Советник Пурпурного Императора

Лесной правитель прикрыл накрашенные веки, когда все взгляды выжидающе обратились к нему. - Для императора таких обширных земель Люцер то чуток, то абсолютно беспечен. И это не мешает народу на него жаловаться. Некоторым слоям, особенно бедным, не хватает денег на минимальные условия для жизни. Некоторые люди голодают. Прошлая зима сильно ударила по ним. Уходит колоссальное количество денег для содержания императорской знати. У Люцера и Лайры две разных свиты. Она, как княгиня, меняет девушек своего окружения быстро. Быстро меняются и ее предпочтения в одежде. Люцер, что странно, от супруги не отстает. В его свите мелькают то одни личности, то другие. Он является везде и всюду изысканным элегантным и безупречным, тратя на свой туалет около трех, а то и четырех часов. Император не жалеет денег на себя. Не так давно он приобрел нефритовую заколку – на эту заколку в течение года можно прокормить пятерых людей. - Сумасшедший! - Безответственный! - Транжира! Можно ли вообще подобных людей допускать к правлению? - Если столько тратит он сам, сколько тратит вообще весь его двор, который на него же и равняется?! - Беззаботный мальчишка, что еще могу сказать. Родители его, будь они живы, явно не позволили ему подобных трат. Гремит на весь мир, очень нескромно заявляя о себе. Самолюбивый гордец. – Король Эльрих хмыкнул. - У него пиры, ужины, он проводит время в залах и почти всегда на виду. Крепко и тесно общается с двором, практически никому не отказывает в своем внимании. Так или это? - Именно. Подобраться к нему оказалось проще, чем мы думали. Он беззаботен и беспечен, почти ничего не замечает, – продолжил Лесной правитель. - Скоро весна станет теплой. Эммануэль говорит, любимый пруд уже оттаивает, а потому император скоро будет покидать дворец. - Ради пруда? - К середине весны и целое лето, император практически не находится во дворце: в нем становится для него душно. Он сам так выражается. Его любимым местом в жару оказывается пруд, там он любит медитировать, плавать в каноэ. Поговаривают, будто он даже спит в нем периодически, поскольку просто забывает вернуться обратно в покои. Как ни странно, супругу свою он не берет, предпочитая уединение. Это со слов свиты. Меж господ прошел крайне неодобрительный шепот. - Медитация? – Хвита приподнял тонко очерченные брови. – Разве может такой повеса и гуляка знать, что есть медитация? Точно ли он ей предается, а не рукоблудству, когда остается один? - Кто знает. От моих наложниц отказался. Эммануэль говорит, что Люцер вообще не обделен женским вниманием, каждая вторая желает оказаться в императорской постели. Но сколько бы не было красивых и умных дам, ни одна не сумела его соблазнить. - Похоже его любовь к Лайре и впрямь безгранична. И уважение. Однако, тот факт, что он бездетный все перекрывает. Был бы он умен, его бастарды заняли бы уже провинции. Тогда он укрепил бы свои связи и позиции. А так – бездетный одинокий человечек, не более, чем тень на своем троне. - Возможно, у него нет детей от того, что он пустой. Либо же вид женского тела совсем его не привлекает. Ведь, будь он настоящим мужчиной, в первые же полгода своего правления, мы бы узнали и о его браке и о его будущем ребенке. А он отложил свою помолвку до шестнадцати лет. Мыслимо ли это? Была бы его воля, наверное, он бы отложил свадьбу еще года на четыре. - Разбалованный мальчик, что сказать. - Эммануэль подмечает, что подле Люцера чаще всего находятся два человека: ментор и княгиня. Ментор, лорд Асофар, человек уже в возрасте. Осуждает его за его дела, но видно, что беспокоится и любит. Его семья служила династии много поколений, переманить его на свою сторону не получится. Однако он человек старых обычаев и старых ценностей. Люцер его советами и наставлениями часто недоволен, в силу вспыльчивости его характера отношения между ними сложно назвать доверительными. Люцер перечеркивает все, к чему привык этот старик. Помните, он отменил закон о наказании своих женщин? Тогда едва ли не вспыхнул новый бунт. Бедное мужичье, как же их лишить справедливости? - Должен сказать, господа, есть еще одна вещь, которая меня не то, чтобы насторожила, но несколько смутила. – Король Эльрих поднялся из-за стола. – Я так же читал письма, которые отсылал