Советник Пурпурного Императора

- Знаете, Вы походите на собачку. Есть такие маленькие собачки, с коротенькими лапками, и они вечно бегают за своим хозяином. С поводком или без, только за хозяином. Такие мелкие, несамостоятельные бесполезные комочки. Эммануэль посмеялся, раскрывая свой веер. - Правда, эти собачки более привлекательны на вид, нежели Вы, но… кхм… у каждого из нас есть изъяны, не так ли? Бушмейстер лениво взглянул на поэта. - Да, - ответил он спокойно и холодно. – У кого-то некрасивое лицо. А у кого-то изуродованная душа. Неизвестно еще, что хуже. - Конечно, лицо! – воскликнул поэт, даже удивившись столь холодному ответу. В прошлый раз Бушмейстер едва ли не в слезах убежал от его нападок, а теперь продолжал стоять с гордой и прямой спиной. - При знакомстве человек видит первым лицо, а не душу. И лишь Вашему лицу решать, как будут к Вам относиться – хорошо или плохо. Люди с ужасными лицами: с изъянами, дефектами, родимыми пятнами, или еще хуже, клеймом от тавра, вообще не должны приближаться к утонченным господам. Они будто бы оскверняют их своим уродством. А что до души… Душа незыблема, ее и глазами то не увидеть толком. Разглядывать ее нужно годами, не у всех людей на это есть силы, время и желание. Поэтому, будем честны с Вами, господин Хэй Шэ, на Вашу душу, какой бы красивой, богатой и открытой она ни была, никто не будет смотреть, если Вы обладаете таким заметным уродством! Девушки не сдержались от насмешливых улыбок. Со стороны казалось, что они просто улыбаются, но там за веером, эти улыбки были острее, чем бритва. Бушмейстер не улыбался в ответ. Он посмотрел на наставника. Аграф уже зажег благовония, вознес молитву, и отошел совсем далеко, подальше от остальных людей. Проследив его взгляд, Эммануэль хмыкнул и нагло встал перед юношей, загораживая ему обзор. В утреннем солнечном блеске его рыжие волосы выделялись, будто бы пылая настоящим огнем. Он намеревался продолжать свой длинный и хвастливый монолог. Аграф устало потер висок. Все службы в храмах, молитвы рядом с императором, сжигание тонких свечей и благовоний, непременное стояние и подношение Всевышнему, невероятно сильно утомляло. Вороний Коготь лениво смотрел на Ансурэ. Жрец стоял на ступень выше остальных людей. Он склонился над небольшим томом с заветами и читал его искренне и с блеском в глазах. Призывал к очищению разума, сердца, души и тела, изгонял порочные мысли, благословлял, наставлял, как подобает верховному настоятелю храма. На его голове аккуратно покоилась высокая тиара, напоминающая жесткие деревянные рога. Простая серо-зеленая роба, как принадлежность земле, и голубой длинный халат, как причастность к небу, делали Ансурэ по-своему величественным. Нокэтюр Ай Кань, увлекший Бушмейстера и Натани Ина, держал в руках двадцать палочек для благовоний и увлеченно рассказывал о значении каждой из них. Девушки, увлеченные Эммануэлем, возжигали свечи тонкой лучиной, хихикали и теребили веера. Отпустив людей самим вознести Всевышнему Создателю подношения, жрец подошел к Аграфу, улыбнулся и мягко поманил его. Вороний Коготь, облаченный, как подобает его титулу, подошел к нему и отвесил поясной поклон в знак уважения. - Милорд Аграф, уделите мне время? - Почту за честь. Предписания заставляли Аграфа говорить подобные банальные слова: «почту за честь», «буду рад», «это высшее удовольствие», хотя все эти фразы были насквозь пропитаны ложью. Ансурэ вывел его из храма. Они шли в молчании, пока жрец не остановился возле куста с чайными розами. Заинтересованный Аграф провел пальцами по нежным лепесткам. Взгляд Ансурэ стал внимательным и прохладным. - Это правда, что Вы стерли половину храмов Всевышнего в Хай Пине? - Не знаю. Я не считал их. Ансурэ приоткрыл губы. - Ваши действия становятся все более разнузданными. Я