Советник Пурпурного Императора

- Он не может вести себя так дерзко, Ваше Величество. У него доступ абсолютно ко всем ресурсам. Он забрался даже к неприкосновенным храмам. К могильщикам, неизвестно, что он делает за Вашей спиной! Что, если он и есть тот, кто строит этот самый заговор, о котором так твердит?! Просто отводит от себя подозрения. - Я не хочу слушать эту ересь, - раздраженно сказал Люцер, сидевший перед камином. Близилась ночь. Он, только что исполнив супружеский долг и распрощавшись с Княгиней Крови, позволил ей уйти в свою опочивальню. Мужчина, одетый лишь в однослойное тонкое ханьфу с широкими рукавами, благоухающий страстью и сандаловым деревом, велел ментору пригласить Аграфа в императорские покои. Тот же, вместо того, чтобы послушаться и исполнить приказ, начал читать проповеди. Взволнованный Асофар медленно подошел к Пурпурному Императору. - Господин, прошу, прислушайтесь! Неужели он окончательно затуманил Ваш разум своими колдовскими речами? - Прекрати. - Разве Вы не видите? Этот человек зол и порочен. Подле него мелкие сошки в лохмотьях. И черт бы с ними, я бы закрыл глаза на их происхождение, но он, второе лицо в империи, даже не трудится придать им многозначный вид! Облагородить! Вы видели этого семнадцатилетнего юношу подле него?! Белый, словно снег, а на лице его вообще ничего не отражается, словно бы он околдован настолько, что не может самостоятельно мыслить и чувствовать! Почему я склоняюсь к тому, что с ним это сделал Ваш дорогой Аграф? Чувствует мое сердце, что Вы превратитесь в такую же бездушную и безвольную марионетку! Стоит лишь потерять бдительность! - Что на тебя нашло? – Люцер повысил голос. - Почему ты вдруг решил заговорить об этом? - Потому что я беспокоюсь за Ваше благополучие! – горячо воскликнул Асофар. – Как же Вы этого не понимаете! Я беспокоюсь! Как отец беспокоится за свое дитя! Послушайте…. До последнего, мой повелитель, - дрогнувшим голосом, сказал он, - до последнего я надеялся на то, что слухи вокруг Вас… всего лишь слухи. Что они не подтверждены ничем и никем. Считал, это лишь злые языки, что порочат вашу нравственность. Что Вы, благочестивый император, всего лишь предмет зависти людей недалеких и порочных. Но после, когда я увидел… - Что ты увидел? – процедил Люцер. Асофар судорожно выдохнул. - Увидел его в Вашей кровати, и Вас, нагого, не мог поверить, что все это правда! – Ментор понизил голос. - И вот сейчас Вы, не испытывая ни капли стеснения, меня же просите привести его к Вам! Ваше ложе еще не остыло после княгини, а Вы… - Я здесь император. Я здесь правитель, кто смеет указывать мне на мою нравственность? Что я с ним делаю, где делаю и как, на моем ложе, на его, остывшем или горячем, касается только меня. – Люцер сказал резко, будто кнутом ударил. Он понимал, что медленно гнев начинает в нем закипать. - Ты можешь давать мне советы и наставления насчет того, как и кем править, но не давай советы о том, как и кого нужно любить! – Неужели Вы совсем потеряли рассудок…. – обреченно прошептал Асофар, опускаясь на колени. Его ладони накрыли руку Люцера по-отечески заботливо. - Что Вы разделили на двоих один персик, как про Вас говорят за спиной…. - А может быть не в нем дело? Может быть, это не он порочен, а я? Не приходило ли тебе в голову, что это он потакает моим сиюминутным желаниям, а не наоборот? Что это он готов броситься за мной и в огонь и в воду. Ты не думал об этом?! - Так или иначе, повелитель, но это не любовь. Не чистая искренняя любовь, а грязная похоть и страсть! Страсть, которая совсем закрыла Ваши глаза! И Вы, господин, совсем потеряли ясность! Этот колдун завладел не только Вашим разумом, но и телом, неужели Ваши родители… - Асофар, хватит! – прикрикнул Люцер. Резким движением он вырвал руку из ладоней ментора. – Ты переходишь опасную черту! Довольно об этом! - Простите за дерзость, но данную черту Аграф Вороний Коготь уже давно перешел. Он извратил тело и душу, а я всего лишь хочу Вас предостеречь. Наставить на путь истинной