалось темным. Люцер, опьяненный долгой и страстной любовью, не слышал человека, приближающегося к покоям. Поставив одно колено на постель, он позволил ткани халата скользнуть на сгибы локтей и открыть его нагие плечи. Аграф, внезапно осознавший, что всю ночь они были в постели за дверьми без защитного купола, накрыл себя по грудь и резко приподнялся, возвращая халат императора на плечи. Это единственное, что он успел сделать. В этот момент дверь распахнулась, и Люцер, запахнув одеяние, резко развернулся на вошедшего человека, столь бесцеремонно нарушившего императорский покой. Ментор, лорд Асофар, закрыл за собой дверь и обернулся, застывая на короткое мгновение, шокированный картиной, которую увидел совершенно случайно. Просто по неосторожности. По оплошности. Выпитое накануне вино сделало Люцера слишком беспечным. Аграф же, который не мог противиться любовнику, и выпил ничуть не меньше, просто напросто с самого начала забыл поставить защитный барьер. Теперь, представ перед ментором во вполне однозначном виде, оба мужчины почувствовали себя мальчиками, которых застали за крайне непристойным занятием и им не избежать наказания. Мысленно проклиная себя за невнимательность, стоившую им их общей тайны, Аграф медленно сомкнул веки, ожидая, когда же разразиться буря. До этого момента об их связи никто не знал. И даже не догадывался. Теперь же… Люцер, сжав зубы от негодования, низко опустил голову, пытаясь сохранить самообладание, а затем отошел от кровати. - Будь проклято Небо и Море…. Шестой час раннего утра, Асофар, - процедил он ментору, который покорно опустился на колени перед правителем, молчаливо прося прощения подобным жестом. Его зрачки бегали, мужчина совсем не знал, куда деть взгляд, шокированный внезапным осознанием. – Полагаю, причина невероятно веская. Говори! - Мой господин, - Асофар, стараясь не смотреть ни на мага, ни на Люцера, сглотнул комок в горле. - Должен сообщить, что… Ваша супруга, милорд, княгиня Лайра… Ей стало плохо. Она… она… - Что?! – Люцер невольно повысил голос. Как бы эта женщина ни была ему неприятна, она все же оставалась его женой. Этого нельзя было изменить. - Она не просыпается, господин. Один из стражей обнаружил ее без сознания у двери. Возможно, ей стало плохо, но она не смогла позвать на помощь, и упала. Аграф приподнялся. - Посылали за Отораком? - Да. – Асофар поднял испуганные глаза. Казалось, он постарел на целый десяток лет. Его длинные серебристо пепельные волосы совсем растрепались. - Мы не можем его найти. Его нет в замке. Люцер перегнулся с советником, а затем принялся поспешно одеваться.