понимаю, что Вы уехали, следуя приказу Пурпурного Императора, но Вы не смеете творить произвол за его спиной. - Это не произвол. Он сам мне приказал. - Приказал стереть все храмы? Теперь Вы прикрываетесь его именем? Аграф сощурил глаза. - Теперь? Значит, раньше я прикрывался другим именем? Ансурэ поджал губы. Его осадили, но он быстро пришел в себя. - Знаете, ментор Асофар мне поведал одну удивительную историю… Аграф холодно улыбнулся. Его глаза сверкнули ледяным блеском. На какое-то мгновение в его глазах Ансурэ увидел бушующее море… - Есть лишь одна история, господин Ансурэ. О том, как молодой монах был соблазнен верховным жрецом. Вы наверняка слышали о ней. О том, какие ночи они проводили вместе, ох, эта книга не так давно под запретом, мне даже помнится, - Аграф скрестил руки на груди, - что Вы сами ее и запретили. Небольшой сборник коротких легенд, выдумок и даже с иллюстрациями…. И называлась она, кажется, «Перекрывается сладость вишни алой степной горечью полыни». Лицо Ансурэ стало белым. Аграф, оглаживая лепестки чайной розы, продолжал улыбаться. - Мне рассказывали те, кто читал. Настоятель и юноша проводили каждую ночь в постели, едва двери храма запирались после службы. Этот юноша с губами цвета вишни, молодой, очаровательный, потому и был назван вишней в этой истории. Изумительное описание. Тогда, почему же жрец олицетворяет собой горечь полыни? Это ли не трагедия? Как могла сладость любви стать внезапно горечью? - Прекратите затуманивать мой разум своими лживыми речами, - процедил верховный жрец. - Я поддерживаю Вашу тему, только и всего. Юноша с губами цвета вишни был наивен. И его наивность вышла ему боком, как только жрец насладился его телом, то явил свою истинную сущность. «Наслаждение плоти, бедный мальчик, величайший порок из всех и за то, что ты не устоял, да еще и возлежал со служителем самого Создателя, гореть тебе в пламени гнева Всевышнего, пока не выдохнется весь твой вишневый вкус…». Ансурэ поджал белые губы. - Прекратите немедленно! - Настоятель неразборчиво побросал в костер ветви и дрова, и так оказалось, что он бросил туда вырванную с корнем полынь. Случайно. Горький запах полыни перекрыл запах сожженного тела несчастного мальчика. Так вкус вишни полынь и перебила. Так эта красивая история и кончается… - Это не то, о чем я хотел говорить! - Именно об этом Вы и хотели поговорить, - Вороний Коготь поднял на него холодный взгляд – Вы решили залезть в мою постель, а я залез в Вашу. Неприятно, не правда ли? Так может, Вы остановитесь сейчас, и никто из нас боле не будет лезть в постель друг к другу? - Я никогда не спал ни с мальчиками, ни с девочками! – Жрец поднял голову. – Мое служение стоит выше мимолетного наслаждения, предписания запрещают мне… - Они так же запрещали это предыдущему служителю. Это не помешало ему скрывать ото всех свою связь с тем мальчишкой. Не сможете скрыть и Вы, как бы ни старались сейчас переубедить меня. Неразумно действовать против императора за его спиной, и так же не разумно действовать с императором против верных ему людей. Я знаю, что Вы и ментор пытались давить на Его Величество. Настраивали его против меня. Предлагали меня сослать, и чем дальше, тем лучше, в какой-нибудь… поселок, где я смогу дожить свою жизнь. Собачью крестьянскую жизнь, как ментор любит выражаться. Скажите мне, - голос Аграфа стал едким, - сколькими пощечинами Пурпурный Император Вас наградил, прежде чем Вы заткнулись? Ансурэ молчал. Его взгляд перебегал с советника на розы, на вымощенную тропинку, затем снова на советника. Наконец, запинаясь, он ответил: - Эт-та л-любовь юноши и монаха была, по крайней мере, искренней, чистой и светлой! Никто из них не был женат и не имел детей, никто не изменял законному супругу, а сожжение… было лишь из чистого побуждения