Эммануэль. Как Вы знаете, у каждого правителя подле себя несколько советников. Ибо, правь мы единолично, давно бы сошли с ума, пытаясь за всем уследить. Однако, как говорит Эммануэль, одна фигура выделяется среди всех остальных. - Что значит – выделяется? – Фарион поднял на короля глаза. - Имя этого человека – Аграф Вороний Коготь. Его первый советник, второе лицо в Пурпурной Высоте. Буквально, второй император. Власти у него даже больше, чем у ментора. Ему открыты все двери… Мужчина нашего возраста. - Если он второе лицо, то стоит копать и под него. Кто такой? Почему Вороний Коготь? Откуда он? Впервые слышу о таком человеке. - Может быть, это что-то поэтическое, но Эммануэль описывает его, м-м-м… - Король вытащил и развернул письмо, - вот: «…человек холодный, жуткий, с глазами цвета моря. Поговаривают, будто он топит в нем людей. Пепельное Море названо в его честь. Он ответственен за первый крестьянский Морской Мятеж, когда море окрасилось красным. С ним лично я столкнулся лишь несколько раз короткими мгновениями, но и этого было достаточно, чтобы я насторожился: от него веет могилами и мраком. Каким-то неведомым образом он оказывается в курсе всех последних новостей. Подле него всегда ошиваются мелкие человечки, как ни странно, без знатного происхождения. Какие-то крестьяне, которых он наряжает как благородных людей. Чаще всего они его сопровождают». - Интересно. Он окружает себя нарядными крестьянами? Забавный, - протянул Хвита. – Не красивыми девушками, а крестьянами. Сам он входит в свиту Люцера? Эльрих продолжил читать. - «Он не составляет основную свиту. Близ императора появляется он редко, но метко, словно бы чувствует надвигающуюся угрозу. Об их взаимоотношениях мне мало что известно, однако, судя по всему, император привязан к нему больше, чем к собственной супруге. Аграф появляется внезапно и так же исчезает, оказывается в курсе последних слухов, хотя совсем, кажется, за ними не следит». - Это не он ли не далее как пару недель назад учинил полнейшую разруху в провинции Хай Пинь? - Именно он! Именно! Этот советник чинит произвол едва ли не хуже, чем умерщвленные им же послушники. - Глядя на Люцера, я бы не сказал, что он может быть настолько жестоким. Уничтожены порядка пяти храмов, казнены более десяти человек из знати, в том числе и духовные наставники. Народ из одной крайности переходит в другую, - заметил Мерид. - Люцеру не хватает мудрости идти на уступки простым людям. Вместо того, чтобы предложить компромисс, он уничтожает все, что было веками построено до него. Если бы я не знал его отца и его род в принципе, решил бы, что какой-то варвар сел на трон, - Король Эльрих переплел пальцы рук. – Говорят, он приказал казнить Старейшин. Мудрых императорских наставников, которые служили еще его отцу. А до него и деду. Люцер пользуется своей молодостью, считает ее за силу, и совершенно не уважает ни старость, ни неизбежное течение времени. Если так продолжится, от Пурпурной Высоты будет нечего отрывать. Ее разграбят еще до нашего вмешательства. - Значит, мы удачно послали господина Эммануэля, - хмыкнул Хвита Серебряные Руки. – Он уже выведывает обстановку. - Двор Люцера его не то, чтобы любит, скорее терпит. Поползли слухи, якобы его жена, Княгиня Крови, подверглась отравлению. - Выжила? - Безусловно, – щелкнул языком Владыка Лесного Царства. – Нынче все грешат на молодого лекаря, Оторака Дю Оле. Когда все произошло, он бежал из столицы и теперь императорское правосудие его разыскивает. Между прочим, очень странно разыскивают, за него Люцер не объявил ни возможной награды, ни иного поощрения. Даже не озвучил причину, просто назвал человека предателем просто так. - А как Вы сами думаете, что послужило причиной отравления? – спросил лорд Фарион. - Эммануэль пишет, что среди двора Ее Величества ходят слухи, якобы неудовлетворенная княгиня таки нашла себе того, кто будет греть ее постель. Во дворе Люцера очень хорошо осведомлены, неизвестно, с чьей подачи, что княгиня и император практически не делят ложе вместе. А если и делят, то очень редко. Императорский верховный жрец Ансурэ даже нашел указ делить с супругой ложе каждую ночь при свидетелях, даже зачатие было под присмотром. Ведь неизвестно, что они делают за закрытыми дверьми. Вдруг даже не раздеваются. А