Советник Пурпурного Императора

- Леди Эслинн была абсолютно пьяна. И выдала ему все, как на духу, совершенно не заботясь о том, что говорит. – Бушмейстер щелкнул языком и присел в кресло. Аграф медленно откинул голову на бортик просторной ванны, которую слуги притащили в покои, как и полагалось. Серое небо подчеркивало яркость его глаз этим утром. Тело сковала приятная истома. Бушмейстер протянул руку в сброшенные одежду учителя и медленно вытащил оттуда сложенный веер. - Это ведь веер императора Люцера? – заинтересованно спросил он, медленно приоткрывая тот, украшенный рисунком из высокой остроконечной горы с узорами. - Чем интересовался Эммануэль? - Императором, разумеется. Он спрашивал о его характере. Сложно было это понять это, исходя из его вопросов, он действовал филигранно. Проникал под кожу вопросами, не иначе. Сталкивались с подобным когда-нибудь? - Все это сделано для того, чтобы она увидела лишь мишуру. Да, она ответила, но, не понимая, на какой именно вопрос. Эммануэль действует быстро, значит… - Аграф прикрыл глаза, - чем быстрее его действия, тем он не аккуратнее. Когда он совершит ошибку, а я в этом не сомневаюсь, мы воспользуемся этим. - Учитель, скажите…. Не может ли быть такого, что Эммануэль не испытывает страха быть раскрытым, раз за его спиной стоит кто-то… могущественный? Не считая Лесного Правителя. Кто-то, подобный Вам. Какой-нибудь маг, которого Вы не знаете. - Не думаю. У чародеев… если можно так сказать, есть кодекс. - И что это за кодекс такой? – Хэй Шэ поднял бровь. - Когда чародей хочет, - Аграф повел рукой, - объявить противостояние или войну, он никогда не действует подпольно. Он не посылает шпионов, тем более простых людей, без духовных сил. И задача, прежде всего, своим приближенным… и врагу, в том числе, сказать о том, что это он объявляет им войну. - Этот человек мог и презреть кодекс. Это ведь негласное правило. - Тц. Бушмейстер. - Я ошибаюсь? - Да, ошибаешься. Это очень даже гласное правило. Стоит спрятаться за маской неизвестности, и всякий маг будет тебя презирать, а нет для чародея ничего хуже, чем презрение собственных собратьев. - О-о…. Хм-м… - К тому же, Лесное Царство, как ни странно, первое вышло на новую ступень прогресса. Странно, что мало живущие люди все еще верят в чародеев, но в Лесном Царстве чародеев не было уже лет пятьдесят. Это большой срок. Чем дальше идет прогресс, тем все больше люди и эльфы забывают о магах. За его спиной нет никого, кроме владыки Мерида. С ним одним сладить легко, что пальцами щелкнуть. - Потому что он один? - Нет, он не один. Но неверие раскрывает все двери. Тот, кто не верит, становится слабым и не защищенным. Он не знает, что может его враг, а значит, легко застается врасплох. Легко застать врасплох: легко обезоружить. Один щелчок пальцев, один взмах рукой и вот владыка Мерид уже лежит на полу в своей крови. Но это не то, чего я хочу. - Дознаться до правды. - До истины. С ним еще несколько людей, и все они обладают властью, все с громкими именами и мне интересно, как далеко они готовы зайти. Что именно узнал Эммануэль за ту ночь? - Все слухи. Правдивые и нет. Что большинство из двора считают императора глупым, слабым и недальновидным. Имея за собой огромную силу и влияние, он не желает расширять границы и распространять власть. Что мышь довольствуется крохами своей империи и думает, будто все так и останется при нем. Что захватить его - раз плюнуть. Говорят, он подобен цветку, красивый, изумительный, но слабый и беспомощный. Сломается, стоит лишь слегка надавить. Что его супруга, госпожа Лайра, сильнее и лучше него в тысячу раз, а он этого мало того, что не замечает, но еще и не любит ее. И даже от наложниц отказался, будто