избавить юношу от клейма позора. Лишь такие, как Вы, извращают все, к чему прикасаются! Отвратительное чудовище, заставившее императора делить ложе против его воли, и все ради власти и положения, о каких светлых чувствах вообще может идти речь?! Ваши слова насквозь пропитаны ложью и ядом, дабы смутить сердце, а император, невинное дитя, так легко поддается чарам, потому что он… Аграф резко перебил его: - У Вас есть наследники, Верховный жрец? Ансурэ замолчал. - Я храню обет… - Ах да, обет…. Тогда, преемник, который примет бразды управления Храмом Всевышнего в свои руки после Вашей кончины? Есть такой человек? Ансурэ сглотнул. Он почувствовал, что по телу пробежал холодный пот. - Вы… мне угрожаете? Аграф шагнул вперед. Жрецу пришлось отступить. Он невольно вытянул вперед ладонь, но оттолкнуть Аграфа у него не хватило смелости, и ладонь застыла в воздухе. - Именно так, это угроза, Верховный жрец. Люди в браке, зачавшие дитя, могут предаваться любви с кем угодно, прочтите трактаты, которые Вы сами когда-то повелели сжечь. Если Вы станете неугодны нашему императору, я быстро решу эту проблему и поставлю Вам на замену того, кто будет угоден. - Вы!.. Аграф понизил голос до шепота. - Подумайте над этими словами. Один только лишний слух о Пурпурном императоре…. И в столице храмы будут разрушены так же легко, как и в Хай Пине, господин Ансурэ… - Аграф улыбнулся холодной и острой улыбкой. – А у этих роз очень чуткий хозяин. Они вышли на редкость красивыми и благоуханными. Аграф свел руки и поклонился жрецу, после чего, развернулся и ушел обратно в храм к остальным.

* * *

Толпа придворных разразилась поздравлениями и аплодисментами. Их оглушительный гул заполнил весь просторный зал. Музыканты, спохватившись, вновь принялись за инструменты. Аграф, незаметно усмехнувшись, откинулся на высокий стул и вновь пригубил белое вино. Мужчина, по обыкновению сидящий по правую руку правителя, скользнул взглядом по присутствующим. Большинство придворных дам пытались приблизиться к княгине, дабы поздравить лично. Император держал ее за руку и по-своему светился от счастья. Лорд Асофар, не удостаивая Вороньего Когтя даже мимолетным взглядом, хлопал громче всех. Дамы радовались, как за женщину могла радоваться только женщина. Мужчины вздыхали с хорошо скрываемым облегчением: наконец-то этот день настал. Вчера днем Асофар так и не отошел от зала совета, и пробыл под дверьми не меньше часа. Затем отчего-то вызвался сопровождать Пурпурного Императора и Вороньего Когтя к Благоуханному Пруду. Император не пустил ментора с собой и в мягкой форме попросил остаться снаружи. И пусть в благоуханном пруду их никто не видел, Люцер и Аграф не предавались ничему запретному. Люцер задремал в теплых объятьях советника, и проспал до самого вечера. А на следующий день, после утренних дневных молитв и срочных дел, уже ближе к сияющему закату, Люцер собрал весь двор на великолепный ужин и там же сделал объявление - княгиня носит дитя. Всевышний одарил их пару долгожданным ребенком. Лорд Асофар, до того буравящий взглядом и советника и Натани Ина, наконец-то не обращал на них внимания. Должно быть, решил, что эта новость отрежет Аграфа от Люцера. Теперь тот будет уделять больше времени жене, и магу не удастся встрять между ними, нарушая своим присутствием крепкий брачный союз. Увы, дитя не могло заставить двух людей полюбить друг друга. И сердце Люцера по-прежнему принадлежало Аграфу. Гости рассыпались в поздравлениях. Последней подошла Фридерак Циммерман. Пожалуй, единственная из женщин, которая в свое время не пыталась утащить Люцера в постель. Побеседовав с княгиней, она присела на освободившееся место и что-то сказала императору, увлекая его в разговор. Что-то предложила: за гулом толпы Аграф не расслышал ее слов. Натани Ин, сидевший