так свидетели могут быть уверены в том, что зачатие произошло. Совсем уже обезумели, но подобное, признаться, приходится мне по вкусу. - То есть, Лайра де Вельш нарушила священный закон брака и легла под какого-то лекаря? Не думал, что она будет падать так низко, я считал ее холодной гордячкой, расположение которой необходимо добиваться годами, - снова хмыкнул Хвита. – Выходит, это он отравил ее, чтобы она не рассказала правду? И бежал, чтобы император не казнил его? - Похоже на то, во всяком случае, я не вижу иных причин, зачем травить Ее Величество. Люцер пригласил какую-то пришлую немолодую женщину лекарку из крестьян. Что ни окружение его, то одни крестьяне. Отсутствие самоуважение у этого человека вкупе с его гордостью, меня просто поражает. - И что эта баба? - Вылечила княгиню. Неизвестно как. Говорят, этот его советник, Императорский Палач, скоро возвращается обратно в столицу. Омывший руки в крови, едет домой, дабы снова держать с императором двор в страхе, - ухмыльнулся Эльрих. Его пальцы нервно затарабанили по столешнице. – Подождем еще немного. Соберем больше информации о дворе, народе и его отношениях с солдатами. А нам бы этого лекаря разыскать. Если он был в постели княгини, может рассказать многое, не так ли? - Сейчас это вряд ли возможно. Если кто узнает о том, что мы ищем предателя императора Люцера, поползут липкие вопросы, на которые у нас не найдется ответа. Зачем нам лекарь-предатель? Разумеется, пойдут слух, что это мы наняли его. Не спорю, мы и без того сделали много скрытых дел, однако… - Ни к чему брать на себя чужие грехи, - сказал Мерид, изящным движением откидывая волосы за спину. – Этот лекарь, что бы он ни делал, уже обречен. Отпускал ли Люцер хоть раз своих врагов? Нет. Если узнает, он не отпустит и нас, это верно, а значит, надо выжидать, выжидать долго и уверенно, пока не поймем, что наступил тот самый момент. Вслепую нападать бессмысленно. Тем Эммануэль и хорош, что может посеять смуту изнутри. Его красота очаровывает, девушки уже без ума от него, отдаются все, как одна, внушить им нужную мысль не составит труда. А все вы знаете, как умеют девушки разносить сплетни. Мужчины понимающе закивали. - Дадим Эммануэлю чуть больше времени, его талант раскрывается постепенно. Вскоре император почувствует, как двор настроится против него. Когда народ начнет говорить о свержении, когда двор не выкажет ему даже малой толики прошлого уважения, он будет обречен, и тогда мы нанесем решающий удар. Внезапный, а оттого застигающий врасплох. В этот момент у него не останется шансов на то, чтобы сопротивляться. Все повернется против него. Даже если с ним кто и останется, так это может быть кучка каких-то слепышей, что они смогут сделать? Против наших объединенных сил поможет лишь хорошая, очень хорошая сплоченная армия, которая верит своему императору и в его могущество. Достаточно развеять эту веру и больше у нас не будет преграды.

* * *

Аграф действительно отсутствовал порядка двух месяцев. Акаэм продолжала передавать Натани Ину последние новости. Император Люцер, истосковавшийся по своему советнику, сделался совсем нервным, каждый совет превращался едва ли не в скандал, никто не мог высказать нужных слов Его Величеству, чтобы не вызвать новую волну негодования. Фридерак Циммерман, быстро смекнула, что к чему, и упросила оставшуюся часть совета дождаться возвращения Вороньего Когтя, а в его отсутствие заняться обычной праздной жизнью. Вернувшийся Аграф первым делом принял ванну и переоделся, принимая с дороги более благородный вид. Он проведал Бушмейстера, который к тому времени уже успел перешагнуть самую страшную черту своего перерождения, и теперь постепенно под присмотром Ната медленно восстанавливался. С каждым днем его сознание становилось яснее, несмотря на то, что он ничего не ел, а всего лишь просил воды. Получая должный уход во время этого необычного и крайне болезненного процесса, Бушмейстер приходил в себя шаг за шагом. Юноша поднимался и совершал простые движения, быстро привыкая к иному телу. Ходил, изучал свои мышцы, а в зеркале отмечал изменившийся взгляд, ставший из робкого, резким и прямым. Как заметил Аграф, с Натом Хэй Шэ сошелся как нельзя лучше: тот располагал своей внешностью, тихим голосом, лаконичными и мягкими ответами на