прекрасные девушки и вовсе его никогда не интересовали. Что пустоцветность от рождения не даст ему детей, и более того, он даже не желает от нее детей, потому-то княгиня и не просыпается в его ложе каждое утро. А просыпается… Юноша замолчал на полуслове, а затем, с трудом продолжил: - Аграф Вороний Коготь. Окучивает голову императора дурманом, подчиняет и делает марионеткой. Владеет его бесчувственным телом, но скрывает это слишком хорошо. Пользуется своей властью и тем, что держит императора на коротком поводке. А потому и любое оскорбление может привести к смертной казни. Все это она выдала за одну ночь и одну постель. Не сказал бы, что хорошо знаю леди Эслинн, но стонала она как шлюха, а говорила, как хабалка на базаре. С подобными я сталкивался в прошлой жизни. Аграф перевел взгляд на юношу. - С каких пор ту свою жизнь ты называешь прошлой? Бушмейстер размышлял, как ответить. - Недавно, учитель. Это странно, что я хочу вернуться? Домой. - Зачем? - Показать родителям, что я… на самом деле не бракованный. Что я не раб, не мусор, что я при императоре. Что я добился своей высоты и готов добиваться дальше. Чтобы они… узнали, что я жив. Аграф не ответил. Нечто странное в юноше внезапно привлекло его внимание. - Ты побелел. Что с тобой? – резко спросил он. Парень не ответил. На глазах его кожа из розовой и живой стала молочно белой, на ней проступили тонкие очертания сиреневых вен. Юноша приоткрывал рот, словно рыба, которой сложно дышать. Его веки опустились, и он медленно начал падать вниз с кресла. - Бушмейстер! Хэй Шэ! – прикрикнул Аграф, а затем резко рассек воздух рукой. Невидимая пощечина, сопровождаемая резким всплеском мыльной воды, ударила юношу по правой щеке, и он без чувств упал на подлокотник, свесившись с него, как труп. Мужчина щелкнул суставами, раздосадованный внезапным поворотом, а после вернулся в прежнее положение. Мыльная, пенистая вода все еще согревала уставшее тело, и маг опустил веки. Он погрузился в призыв. Перед ним раскинулся курган. Теплый и сухой ветер, колышущий такую же безжизненную траву. По притоптанной дороге – спокойные размеренные шаги. Шаги человека в длинной робе из темной кожи. В пыльных сапогах, обнаженные без перчаток ладони. Он шел, без цели, но медленно и верно. Ветер едва трепал его несобранные волосы, густой черной волной, лежащие на ровной спине. Длинные, уже давно не стриженные, неухоженные. Он не собирал их со смерти второго Яда. Солнце не согревало белую кожу, а глаза…. - Натани Ин. Ты слышишь меня? Голос такой же сухой, как трава, прогорклый, как увядающая полынь. Едва слышный, но уверенный. Голос просьбы. Тихим и отчетливым шелестом. В ответ молчание. Двинулся дальше, без цели, не отзываясь. - Натани Ин! Стал уверенным. Требовательным. Но все еще такой тихий. Трава зашуршала, заглушая властный и сильный мужской голос. Шаги по траве без цели. Все вперед через курган. До края земли и обратно и так из года в год. - Отзывайся, - процедил Аграф сквозь зубы. Едва слышно. – Я знаю, что ты чувствуешь мой зов. - Темный Отшельник! Отзывайся! Остановился. Ветер в волосах донес знакомый голос. Юноша обернулся, словно бы взывающий стоял у него за спиной. Никого, лишь линия горизонта, где синева неба соединялась с вечной серостью земли. Боль сжала горло, и захотелось плакать. Показалось? - Аграф? - Наконец-то, - облегченно выдохнул последний, понимая, что связь все еще держится и не разорвана. – Слышишь меня, Ин? - Слышу, Аграф! – Он отозвался. Со всей отверженностью и преданностью, на какую был способен. Словно бы никогда не уходил. Словно бы Три Яда никогда не рассеивались. – Вороний Коготь, Аграф! - Ты нужен мне сейчас. Именем императора Люцера призываю тебя вернуться в Империю.