любви! Настоящей! Показать, что его любовь и забота – липкая паутина! Ложь и разврат! Однажды запутавшись, рискуете никогда не выбраться! - Путь истинной любви? Да что ты знаешь об этом?! – Люцер вскочил с кресла. Подол его одежд взметнулся от резкого движения. – Что тебе, старику, может быть известно?! Обо мне, о нем, о том, что я чувствую?! Друг мой, кажется единственный, кто из нас запутался в паутине, это ты! - Милорд, успокойтесь! Я не хотел оскорбить Вас, лишь предостеречь, - Асофар опустил голову, дабы усмирить гнев правителя. – Ваши чувства никто не в силах запретить, но понимаете ли Вы, что допущенная ошибка… - Прошу прощения. Я слышал, как прозвучало мое имя. Вороний Коготь остановился на пороге, манерно стягивая с рук темные тонкие перчатки. Он был один. Ментор резко встал с колен и повернулся к нему. Гневное слово тут же было готово сорваться с его уст, но советник перебил его, так и не позволив начать. - Догадываюсь, зачем Вы пришли, лорд Асофар. Полагаю, речь идет обо мне и моем влиянии. Раз так, прошу, продолжайте при мне. Я издали услышал голоса, понял, что это Вы так распалялись. Но, как Вы любите, манеры не позволили мне стоять под дверью и подслушивать разговор. Прошу. Люцер холодно усмехнулся. Взмахнув длинным и широким рукавом, Аграф завел руку за спину и медленно прошел в императорские покои. Слуги немедленно закрыли широкие двери. - Скажи ему все, что сказал мне. Приказ неожиданной оплеухой обжег ментора и тот встал, как вкопанный, понимая, что у него подрагивают кончики пальцев. Сколь бы сильно был неприятен ему Аграф, его он боялся не меньше, чем императорского гнева. Асофар, сглотнув, повернулся к мужчинам, понимая, что теперь он просто обязан говорить. - Лишь поделился своими подозрениями. Насчет милорда Вороньего Когтя. Только и всего. - Подозрения? В чем же Вы меня подозреваете? – Учтивый и дружелюбный голос Аграфа заставил его скрипнуть сжатыми зубами. - В разврате. Похоти и грязи. Эти слова вырвались из него невольно. Но отступать уже было некуда. Так или иначе, одурманенный им же Люцер, скажет правду, так что лгать и увиливать все же не было смысла. Асофар сделал уверенный шаг вперед. - Вы зашли далеко в Ваших экспериментах. Полагаю, что императорский лекарь узнал об этом, и Вы устранили его, как свидетеля. Меня же пытаетесь запугать, понимая, что так просто, как с лекарем сделать это не удастся. Господин Люцер несорванный цветок, а вы оскверняете его своим пороком. Мешаете его жизни, вторгаетесь между ним и княгиней. Вы один несете ответственность за распространяющиеся грязные слухи, а знаете, к чему это может привести? - Полагаю, к еще большему количеству слухов. – Аграф был непоколебимо спокоен. Он почувствовал, как незаметно, за его спиной, Люцер коснулся пальцами его руки. Чародей слегка приподнял уголки губ. Асофар, решив, что Аграф улыбается над его доводами, пришел в ярость. - И Вы находите это забавным?! - Забавным я нахожу то, что Вы так сильно печетесь о непорочности императора, совершенно ничего не зная. Понимаю, что не поверите мне ни сейчас, ни когда-либо еще, - голос Аграфа сквозил искренностью и дружелюбием, – но скажу, что я – последний человек, который нанесет хоть какой-то вред господину. Вы попусту возводите на меня напраслину. Не надо. - Поверю лишь тогда, когда Вы уберетесь из империи и будете на безопасном расстоянии. Аграф вздохнул. - Понимаю. Но этого не произойдет. Смысла я не вижу в дальнейшем разговоре. Люцер позвал за мной. Я пришел сам, избавив Вас от хлопот. Оставьте нас. Сложно было описать какофонию чувств на лице ментора. Стыд, злость, смущение и непонимание - все смешалось в его обреченном взгляде. Он бросил короткий взгляд на разобранную и теплую постель, где еще совсем недавно нежилась госпожа Лайра, а затем, резко взмахнув рукавом, ровным и пружинистым шагом покинул императорские покои. Как только двери спальни закрылись за ментором, Люцер развернул советника к себе, обвивая его шею руками и прижимаясь к его губам своими.