любые вопросы. А так же умением быть искренним и по-настоящему заботиться о ближнем человеке. Натани Ин, несмотря на свою отчужденность от этого мира, стал во многом ему другом за прошедшее время, и этому Аграф был невероятно рад: два его верных клинка, как он называл их про себя, сошлись вместе словно влитые. Осмотрев трупы людей, посмевших напасть на бессознательного Бушмейстера, Аграф пришел к выводу, что это не подкупные бродяги. Они шли, прекрасно зная, кого убивают и с какой целью. Равно как и их хозяин, оставшийся невидимой и нераспознанной тенью. Провинция Хай Пинь едва стояла на ногах после визита Императорского Палача, ее улицы омылись кровью. Всякому было известно, что после сожжения нескольких храмов, Аграф Вороний Коготь занял дом градоначальника, куда созвал с две сотни никак не связанных между собой людей. Ряды этих людей поредели - вышедших было куда меньше, чем зашедших. Абет же, сумевший неведомым образом сохранить свой пост, был белее мела после событий в собственном доме. Послание Аграфа было коротким и ясным: формально в Хай Пине наместницей стала неизвестная девушка с хопешем на бедре. Абет же, оставленный присматривать за простым людом, никак не пострадал и даже не был хотя бы сколько-нибудь наказан. Следом за Хай Пинем пошли действии еще более кровавые. По приказу Морского Палача были казнены Императорские Старейшины. Жестоко, прилюдно, униженные, оскорбленные, опущенные до самого дна, не имеющие более даже дома и земель – Аграф прошелся по имуществу господ раскаленным мечом. Все, что не представляло ценности, было сожжено. Все, что могло хоть как-то сгодиться, Морской Палач раздал самым нуждающимся людям. И все – с признанием самой широкой огласке – Императорский Советник вершит правосудие. Немолодые, но очень ухоженные богатые почитаемые мужчины оказались в цепях, словно рабы. Перед своим двором, перед Аграфом и народом, они клялись в том, что не затевали ничего дурного, однако, доказательства Вороньего Когтя были неоспоримы. Всех пятерых мужчин заживо сожгли на площади за измену своему императору. Народ, наблюдавший за казнью, разошелся быстро. После демонстрации казни людьми овладел страх. Беспорядки утихли и прекратились. Если кто и призывал чинить произвол, того быстро осаждала испуганная толпа. Народ вспомнил первый бунт, сожженные корабли и багровое море, все еще пахнущее пеплом…. Первое послание Аграфа неизвестным заговорщикам было отправлено. Свои действия он не только не скрывал, но и максимально предавал огласке. Императорское правосудие жестоко карает виноватых. Ручной Ворон Его Величества не щадит ни своих людей, ни чужих. Вороний Коготь терпеливо ожидал внезапного исчезновения Эммануэля. Под любым, даже надуманным предлогом. Поэт, который обязан был узнать все самым первым, как думал Аграф, должен сорваться с места и уехать прочь, едва только узнав о творящихся в Пурпурной Высоте делах. Однако поэт будто бы не заметил произошедших событий. Словно такое громкое подавление бунта и ручьи крови, жестоко пущенные Аграфом, вовсе не интересовали его. Он вел себя непринужденно, действительно как поэт, которого мало волнует жизнь обычных грязных крестьян. Как шпион же, он наблюдал бы чутко, и не менее чутко реагировал бы на действия своих противников. И менестрель продолжал появляться подле княгини и ее двора, подле Фридерак Циммерман и подле ментора, все ближе и ближе подбираясь к императору. Никогда не появляющийся один, только со своими сопровождающими, дабы никто не посмел посягнуть на него, Эммануэль дарил людям улыбки, радость и красоту, и совершенно ни у кого не вызывал подозрений. Ни у кого, кроме Вороньего Когтя. Не дожидаясь сбора императорского совета, Аграф поднялся в покои Его Величества. Как и Люцера, тоска съедала его весь этот месяц, а потому он не желал и минуты проводить поодаль. К его неудовольствию, у высоких массивных дверей маячил неприятной фигуркой ментор. Едва увидев поднимающегося советника, лорд Асофар моментально встал у двери, явно не желая никого пропускать. Аграф, понимающий, что ему до дрожи неприятно это столкновение, подошёл ближе. - Позвольте, я войду, - любезно сказал он, протягивая руку к кольцу на двери. Ментор отвёл его ладонь в сторону. - Император омывается. Дождитесь, милорд, пока он закончит, потом