* * *

Будто бы живая рука, пухлая и сильная, с живой плотью белоснежного молочного цвета. Нат медленно наклонил голову, скользнув рукой по груди бесчувственного Бушмейстера, который лежал на кровати, и надавил. Хэй Шэ не отреагировал. - Продавливается, словно без кости. - Грудная клетка расплавилась. Господин Тримерос разве не говорил, чем грозит смена ипостаси? – Ин поднял глаза. Бледно-голубые, при жизни они были ярче. Теперь же сливались с молочными белками. – Его тело принимает иную форму. Нечеловеческую. Аграф подошел ближе. - Ключицы почти пропали. - Чародей провел двумя пальцами по тому месту, где должны находиться ямки. – Сместилось сердце. Он стал тоньше, чем был. Организм собирается потреблять ресурсов меньше. Это уже не остановить. - Но ты знал, на что шел. Юноша наклонился. Его пальцы раздвинули губы бессознательного Бушмейстера и проникли под бледные десны. Аграф присел и увидел, что Нат разворачивает начавшиеся прорезаться змеиные клыки. Не такие длинные, как у Тримероса. Едва ли достигли отметки в сантиметр. - Что это? – спросил Натани Ин. - Сначала его организм приспособится. И выработает иммунитет к собственному яду. Затем железы сами начнут выделять яд. Его укус… если будет человеком, спокойно может разорвать жизненную артерию. - И ты это принял к себе в ученики? – Ин перевел взгляд на мужчину. Аграф молчал. Бушмейстер, в отличие от Ина, сохранил свое тепло и румянец. Свое дыхание и пульс. Ин же сидел, не шевелясь. Лишь хорошо присмотревшись, можно было увидеть, как редко вздымается его грудь. Натани Ину внешне было всего семнадцать. Однако, он был куда старше. Даже старше самого Аграфа. Ревнивый, подчиняющийся лишь ему одному человеку, так схожий с мертвецом, обладающий своим разумом и характером. Добрый и чуткий к друзьям, безжалостный к врагам, напоминающий большого сторожевого пса, но… Мужчина присел на одно колено и взял в ладони холодную руку Ина. Тот медленно перевел пустой взгляд. - Что такое? - Это, - медленно сказал он, - это я… взял. И слепил сам, будто бы из глины, что не имеет формы. Снова на море. - Тот ли это результат? - Еще неизвестно. Да и не о нем сейчас разговор. Это состояние… смерти и перерождения будет длится долго, а мне нужна помощь. Темные времена могут наступить, а ты знаешь, я делаю темные шаги первым. - Двор меня не примет снова, какое оправдание найдешь? – усмехнулся Ин, слегка расправляя плечи. Юноша поднялся: солнце осветило его белую кожу и нити тонких сиреневых вен. – Неужто Три Яда вернутся? - Когда-то я обещал тебе. И обещание свое сдержу. Найду, что нужно сказать и кому. Среди людей, под моей рукой завелся тот, кто посмел оступиться. Я не терплю подобных ошибок. Но если бы все дело было в ошибке. – Аграф сверкнул глазами. – Этот человек посмел поднять руку на то, что мне дорого. И за это он будет наказан. Пока Бушмейстера нет, кроме тебя мне больше пока некому довериться. Пока он в беспамятстве и перерождении, прошу, последи за ним. Он мне важен не меньше тебя. Помоги ему подняться на ноги после того, как проснется иным. Сам знаешь, что ближе тебя… Шаги прервали его слова. Лорд Асофар, несколько раз ударив под двери и дождавшись позволения, вошел: с прямой спиной и надменным взглядом. Его глаза скользнули по Ину, который сидел на кровати рядом с Бушмейстером. На его неблагородное округлое белое лицо и видные вены. На неопрятную грубую черную одежду, местами уже проеденную молью, а в подоле и вовсе - изорванную в лохмотья. На некрасивые ногти и сгорбленную спину. На длинные не заплетенные немытые черные волосы, напоминающие сухую пожженную траву. Аграф повернулся к ментору. - Позвольте узнать, что человек подобного социального статуса делает в покоях