* * *

Спустя лишь месяц народ начал высказывать свое негодование. Их недовольство в разы возросло, когда к ним присоединились и храмовники: оскорбленные, униженные и обделенные. Подумать только, как они могли допустить подобное. Особо яростные мужчины и женщины, воодушевленные жрецами, поднимали беспорядки. Сжигались дома, обращались в бегство невинные семьи, с одной лишь целью - обратить внимание императора на претензии простого народа. Люцер медленно откинулся в широкое кресло. Его взор устремился к небольшим вспыхивающим огонькам. Всякий раз, когда зажигалась новая, едва заметная точка, в небо взметались тонкие искры, сопровождаемые коротким взрывом. Едва заметно, ветер доносил запах гари и дешевого некачественного пороха. В столице жгли костры в знак протеста. В городах поменьше – сжигали дома. В отдаленных глубинках происходили массовые беспорядки. Вороний Коготь накинул халат на нагое тело и отошел к столику. Спустя долгие изматывающие дни, заваленные горой собственных дел, два любовника, наконец-то смогли уединиться. Император был мрачен. - Что я не делаю не так, Аграф? – спросил он, когда новый грохот раздался гораздо ближе, чем остальные. Огонь разошелся, маленькая точка стала больше. Донеслись страшные крики. - Я веду свою империю вперед, к свету, а она всеми силами сопротивляется, желая остаться во тьме. Аграф помолчал, смакуя вино. После любовных ласк императора его всегда одолевала жажда. Тем более, что Люцер не закончил. Он лишь дал ему короткую передышку. - Нельзя заставить жить народ по-другому в мгновение ока. Твои методы радикальны. Решения ты принимаешь верные и быстрые. Народ едва смирился с тем, что ныне женщин нельзя жестоко карать, а теперь ты запрещаешь жрецам распускать руки и карать грешников огнем и мечом. На что должен смотреть народ, привыкший к кровавым ритуалам и мясному пиру, всякий раз, когда задержан преступник? Люцер фыркнул. - Храмовники и послушники потеряли грань дозволенного еще десятки лет назад. Неужели я один увидел недопустимость? Неужели только я ужаснулся тому, что они делают? Была бы моя воля, я бы казнил всех, кто стоит за страшными деяниями. Аграф запахнулся и подошел к окну. Взамен угасающим точкам вспыхивали все новые. - Народ взбунтуется еще больше, если ты сделаешь это. Начнется крестьянский бунт, как бы до свержения власти не дошло. Ты поступил правильно, но опрометчиво. Стоило выйти к народу и воззвать к гласу разума. - Они бы не послушали. Ты понимаешь это не хуже меня. Один удар плетью говорит яснее, чем тысячи просьб и взываний, - резко сказал Люцер. – Чем плох был мой указ? Аграф не ответил. Жрецы и впрямь зазнались. В давние времена они сидели в храмах, проповедовали свои трактаты, никому не вредящие, довольствовались людскими подношениями в виде простой, скромной пищи, изредка какими-то полудрагоценными подношениями в знак уважения. Близкие к императору и лордам не позволяли себе даже на мгновение отказаться от принятых постулатов. Они все так же ходили в своих робах, были вежливы, спокойны и рассудительны. Да и лишний раз не смели просить или отказывать, уверенные в том, что на все воля Всевышнего. Теперь же, чувствуя свою связь с Богом, храмовники возгордились. Верховные жрецы, испокон веков призванные прощать грешников, будто сорвались с цепи и озверели. Теперь же они, с пеной у рта, рьяно доказывали, что всякое зло, что несут еретики, должно быть вырвано с корнем. А методы борьбы со злом они избрали самые изощренные. Недоказанные воры, насильники и мародеры, которые терпеливо дожидались справедливого суда, часто были на глазах народа замучены до смерти. Лорды и князья провинций, в которых