можете войти. Я сам жду, у меня к нему важный разговор. - Император просил меня явиться к нему с докладом сразу же после приезда, - все ещё любезно напомнил Вороний Коготь. Раздражение в нем начинало медленно подниматься, отзываясь в висках тупой болью. Ментор поджал губы и упрямо покачал головой. - Причина Вашего визита не имеет никакого значения. К нему нельзя. Если Вы забыли, я напомню, что к императору запрещено заходить во время омовения. Даже княгиня не смеет видеть его во время сего действа. Что говорить о менторе, и тем более о Вас, советнике. - С каких пор это запрещено? - С тех пор, как повелел верховный жрец Ансурэ. К тому же он сам хотел бы поговорить с Вами лично, милорд. Ему есть, что Вам сказать. Вы как раз можете пойти в храм к нему. Пока вы говорите, император освободится, примет меня и тогда уже сможет принять Вас. Думаю, Вы ничего не потеряете, если поспешите к жрецу прямо сейчас. Аграф усмехнулся. Ментор, нервничая и стараясь сохранить в голосе хоть какое-то подобие дружелюбия, нетерпеливо махнул рукавом. - Что Вы стоите? Идите же к жрецу, ну. - О чем мне говорить с Ансурэ? – бархатным голосом спросил Аграф. – Хотя, я догадываюсь. То, что Вы увидели в прошлый раз, не дает Вам спать по ночам, не так ли? Щеки лорда Асофара моментально залило краской, и он заморгал. - О чем Вы утверждаете, гос-сподин Аграф? – заикаясь, спросил он. - Если мне не изменяет память, - Аграф понизил голос до шепота, - Вы, милорд, застали нас с императором в постели. И именно это терзает Вашу душу каждую ночь, я прав? Поэтому Вы обратились к Ансурэ, дабы он поговорил со мной, зная, что Ваши слова не возымеют эффекта? Ментор нервно сглотнул. На поседевших висках у него появилась испарина. Аграф растянул губы в улыбке. - Только не говорите, что во время моего отсутствия, Вы пытались давить на императора. Вы, Ансурэ, княгиня. Почему, позвольте спросить, Вас так интересуют наши с императором отношения? - Потому что они незаконны и оттого отвратительны! – не выдержав, резко сказал Асофар. – Люцер Аллойзи мало того, что император и много выше Вас по социальному статусу, он еще и женатый человек, а Вы нагло лезете к нему под одежду! Меня в отличие от Вас, Аграф, терзают муки совести по ночам. И не люби я императора так сильно, давно бы уже рассказал всем, как Вы склоняете его к близости! - Я склоняю? – Аграф прикрыл губы тыльной стороной ладони. – Господни ментор, Вы не представляете, насколько ошибаетесь. - Зачем же Вы пришли прямо сюда прямо сейчас? Не для того ли, чтобы с дороги, затащить его в кровать? - Я пришел с докладом, всего лишь. Кажется мне, у Вас самого в постели столь сыро и холодно, что Вас пробирает зависть, - Аграф сдержал смех. – Лишенный любви и ласки, хоть какой-то, Вы отчаянно пытаетесь внушить Люцеру и мне, сколь отвратительна физическая близость. И должен признаться, мне Вас жаль. - Пожалейте себя, ведь Всевышний видит все, что Вы делаете, - прошипел Асофар. - Он обрек на вечные страдания тех, кто изменяет законному супругу, и тем самым именно по Вашей вине Люцер не может иметь детей! Вы, Аграф и только Вы виновны в этом! Не моргнув и глазом, Вы совратили его душу и тело, и теперь он навечно будет обречен! А я продал бы душу за то, чтобы вернуть его к свету, из которого Вы его увели. - Кто сказал Вам такую чушь? - Это не чушь, а чистейшая правда! - Сами-то верите в нее? - Можете говорить и утверждать, что угодно, а я верю тому, что видел. Несчастного правителя в ловких цепях искусного колдуна, у которого нет ни совести, ни чести. Думаете, я не знаю, что с ним происходило? Он будто зверь, сорвавшийся с цепи. Зверь без своего хозяина. Ведь ясно каждому, что он подчинен Вашим чарам и не может сопротивляться! Возможно, он уже попытался сбросить наваждение, и именно поэтому Вы уехали, дабы причинить ему невыразимые страдания! Дабы он мучился от необъяснимой боли. - На самом деле эта боль вполне объяснима. Просто Вам проще обвинить во всем мое умение колдовать, нежели взглянуть в глаза истине. - Расскажите же мне, какая у Вас истина? - Вы и сами знаете ее, - спокойно сказал Аграф, а затем, склонив голову в знак уважения, направился по лестнице вниз. Асофар мог пререкаться с ним часами, и стало понятно, что он ляжет костьми, но к императору его не пустит.