императорского советника в Империи? Вы совсем забыли о приличиях? Вседозволенность застит Вам глаза? - Говорите дело, лорд Асофар. - Почему Вы уходите от ответа? - А почему Вы постоянно лезете в то, что Вас не касается? Раз Вы императорский ментор, то можете себе позволить равняться на чародея? – Аграф вздернул подбородок. - Чародей Вы или простой человек, это неважно. Правилами запрещено приглашать в Благозвучный Дворец посторонних людей, да еще и из низших слоев. Натани Ин резко поднялся. Он, хоть и был выходцем невысоких кровей, не любил, когда о нем отзывались презрительно. Хуже, чем как о собаке. Аграф мягко поднял руку, осаждая юношу. - Прежде всего, - медленно произнес Вороний Коготь. – Мои личные покои это мои личные покои. И в них я имею право приглашать кого угодно. Во-вторых, высокое положение, господин Асофар, не позволяет Вам относиться презрительно к кому бы то ни было. Раз они не вышли ни положением, ни лицом, что они, хуже остальных людей, то Вы так их ненавидите и презираете? Тем более этот человек под моей рукой не первый год и мне больше о нем известно, нежели Вам. Понимаю, воспитание это дело тонкое, и касается оно в Вашем случае разве что тех, кто Вам не уступает. Но будьте добры, тщательно подбирайте слова, обращаясь к моим… людям. И последнее. Скажите мне дело, и мы этот разговор закончим без лишних нервов. Натани Ин смотрел прямо на ментора. В его светлых глазах сквозило нескрываемой злобой. Как Асофар презирал подобных людей, Натани Ин ненавидел подобных заносчивых павлинов, как ментор. Мужчина поводил губами, будто бы размышляя, стоит ли продолжать дискуссию дальше. - Его Величество немедленно требует Вас к себе, - бросил он, а затем, развернувшись на каблуках, покинул покои. Аграф успокаил себя. Ин резко хмыкнул. - Слабохарактерная грязь, способная показывать свою силу лишь тем, кто слаб. - К императору я пойду один. А сейчас, мне нужно, чтобы ты познакомился с одним крайне занятным человеком. Хорошее утро начинается с объятий красивой женщины. Так думал Эммануэль, облачаясь в свое платье, которое умудрился не испортить за прошлую ночь. За столько времени ни для кого не было секретом, что он завоевал сердце практически каждой девушки. Это не было слишком сложно, юноша отличался красотой и изящностью молодой лани. Доступный и недоступный, учтивый, вежливый, чуткий, богатый, с прекрасной родословной, поэт и меланхолик – мечта практически любой благородной девушки. И если до императора было слишком сложно дотянуться в виду его отстраненности, то Эммануэль был словно яркая вишенка на торте. Напоминающий вожделенный объект и так же легко его заменяющий своим великодушием. Служба императору Люцеру была ему по душе – северные женщины были ему в новинку, в то время как нежные нимфы из Лесного Царства наскучивали все, как одна. Однако же, все же было то, что его смущало. Эммануэль, уединившись, решил прочесть историю восхождения династии Аллойзи. То тут, то там, мелькали записи о гаремах фаворитах и наложниц, призванных услаждать покой императора вместо супруги. Они же были обсыпаны золотом: самые разные девушки из разных каст, жившие при правителе и пользующиеся его авторитетом и покровительством. Поговаривали, что даже храмы благословляли императора на подобные сексуальные деяния, и это не считалось зазорным. Но на престол всегда восходили законнорожденные первенцы. Люцер не был исключением. Несомненно, он был законным наследником трона. Подвергнуть сомнению его права на престол было сродни очень глупому самоубийству. Но нынешний правитель, всего лишь двадцати трех лет, обязанный быть с юным и пылким нравом, несомненно, должен был окружить себя всевозможными красавицами, будто цветами. Но