подле, выглядел гораздо лучше, чем при своем первом появлении рядом с придворными. Плотная ткань, расписанная золотыми орхидеями, обтягивала его тонкую талию и шею, скрывая нити слишком отчетливых вен. Белое лицо вновь было скрыто пудрой, а губы и глаза - нежно голубой краской, лишь подчеркивающее его принадлежность к небу, а не земле. В отличие от большинства гостей праздника, рукава у Ина плотно обхватывали его тонкое белое запястье и не свисали. Сидя с ровной спиной и практически не шевелясь, он так же наблюдал за гостями, как ему и было велено. Незаметно, он следил за порядком, в любой момент по щелчку пальцев господина готовый сорваться, будто цепной пес. Его привлекло движение справа и стеклянные зрачки слегка двинулись. К Бушмейстеру, который радовался так же, как и все остальные, снова незаметно подошел уже нетрезвый Эммануэль. Отсутствие Бушмейстера сказалось бы на общем фоне, поползли бы неприятные разговоры и совсем ненужные слухи. Достаточно того, что юноша с неприятным взглядом и клеймом на лице отсутствовал почти столько же, сколько и его наставник. Это могло навести на определенные мысли. Потому, вопреки сомнениям и совету Акаэм, Аграф приказал ученику выйти в свет. Он начал ползать лишь пару дней назад после пробуждения, а сейчас выглядел белее, чем обычно. Змеей ползал лениво, неохотно, часто останавливаясь. А ему, как говорил Тримерос, необходимо было начать двигаться, чтобы придти в норму. А потому с этого самого утра юноша сидел перед зеркалом и разминал свои затекшие конечности. Под чутким руководством Натани Ина приводил себя в порядок, и теперь его болезненный белый с серым цвет лица скрывали несколько слоев изумительно тонкого макияжа, напротив, подчеркивающую его живость, и даже слегка сглаживая рваное клеймо. Несмотря на внешне здоровый вид, Темный Змей так ничего и не съел – от запаха человеческий пищи к узкому горлу подступала дурнота. Его змеиной части не терпелось вонзить зубы в живую плоть маленького зверька и терпеливо ждать, пока яд закончит за него дело, чтобы после насладиться вкусом еще теплой жертвы. Его появление в зале вызвало легкий, почти незаметный ажиотаж, тогда как в храме он был практически незаметен для большей части двора. Быстрые взгляды, короткие переговоры, медленные слухи, смешные догадки. Бушмейстер не обращал на них внимания, как и двор, слишком увлеченный изумительной новостью императора. Эммануэль, выпивший слишком много, поддерживаемый стайкой девчушек, не упустил своей возможности приблизиться к такой интересной и по своему загадочной фигуре. - Наконец-то Вы посетили не только храм, но и пир своим присутствием, молодой господин Шэ, - истекая притворством, произнес поэт. Рядом с ним стоял молодой скрипач по имени Бартэль. Не отрываясь, музыкант глядел то на поэта, то на его собеседника. Бушмейстер поморщился. Отчетливый запах алкоголя неприятно защипал чувствительные ноздри. Кожа Эммануэля выделялась среди остальных. - Не расскажите, отчего же я не видел Вас целый месяц? Мы даже, признаться, успели соскучиться. Я забыл об этом спросить сегодня утром. - Лечился от редкого недуга. Спасибо придворному лекарю, что смогла поставить меня на ноги. - И что же это за недуг такой? - Вряд ли Вам известны даже его симптомы. Насколько я знаю, поэты мало связаны с медициной. Даже ее малой частью, - вежливо и мягко ответил Бушмейстер. Ему не терпелось выйти из кольца людей, плотно сжавшихся вокруг него. Его длинные изогнутые клыки невольно скользнули по языку. - А вдруг я подхвачу тот же недуг? Болезнь ведь не выбирает, кого сваливать, господин Шэ. Если Вы мне опишите недуг, я смогу, в будущем, рассказать об этом своему лекарю. Мне интересны все аспекты Северной жизни. Как историку, разумеется, не иначе, мое дело писать правду, разве тот, кто