* * *

- Так что же делал этот мальчик? Поднимал трупы? – Бушмейстер с трудом сел на кровати. Глаза у него стали тусклыми, будто кто-то разбавил цвета белилами. - Эта практика слишком серьезная. Ею и на третий год обучения особо не овладеешь, разве что энергетику почувствовать, - сказал Нокэюр. – Дай угадаю, он использовал метод насилия? Аграф кивнул. Бушмейстер опустил голову и прижался губами к чашке, заботливо подставленную Натани Ином. - Что за метод насилия? Ничего не понимаю. Вы никогда не рассказывали мне ни о чем подобном, - сипло сказал Хэй Шэ, едва только закончил пить. Аграф, устроившийся в своем излюбленном кресле, брезгливо скривил губы. - Я говорил тебе, что любая магия создается из энергии в нашем теле. И чужом теле. Магия Крови, магия Смерти, я еще рассказывал, как Магия Крови может медленно перейти грань и стать некромантией. - Я помню. Вы сказали, по сути, некромантия – есть наполнение сосуда своей энергией для подчинения своим приказам. - Да, все верно. Но есть в этом некоторые нюансы и не все их знают. А те, кто знают, их старательно обходят или вовсе не трогают. Нокэтюр взглянул в непонимающее лицо Бушмейстера и сказал: - Некромантия связана с трупами, это все знают. Чтобы овладеть ею в совершенстве или хотя бы начать постепенно овладевать, приходится делать такую грязную и мерзкую кладбищенскую работу как эксгумация тела. Но опять же, одно дело, достать труп из могилы и проводить над ним магические ритуалы. Другое – это знать, с каким именно телом можно работать. - Не все ли равно, если тело уже мертво? - В том-то и дело, что не все равно, - поспешил заверить Ай Кань. – Знаешь, почему самым совершенным созданием в мире является только что умерший человек? Потому что при отсутствии боли, мыслей и чувств, его тело, пусть и мертвое, все еще сохраняет жизненность внутренних каналов. Все еще хранит в себе энергию. Свою собственную, жизненную силу. На тонком, почти ментальном уровне ее можно почувствовать. Я не дошел до такого совершенства. И никто из живущих магов еще не дошел до такого, чтобы проникнуть в чужие каналы и поднять прямо только что умершего. Бушмейстер покивал, позволяя говорить дальше. - Какое-то время энергия сохраняется в теле, даже если умер мозг, и остановилось сердце. Все зависит, - Нокэтюр похлопал себя по груди, - от духовной силы человека. Если он духовно слабый, то его энергия после смерти рассеется быстро. Если сильный, то внутренние каналы будут держать его энергию в себе более продолжительное время. То есть сосуд не пустеет. И в него нельзя влить что-то постороннее, если он сам не пустой. - Это понятно. - Поэтому на практике выбирать необходимо самые пустые, давно уже разложившиеся тела. Лучше всего цельный скелет и только, без плоти. А этот мальчик, насколько я понял, выкапывал только-только захороненные тела. А после применял метод насильственной некромантии. - Так в чем же заключается этот насильственный метод? – спросил Нат. - В том, чтобы не оставить сосуду возможность сохранять внутри себя энергию. - То есть, разбить его? - Да. – Глаза Ай Каня сверкнули – Метод этот даже для некромантов отвратительный. Чтобы освободить каналы человека, освобождают его от внутренней составляющей, пока действительно неестественным путем не останется лишь стержень. - Иными словами, - сказал Аграф, - мальчик и его наставник выкапывали недавно умерших и сдирали с них абсолютно всю плоть, включая внутренние органы, и сжигали их. После этой процедуры скелет становится пустым и вполне может впитывать в себя чужие потоки. Хэй Шэ невольно скривился от омерзения. Даже Натани Ин не сумел сдержать позывов тошноты. - Что ты сделал с ними? - У подобных людей нет уважения к усопшим. Посему я высосал энергию их обоих до капли. - То есть, они больше… - Я убил их, - Аграф повел бровью. – Не прозаично, не милосердно, магическим образом, называй, как хочешь, но я высосал их энергию вместе с кровью и убил. И приказал жечь, а не хоронить. И впредь всем наказал не облизываться на насильственные методы, если вдруг у кого-то хватит сил. Теперь, оставьте нас. Я хочу поговорить с Бушмейстером наедине. Натани Ин и Нокэтюр будто бы испарились – так быстро они ушли. Бушмейстер прикрыл глаза. - Как ты себя чувствуешь? - Трудно сказать. Не хорошо, но и не плохо. Наставник, те люди, что приходили убить меня… - Я их не знаю, - спокойно сказал Аграф. От этого осознания по коже пробежали мурашки. – Они не из столицы. И даже не из провинции. Может быть, они вообще не из наших краев. Либо же из наших, но таких глухих мест, в которых даже я не бывал. Очевидно, что их подкупили. Тот, кто сделал это, перестраховался, либо же, они перестраховались сами. Зная не только, кто я такой, но и меня, они прекрасно могли понимать, что если попадутся живыми, то расскажут все под пытками. Поэтому лишили себя жизни. Бушмейстер потер висок. - Наставник, я не могу сосредоточиться на мыслях. Меня терзает змеиное начало… Я смотрю на людей в человеческом облике и чувствую, что хочу кусать. Кусать всех людей, которых вижу. Мне трудно справиться с этим наваждением. - Ты отсутствовал слишком долго… Пора обратно возвращаться в общество, которому ты теперь принадлежишь. Поднимайся и приходи в себя. – Аграф встал и свел руки за спиной. – У меня для тебя есть на сегодня задание. Юноша с трудом встал на ноги и подошел к зеркалу. Подрагивающими руками он взял пудреницу. - Какое задание? - Эммануэль. Сегодня ночью ты должен будешь проследить за ним. И доложить мне все, что о нем узнаешь. Некому было присматривать за ним в мое отсутствие, а Ай Кань слишком плох в этом искусстве.