происходили бесчинства, не рвались наводить порядки. Жрецы, размахивая мятыми свитками, во все горло заявляли, что позабытые методы наказания будут возвращены по справедливости для простого народа. Людей сжигали заживо, четвертовали, подвешивали. Несердобольные жрецы рассудили просто – здоровых телом бугаев – на мясо детям сиротам. И избавление страны от нечестивцев и прямая выгода. Настоятели, сначала ужаснувшиеся подобным деяниям, вскоре, впрочем, сошлись во мнении, что детям необязательно знать, чьим именно мясом их кормят. Главное, свежее и настоящее. Все же, что поставляют им в приюты, пойдет на иную пользу. Совсем уж малоимущим. Это на словах. На деле же, все овощи, хлеба и мясо, ящиками привозимые по велению императора, настоятели забирали себе. Сначала все это делалось в тайне, а затем, с поддержки народа, которым лишь хлеба и зрелищ подавай, жрецы стали говорить об этом, не стесняясь и не страшась наказания. В конце концов, слухи дошли и до императорского дворца. Совет был возмущен, однако, активных действий никто не посмел высказать. И тогда Люцер впал в ярость. Он взял с собой Аграфа, Асофара и нескольких крепких конных всадников. Императорские приказы были короткими – храмовников, что вздумали быть судьями, на виселицу. Настоятелей, что кормили детей человечиной – на виселицу. Монахов, жестоко истязавших прихожан за их грехи – на виселицу. За две недели народ не расходился от главной площади. Многие кричали о нечестных наказаниях, кричали женщины, теряющие кормильцев, плакали дети, теряющие отцов. Перед жрецами Люцер в довольно резкой форме поспешил напомнить им, что именно всегда было столпом их всеобщей веры. Большинство, слишком уж привыкшие к кровопролитию, оказались не согласны. Стоило Императору вернуться в столицу, начались протесты. Люди начали безуметь. Требовали вернуть казнь преступников до суда, утверждали, что необходимо вернуть право бить своих жен в назидание, требовали вернуть детские браки, дабы поколение не могло распутствовать. Кричали о том, что император, связавшийся с Темными Силами, запятнал свою душу и теперь отчаянно нуждается в очищающем потоке пламени. Жрецы не отставали, убеждая народ в том, что де, Бог не дает Люцеру детей в наказание за то, что тот пошел по Неправедному Пути. Жестоко карались все, без разбору. Мужчины, женщины, старые и молодые, ратующие против императора и даже молчащие. Назревал полномасштабный бунт… - Завтра, - сказал Люцер, - ты отправишься в провинцию Хай Пинь. Возьмешь с собой столько людей, сколько посчитаешь нужным. Или вовсе не возьмешь, на твое усмотрение. Напомни народу и монахам Хай Пиня, кто такой Пурпурный Император. Напомни, кто именно защищает их от посягательств извне и дарует жизнь без войны, болезней и голода. А так же сообщи, что уставами друида было ясно сказано, что Всевышний не терпел неоправданного зла, жертвоприношений и самосуда. Все мы это всегда знали, никаких трактатов никогда не требовалось. Человеческие подношения не менее омерзительные, чем кровавые. Дети, поданные как подарок, берутся под опеку императора. Если они будут в плачевном состоянии – выведи их на главную площадь и покажи людям, что монахи делали с этими… дарами. - Если не послушают? Не начнут бояться? – Вороний Коготь вышел на балкончик. Прохладный летний ветер ласково поцеловал его раскрытые ключицы и охладил ободок кольца на бархотке. Император надменно приподнял подбородок. - Не послушают – пусти кровь. Не начнут бояться, сравняй храм с землей. Только мирных не трогай. Они как стадо, заплутавшее без пастуха, на них не лежит вина за чужие бесчинства. Так уничтожь нерадивых пастухов, чтобы все овцы были целы.