переболел чем-то незнакомым, не скажет мне истину? Бушмейстер не ответил. Ему нечего было сказать в ответ, кроме лжи, и потому он решил тактично промолчать. Его скучающий взгляд лениво скользнул по заклепкам на одежде Бартеля. Эммануэль, не дождавшись ответа, снова подал голос. - Скажите, господин Хэй Шэ, а кем была Ваша мать? - Почему Вы спрашиваете? - Интересуюсь своим собеседником. Не ошибусь, если скажу, что эта дама чересчур сильно увлекалась змеями? – с насмешкой спросил поэт и слегка пригубил вино, будто набираясь смелости. – Иначе никак не нахожу причины, по которой можно было назвать своего ребенка названием крайне неприятного гада. Аграф сузил глаза. Прошло почти два месяца с того момента, как Бушмейстер упал в бессознательное состояние. Он не поднимался, не ел и не пил, пока его тело претерпевало изменения. Ни Эммануэль, ни девицы, ни музыканты, даже участники совета - никто не знал, что перед ними уже другой юноша. Не тот робкий, замкнутый молодой человек со странным именем, без рода, появившийся неизвестно, как и непонятно, с чьей подачи. Оставалось загадкой, чем сейчас могла закончиться эта неаккуратная провокация. Сейчас уже гибкий, сильный, выносливый Бушмейстер, приобретший иной агрессивный характер был под стать своей иной ипостаси. Как и любая змея, он мог повести себя совершенно непредсказуемо. Особенно сейчас, когда едва закончился его путь перерождения. С изменившимися манерами и реакцией, с чем-то посторонним в резких чертах клейменного лица. Однако, для людей, далеким от подобных практик, это было незаметно. Потому охмелевший Эммануэль и подошел к нему так смело. Будь он трезвее, ни за что не стал бы поступать настолько опрометчиво. Люцер беседовал с Фридерак Циммерманн. Она рассказывала ему об особенностях и тонкостях своей постановки. Деятельница убеждала императора, что взять Эммануэля на главную роль – роль императора, из-за его изумительной внешности станет самым лучшим решением. Остальные смогут подстроиться, да и двор желает увидеть поэта во всей его красе. Люцер же в свою очередь с улыбкой на устах пытался не только понять ее слова, но и опровергнуть некоторые неудачные моменты. Увлеченные беседой, как и многие люди в зале, они и не заметили, как происходил неприятный разговор между этим самым поэтом и основоположником рода Темных Змеев. Только не Аграф. Каждое слово поэта Вороний Коготь слышал так, словно бы стоял рядом. Ин сидел, сложив руки на коленях под столом, и являл собой каменную статую. Его глаза, неотрывно смотрели на Бушмейстера. Девушки, окружавшие поэта, захихикали, прикрываясь расписанными веерами. - Я бы хотел взглянуть на Вашу мать. Когда Вы были малы, она случаем, не пеленала вас в змеиную кожу? Почему Вас не назвали, допустим,… Аспидом или Питоном? – продолжал самодовольно Эммануэль, протягивая руку с бокалом, чтобы ему налили еще. Слуга исполнил его волю и поспешно отошел. – Аспид, если не ошибаюсь, тоже ядовитая тварь! Почему именно Бушмейстер? Слово…м-м-м, - поэт пощелкал пальцами, - очень неприятное. Не звучащее. Вы так не считаете? Натани Ин слегка моргнул. - Оно даже ни с чем толком не рифмуется, поэтому о таком змее и поэму не сложишь! – рассмеялся поэт, оглядываясь на хихикающих девушек, которые согласно кивали в такт его словам. Бартэль одарил Бушмейстера презрительной и ядовитой улыбкой. – Насколько я знаю, эта змея еще и такая скрытная. Вы ведь не просто так сюда попали, правда? Бушмейстер, не отводя внимательного взгляда, свел руки за спиной. - Это имя мне дал милорд Аграф, - учтиво сказал он. Коротко и лаконично, пропустив замечания надменного поэта мимо ушей. Но он все запомнил. Об этом говорил его недобрый взгляд. Девушки вновь захихикали, обмахиваясь веерами. Они были не менее пьяны, чем сам поэт. - Неужто императорский