* * *

- Должен сказать, что действия провинциальных жрецов меня, скорее изумили, а не шокировали. Подавлять их неуемную жестокость и амбиции стало делом грязным и неблагородным, - сухо сказал Аграф, - так что не стоит думать, будто я герой. Я лишь выполнял предписанное мне, господа. Асофар взглянул на него с крайним неодобрением и будто бы невзначай придвинулся к императору ближе. Люцер улыбнулся. - И все же бунт подавлен. Сорняк был вырван там же, где и пророс. Мы не позволили ему пустить свои корни дальше и глубже. Этим мы обязаны тебе. Не думаю, что нашел бы кого-то, кто справился бы лучше с такими минимальными потерями. - А ведь господин Аграф даже не брал с собой никого из солдат! Даже маленького отряда, он отправился один, - сказала Фридерак Циммерман, улыбаясь советнику. Аграф мягко взглянул на нее. - Ничего удивительного, чародей превосходит по силам и десяток солдат, почему Вы поражаетесь его умениям? – капризно сказал ментор. – Потому-то Вас и послали, милорд, чтобы невинных людей не травмировать и не калечить. Зачем терять хороших людей, если можно обойтись малой кровью в таком случае? - Асофар! – резко сказал Люцер. - А я соглашусь с лордом Асофаром. Я бы очень неохотно выделил своих людей для подобного. - Спешу напомнить, - холодно сказала Акаэм, занявшая официальное место лекаря при дворе, - выделять людей или нет, это был бы Ваш долг. Как смеете Вы не подчиняться приказам? И почему свободолюбивые чародеи выполняют свою работу добросовестнее, чем Вы, благородные господа? Омыть руки в крови Вам не по нраву, но гиенить за спиной Вы обязаны? - Виновники и зачинщики наказаны, простой люд освобожден от лживых речей и теперь восстановился относительный мир. Союзники Его Величества восхищаются незамедлительной реакцией на столь незначительную угрозу, - произнес генерал полицмейстер, пропустивший мимо ушей слова ведьмы. Наряду с канцлером казначейства он самым первым выступил против того, чтобы добавлять в совет неизвестную женщину. - Незначительную угрозу? – резко произнесла Акаэм и сверкнула глазами. Аграф нехорошо сощурился. - Сир Кер, умирали невинные люди, сжигались десятки домов. Ярость вспыхивала что спичка, и была направлена столбом огня против всякого, кто оказывался на пути. Не судите о том, с чем не сталкивались сами. Либо в следующий раз омывать руки кровью и усмирять бунтовщиков пойдете Вы, и тогда не отделаетесь, как сказал лорд Асофар, малой кровью. - Довольно! – резко сказал Люцер и поднялся. Совет замолчал. – Я не потерплю неповиновения! Если кто-то ставит под сомнения действия Аграфа, он ставит под сомнение мои приказы! Сир Кер, Ваша работа патрулировать столицу, теперь за свои слова отряды твоих солдат отправятся дальше, а ты, командир, – вместе с ними. - Ваше Вел… - Это не обсуждается. Имеет ли право мой совет вместо помощи в правлении мне высказывать подобные речи?! Фридерак Циммерман неловко улыбнулась. Когда Люцер опустился, она подала голос. - Господа, как деятель культуры нашей Пурпурной Империи и по совместительству малый историк, я не упускаю ни одной ситуации. Любое народное волнение обязано быть записанным в нашу историю, неважно, какая причина была этому. И эта ситуация не является исключением! И как лучше познакомить людей с историческими тонкостями, как ни через театр? Живой, кукольный или музыкальный! К тому же мы позволим нашим поэтам, и Эммануэлю, который до того дарил нам лишь мелкие радости, по-настоящему раскрыть себя. Бунт подавлен, наступило время выдохнуть легко и свободно, неужели я одна считаю так? Кровь, что была пущена, уже впиталась в землю, и нет теперь смысла рассуждать, кто пустил ее и почему! Ваше Величество, я считаю, что данный случай стоит того, чтобы увековечить его в нашей памяти через игру! Рассказать людям о произошедшем, раскрыть правду и затронуть глубины их душ! - Я согласен, - кивнул Люцер. Мужчины также его