дела обстояли страннее. Люцер всегда показывался либо один, либо в присутствии высокого мужчины. Советника. Вороньего Когтя, который всегда появлялся с лицом холодным, стеклянным и, казалось со стороны, вообще не мог иметь чувств. Какие уж тут фавориты и домыслы… И сколько бы красавиц не вставало на его пути, а они, конечно же, не могли не попытать счастья, рядом с ним все равно никого не было. Даже близко. Поэт, склонив голову, какое-то время раздумывал над этим и наслаждался отражением своего прекрасного лица: ровного, без единого шрама, лишнего контура и, боже упаси, клейма. Лицо человека благородного и возвышенного. А затем, глубоко вздохнув, улыбнулся своему отражению. Была пора спускаться на завтрак. Расправив длинные рукава платья, он покинул чужие покои, тихо претворяя за собой дверь, и уже собирался спуститься в трапезную, но развернувшись, Эммануэль издал тихий судорожный вздох сильного испуга. Императорский советник, опустив подбородок, стоял прямо за его спиной. Бесшумная черная неосязаемая тень. По левую руку от него оказался юноша, которого Эммануэль прежде не видел. Его взгляд скользнул по белому пудренному лицу, по простой черно-синей одежде грубой вязки, по телу, такому далекому от тонкого изящного тела, пышущего здоровьем бодрого человека. Странный спутник императорского советника смотрел так же, как и его хозяин: немигающим, стеклянным и бездонным взглядом. - Д-доброе утро, - слегка заикнувшись, произнес Эммануэль, мягко кланяясь. – М-милорд Аграф, Вы… часом, не заблудились? Трапезная находится двумя этажами ниже… Тонкие губы советника изогнулись в снисходительной улыбке. Так вынужденно улыбаются над крайней глупостью маленького ребенка, что для улыбающегося ничего не значит. Юноша, что стоял рядом, и его лицо не выражало никаких эмоций, словно он был куклой. Даже щеки его не заливал румянец. Либо же пудры было слишком много, что она настолько скрывала истинный цвет его лица. Не заплетенный мальчик семнадцати лет: растрепанный, без украшений, в неопрятной одежде и давно стоптанных не начищенных сапогах. Распространяющий тонкий аромат сладкого тлена и горькой полыни, неизвестный был похож на бродяжку в лохмотьях, который лишь по ошибке оказался здесь. Эммануэль поднял глаза и столкнулся с взглядом советника. Глаза у него меняли цвет. Серо-зеленый оттенок морских волн пробежал по радужке. - Я именно там, где хотел быть, господин Эммануэль. - С-скажите, милорд, этот мальчик, он… - Эммануэль криво усмехнулся, возвращая себе напыщенность и самообладание, - он Ваш лакей или тот, кто лично чистит Вашу обувь? Или, быть может, он кормит Ваших птиц? Или… каких других зверушек? Аграф опустил веки, все так же снисходительно усмехаясь краем губ. Он сделал несколько шагов назад, а мальчик в свою очередь встал на его место, и Эммануэлю удалось рассмотреть его лучше. Лицо юное, без единой морщины, не испорченное тяготами жизни. Украшенное таким неимоверным количеством белой пудры, что она ссыпалась с него при каждом движении. Возможно, она должна была что-то скрыть. На шее темно синие отчетливые полосы вен: будто умелым художником нарисованы на белой коже. Однако на поэта юноша смотрел прямо, будучи с ним одного роста. Его губы, практически не видные из-за пудры, приоткрылись. - Позвольте дать Вам дружеский совет, милорд, - тихо произнес Ин, едва шевеля ртом. – Возвращайтесь туда, откуда Вас прислали. Чем быстрее вы покинете империю, тем с большей вероятностью, сохраните жизнь себе и тем, кто Вас отправил сюда. - Не понимаю, о чем ты, мальчик. – Эммануэль манерно надул губки. – Меня прислали на службу, и я не имею права самовольно уехать… - Вы понимаете. – Натани Ин сверкнул глазами. – Все понимаете.