советник как-то взял себе в ложе распутную девку, которая дала ему такого клейменного сына? Поэтому Вы всюду таскаетесь, как собачонка, за своим «отцом»? Он отказался от Вас, а затем совесть взыграла, и принял обратно, окружив почестями? Это стало недопустимым оскорблением. Вороний Коготь, сжав зубы, приподнялся из-за стола, намереваясь встрять в разговор в своей обычной убийственной и изысканной манере. Запихнуть в рот Эммануэля его же слова так, чтобы он подавился ими. Так, чтобы никто даже не заметил неладного. Но тут мужчина ощутил холодное и властное прикосновение к руке. Натани Ин опустил подбородок, более не совершая абсолютно никаких движений. Его ладонь сжимала запястье Аграфа, и ее холод проникал даже через шелковую ткань широкого рукава. - Не вмешивайся. Эммануэль же, кичащийся своей родословной, непременно пытался спровоцировать Бушмейстера на скандал. Сейчас, в окружении красивых барышень и юноши, чувствуя численное превосходство, он преградил змею путь, чтобы насмехаться над ним. Все эти выпады в его сторону были не новы. Бушмейстер до перерождения молчал терпеливо, не в силах ответить, не находя слов. Оставался оскорбленным и растоптанным. Его снедала обида и гнев изнутри, и он копил их, ненавидя надменного и горделивого поэта все больше и больше. Сейчас же, став больше, чем человеком, на каждую колкость поэта у молодого юноши нашлось бы более резкое слово, в котором даже самый глупый человек увидел бы угрозу. Однако Эммануэль был горд и пьян, а потому даже не обращал внимания на интонацию…. Сейчас его вел алкоголь, признание и положение в императорском дворце. Возможно, хотел казаться на его фоне более воспитанным. Возможно, хотел показать, что людям без именитых предков, да и вообще, людям пришлым, в высоких кругах не место. Пользуясь тем, что человек перед ним был робок, поэт решил просто охаметь, понимая, что девушки, которых он очаровал, никогда не встанут на защиту юноши с уродливым лицом и неправильными, разными глазами. Деревенскую беспородную псину, как он выражался за спиной у Хэй Шэ. Чаще всего Аграф не желал заступаться за ученика, позволяя ему самому решить свои проблемы с данным человеком, неважно, как и чем это могло кончиться. Но сейчас Эммануэль невольно перешел черту и задел не только Бушместера, но и его, Вороньего Когтя. Хэй Шэ надменно вздернул подбородок. Подобный жест был от него редким, а потому Аграф опустился обратно, внимательно наблюдая за каждым движением. Разные глаза его ученика все так же сияли недобрым светом, не суля ничего хорошего, но и Эммануэль, и девушки рядом слишком захмелели, потому ничего не заметили. Бушмейстер улыбнулся. Аграф ощутил, что сердце его начинает биться чаще из-за тревоги. Тонкий, почти бесцветный и безгубый рот изогнулся в улыбке, которая из дружелюбной превратилась в ядовитую. Любой человек, увидевший подобный жест, немедленно бы осекся, понимая, что оппонент перед ним являет собой настоящую несгибаемую сталь. В глазах Бартэля мелькнул почти незаметный животный ужас. Он единственный из всех собравшихся увидел этот блеск. Увидел нечто звериное и хищное в этом юноше с багровыми глазами. Аграф судорожно выдохнул. За все время, ничто не могло вызвать у него судорожной внутренней дрожи. А причиной была улыбка. Такую улыбку он видел лишь у одного человека. У Ина, который мирно сидел по правую руку. Эммануэль отступил на шаг. Бушмейстер повел себя не так, как он ожидал, и это обескуражило. Змей, протянув руку, взял бокал у ошарашенного поэта и мягко отпил. Девушки перестали хихикать, пораженные подобным наглым и практически не приемлемым поведением. Бартэль заморгал, пытаясь прогнать из мыслей то, что на мгновение мелькнуло в молодом юноше. Бушмейстер, бывший робким и молчаливым слишком долгое время, сносящий тихие оскорбления