поддержали. – Это хорошее предложение. Уверен, реализация подобного действа будет восхитительной. - Ох, не сомневайтесь, Ваше Величество, под моим руководством, все пойдет исключительно правильно. Вы не посмеете усомниться, - улыбнулась девушка, опускаясь на свое место и расправляя складки платья. Акаэм встала. - Заболеваний при дворе и вне двора нет, - сухо и кратко сказала она. – Случайные недуги, людская небрежность, ничего из того, чем я могла бы вызвать интерес Вашего Величества. Ни чумы, ни проказы, ни лепры, ни оспы. По приказам господина Вороньего Когтя хорошо следят за чистотой улиц, поэтому зараза не множится сама и не ползет с кладбища или болот. Все хорошо. Император опустил подбородок. - Я благодарен за отчет, господа, Если это все, совет объявляю закрытым. Вы можете быть свободны. А, лорд Аграф, - сухим и будничным голосом произнес Люцер. - Останьтесь, я хотел бы обсудить с Вами кое-что важное. Это касается господина Хэй Шэ, насколько я понял, Вы ведь его протектор? - Да, все верно, - сказал Аграф. Ментор приоткрыл губы. - Могу я, как Ваш наставник, присутствовать при этом разговоре? – мягко спросил он. - Нет, Вы не имеете отношения к Бушмейстеру. Можете быть свободны, ментор, - отозвался Люцер. Поняв, что на милость ему не рассчитывать, мужчина покинул зал. Стражники закрыли за ним дверь. Прошло несколько мучительных мгновений, прежде чем император и советник бросились в объятья друг друга и их губы сошлись в поцелуе. Аграф, резко взмахнув рукавом, незамедлительно наложил барьер на Зал Совета, пока Люцер, поддаваясь страстному порыву, срывал застежки с его одежд. Аграф откинулся спиной на стол и резким движением сбросил с себя верхнее одеяние. - Они что-то говорили, пока меня не было? Что я околдовал тебя, совратил твою душу? - Я хочу от них избавиться, Аграф... – прошептал мужчина, нависая сверху и упираясь руками в столешницу. Его губы коснулись светлых волос. - От ментора, который теперь следит за каждым моим шагом, от Лайры, от Ансурэ, и всей этой своры, которая не даёт мне спокойно предаваться желанному… Я как птица в клетке, вынужденная петь по щелчку, и лишь ты один ничего от меня не требуешь... - Легче, Люц, - Вороний Коготь прошелся руками по собственной груди, пробуждая воображение мужчины над собой. – Одичал совсем… - Пусть я одичал. Но чья вина в том, что лишь тебе удалось подчинить меня…. Мне все постыло, и я хочу разогнать всех этих людей. Помоги мне, Аграф. Лучше тебя это никому не сделать! Пусть я буду похотливым животным, моя похоть ответна и предназначена тому, кого я люблю всем сердцем, - отозвался приглушенно император. Аграф уперся каблуками в край стола и закинул руку за голову, будто лежал в удобной постели. - Я хочу выйти на пруд. Составь мне компанию сегодня. - Объяви всем, что княгиня наконец-то зачала. Твои старания принесли плоды. И тогда на время ментор, жрец, Лайра… и весь твой двор забудут о слухах, что ходят вокруг нас. Все… все это забудется, как страшный сон… - Молчи, Аграф! - Ваше Величество! - Нервный стук Асофара прервал голос Аграфа. - Вы ещё там? Ваше Величество! - Замолчи сейчас же! Аграф сощурил морские глаза. Император остановился и вскинул голову, глядя на крепко запертую дверь. - Загладивший грехи... Император Люцер заслужил милость Всевышнего... – Аграф приподнялся на локте и рукой повернул к себе лицо любовника. – Наконец-то Всевышний подарил тебе ребенка, наследника, сына, и какая теперь разница, будешь ли ты делить постель со своей женой. - Господин, ответьте, пожалуйста, там ли Вы? Верховный жрец Ансурэ и я хотели бы поговорить с Вами, - терпеливо сказал Асофар из-за двери. По телу императора прошла неприятная дрожь. Он вновь выдохнул. Аграф медленно закинул узкую лодыжку в сапоге на императорское плечо. - Не останавливайся, Люцер, возьми меня, - прошептал чародей и придвинулся навстречу, - Асофар все равно ничего не слышит...