за своей спиной, внезапно горделиво расправил свои тонкие плечи, сохраняя на лице все ту же ядовитую и острую улыбку. - Берегитесь своих слов и догадок, господин фон Регард, - мягко и все так же ядовито произнес юноша. – Бушмейстер - змея агрессивная. Атакует быстро, без предупреждения и на поражение. А вОроны, как Вы знаете, поглощают все то, что остается в чистом поле после битв. Строить догадки никто не может запретить. Однако, ни догадки, ни подозрения, ни внутренний голос, - юноша вернул бокал в онемевшие руки поэта, - не скажут Вам, когда именно эта змея нанесет свой удар. Бушмейстер, сделав крайне вежливый поклон, манерно расправил широкие рукава длинного одеяния, неласково оттеснил Бартэля в сторону и двинулся к своему столу, показывая всем своим видом, что разговор на том окончен. Эммануэль не нашел в себе сил ни на ответ, ни на то, чтобы даже проводить его взглядом. Он пошатнулся. Аграф ощутил, как на сердце становится отчего-то безмятежно и спокойно. Поэт поморгал, словно бы стараясь понять все то, что сказал ему Бушмейстер, а затем, не задумываясь, отпил из того же бокала, что и змей…. - Это ты научил его так улыбаться? – спросил Аграф тихо у Натани Ина, глядя на то, как вместе с вином, поэт, не о чем ни подозревая, поглощает и змеиный яд. Юноша медленно опустил подбородок. - Да.

* * *

Бушмейстер скользил всем телом по узкому каменному коридору и старался держаться в тени. Запах вел его безошибочно. Новый раздвоенный язык собирал мельчайшие частицы воздуха с земли и сырых пыльных стен и точно указывал направление. Запах духов не мог сбить его, Темный Змей отбрасывал его за ненужностью. Яркий свет так же не ослеплял, узкие вертикальные зрачки наблюдали внимательно за каждым движением. Вибрация по полу и приглушённые звуки поцелуев подсказали, что Эммануэль выбрал этот узкий коридор, как укромное местечко. Бушмейстер приподнял голову, осматриваясь, затем выплюнул язык снова, проверяя направление воздуха. Из широкого зала шли боковые коридоры. В один из них не падал свет и именно из него доносились человеческие шорохи. Бушмейстер скользнул в тень ближе к узкому, и положил голову на пол, чтобы лучше чувствовать движения. Ему стало интересно, кого Эммануэль увел на этот раз, а так же, какие цели он преследует. Пир давно закончился. Аграф, захмелев, но не потеряв рассудительности, велел Бушмейстеру проследить за поэтом, неважно, куда он пойдет, и пробыть подле до самого рассвета. Запомнить каждое слово. Что Бушмейстер, комфортнее чувствуя себя в новой ипостаси, будто бы в улучшенной версии самого себя, сделал безропотно. Он скользил вдоль стены уже битый час, держась на расстоянии, но теперь полумрак дал ему отличную маскировку и возможность подобраться ближе. Тяжёлое и шумное дыхание, глухие и влажные звуки, шорох одежды…. Знакомые человеческие звуки. Бушмейстер вдыхал влажный раскалившийся воздух ноздрями, преодолевая змеиное отвращение. Два молодых человека явно были возбуждены друг другом. Поглощенные страстью они не заметили бы мимо прошедшего прислужника. О змее же, удобно спрятавшейся в тени, они даже не подозревали. Наконец донеслись тихие голоса. - Сегодня мои покои пустуют... Я буду рад, если мы сможем согреть друг друга, - прошептал Эммануэль. Человек, которого он целовал, скользнул по стене, и вибрация от нее пронеслась по всему телу Бушмейстера. Змей недовольно и агрессивно раскрыл пасть, но сумел не издать ни звука. Ему было важно знать, какой именно человек этой ночью будет лежать под поэтом. Как он и ожидал, на сегодняшнюю ночь, спутником Эммануэля оказался молодой скрипач Бартэль Костер. - Я тут случайно узнал, что жрец Сагпат твой дядюшка. - Далекий… Он второй муж сестры моей… третьей тетушки, - прошептал Бартель. – О, Эм… Твой руки. Они такие…. Юноши замолчали. Их голоса снова сменились влажными звуками глубоких поцелуев. Бушмейстер, почти потеряв интерес, скучающе взглянул на дрожащую тень на стене. - Наверное, нам стоит это прекратить прямо сейчас, правда… как сладок плод, к которому протянута моя рука. - Мой дядя дружен с Ансурэ… И он, и верховный жрец простят нам мимолетное прегрешение, хотя я сам и не считаю это грехом. Я не изменяю любимой. - Как и я…. Клянусь, все мысли о женщинах улетели у меня в тот самый миг, когда я увидел… твои глаза, Барт! Бушмейстер выплюнул язык, вновь по привычке проверяя воздух. Со стороны показалось, что его тошнит. - Жрец Ансурэ не зачастил ли крутиться подле Его Величества? Его что-то беспокоит? – прошептал Эммануэль сладким голосом. Зазвенели многочисленные застежки на одежде молодого скрипача. - Говорят, прегрешения Его Величества куда ужаснее, чем могли бы мы совершить, - отозвался Бартэль. – Я однажды подслушал разговор моего дядюшки, когда гостил у него…. И это… не может не шокировать. - Что же он такое сделал, любовь моя? Умным стоит учиться на чужих ошибках, не так ли? - Ансурэ говорил моему дядюшке, что… Его Величество, без стыда и совести изменяет жене. И если б то было ради продолжения рода, с красивыми наложницами, Ах, Эм! Присланными ему в подарок, но угадай, кого он берет в свою постель всякую ночь… - И кого же? – жадно спросил Эммануэль голосом, дрожащим от возможного триумфа. Бартэль, постанывающий от ласк, не услышал алчных ноток в сладком голосе поэта. Бушмейстер преодолел желание вцепиться тому в лодыжку. - А… Аграфа Вороньего Когтя. Его, каждую ночь. Говорят, будто сам Коготь искусно соблазняет императора Люцера, и в его покоях творит ужасные грехи, будто бы сами демоны вселяются в этих двоих. От чар не слышно криков императора, когда он сопротивляется колдуну, пока отдает ему свое тело! Мне ужасно жаль нашего правителя, никто не заслуживает такой участи – быть марионеткой в руках изверга! - Может быть, мы можем как-то помочь ему? - Пойти против Аграфа, значит подписать себе смертный приговор, - пальцы Бартэля коснулись узкого подбородка поэта. – Он угрожал Ансурэ! Сказал, что уничтожит его так же, как уничтожил всех в провинциях! Ты не представляешь, сколь опасен этот человек. Он храмы наши с землей сравнял в Хай Пине, об этом говорят все, и двор и плебс! В провинциях теперь молятся не за благополучие и здоровье, а за то лишь, чтобы Императорский Палач вновь не приехал. Я боюсь его, боюсь колдовства! - Один ты, разумеется, ничего не сделаешь, совсем ничего! Но вместе! Вместе мы сможем преодолеть этот страх! Достаточно только одного слова, чтобы Аграф Вороний Коготь остановился! - А если он узнает? Если поймет… Эммануэль взял лицо скрипача в свои изящные ладони. - Бартэль, послушай меня. Я буду с тобой! Я буду за тебя! Я лягу костьми, лишь бы… у нас получилось сбросить с императора оковы страшного подчинения! Твой дядя же ведь хочет этого? - Он давно хотел. Он разговаривал со Старейшинами, склонял их к сотрудничеству…. И они готовы были, на самом деле, пойти не против императора, а против этого проклятого колдуна. Потому что они уверены, что все эти законы, которые принимал Люцер, ему нашептывал этот чародей. Он медленно и верно сеет смуту в наших рядах, и пока семя его коварства не разрослось, дядя говорил, что нужно избавиться от него сразу! Сжечь и развеять пепел. Жрец Ансурэ поддерживал его в этом стремлении! - Стыд эффективнее страха, когда тебя видят тысячи глаз! Аграф Вороний Коготь утонет в своем стыде, когда мы расскажем всем… абсолютно всем! На глазах у тысячах! И тогда, даже если мы пострадаем, люди будут знать правду! А Аграф не сможет уничтожить всех, чтобы скрыть ее. Мы с тобой не просто люди, Бартэль! Мы будем писать историю! И именно мы вычеркнем из нее Вороньего Когтя!