Советник Пурпурного Императора

- Вы не верите в Создателя? Аграф отпустил слугу. Его покои наполнились мягким ароматом чайной розы. Тонкий белый дым, расплываясь и растворяясь, исходил от тлеющего кончика благовонной палочки. - А ты предпочитаешь слепо поклоняться неизвестному божеству? - Мы не можем знать наверняка. Что если за неверие он обрушит свой гнев? - Гнев за неверие? При этом, не являя своего истинного лика? Настоящая глупость, не иначе. Люди очень любят слепо верить в Создателя, но никто из них не задается вопросом: почему он не исправляет своих собственных ошибок, хах! Я поверю в него. только если встречусь с ним на поле боя. И если этот Создатель заставит меня преклонить колени, разумеется. - А иначе? - А иначе окажется, что люди поклоняются божку, который по силам не может сравниться даже с таким чародеем, как я. А ведь, несмотря на слухи, Бушмейстер, я далеко не так силен, как меня описывают. Положим… Тримерос в мои годы, был куда сильнее. Если бы мы, будучи на равных, в равном возрасте, стали бы упражняться в чародейском искусстве, ты бы сразу понял, что он лучше меня. Сильнее, ловчее, гибче. Как ворон я мудр, хитер, умею многое понимать и приспосабливаться к внезапным переменам в жизни. - Многие говорят, что как ворон, Вы на всех смотрите свысока. - Верно, это так. Я на всех смотрю высокомерно. Я добился положения. А если бы не добился положения, то все равно не раболепствовал бы. Птичьи Гнезда вообще выращивают людей горделивых и сильных. Да и Ворону необходимо на все смотреть свысока. С другой стороны Черная Куфия смотрит исподтишка, терпелив, аккуратен, точен и быстр. Он никогда не делает лишних движений, предпочитая сохранять даже крошечную толику своей энергии и не выпускать ее. Этим змеи и хороши. У них изумительное терпение. Собственно, если бы не его наставления, я бы не научился тому терпению, какое имею сейчас. Бушмейстер жадно спросил: - Вы были импульсивным человеком? Аграф посмеялся. - Ох, дорогой мой, еще каким. Вспыльчивым, агрессивным… В юности я не умел по-другому, и когда двор обращался со мной так же, как с тобой, я… кх… я был очень груб. Очень груб, разнуздан, остер на язык. А потом Тримерос научил меня, что говорить тихо, мало и по существу куда более действеннее, чем выкрикивать угрозы. Бушмейстер медленно приблизился и осторожно спросил: - А Ваш прошлый ученик? Если сравнивать его со мной, кто из нас лучше? Аграф накинул на себя верхнее одеяние и поправил рукава. - Довольно вопросов. Наша карета уже ждет. Хочу взглянуть на триумф двух молодых глупцов, после отчета, что ты мне рассказал тогда.

* * *

Просторный зал переполнился. Лайра в перерывах чем-то увлекала императора, и он, отвлекаясь, поддерживал беседу тихим полушепотом. Аграф, мало заинтересованный в творчестве и больше следящий за состоянием Бушмейстера, сидящего во втором ряду, нервно постукивал пальцами по подлокотнику, терпеливо ожидая окончания оперы. Ментор Асофар и Фридерак Циммерман оживленно обсуждали происходящее на сцене и хлопали громче всех. Бартэль Костер, с веером в руках, расхаживал и произносил пафосные речи, то и дело, отбрасывая назад светлые волосы. Молодого скрипача знали все, посему ничего удивительного не было в том, что он попросил дать ему роль Аграфа Вороньего Когтя в постановке о бесчинствах в Хай Пине. Опера оказалась под вуалью красоты. Ни грубых речей, ни мертвых детей, ни пояснения о бесчеловечности слуг Всевышнего. Лишь Бартэль-Аграф, пафосно болтающий и поющий долгие протяжные слова о том, как прогнили служители Создателя и Последователи Дара, ходил туда и сюда, под взором всего двора. Аграф не стал вдаваться в подробности о том, что он сделал с несколькими чародеями, и Старейшинами. Фридерак Циммерман все знала без мишуры, но не стала показывать грязь расправы на сцене, а потому любопытному и жадному до событий двору предстал лишь поверхностный пересказ без отвратительных углублений реальности. О том, как благородный Пурпурный Император издал указ об отмене права первой ночи и отмене жестоких жертвоприношений. А жрецы, всю жизнь получавшие себе девственниц и творящие самосуд над правыми и виноватыми, объявили его еретиком, отрекшимся от веры. О том, как люди страдали под гнетом, и как явился, будто герой в окружении двух подчиненных, Аграф Вороний Коготь, и как легко он раскрыл вуаль жестокости небесных служителей. Самого Аграфа занимали совсем другие мысли. В ту ночь Бушмейстер так и не смог попасть в закрытые покои, как ни старался. Эммануэль слишком хорошо позаботился о собственной безопасности. О чем он говорил с поэтом во время их страстной ночи, осталось загадкой. Хотя суть молодой маг уловил ясно: поэт и скрипач решили опорочить первого советника на глазах у всего двора. А в театре сидели не меньше трех сотен знатных господ, и каждому из них было, за что не любить и императора, и его советника. - Наконец-то ты вернулся, мой двор так ждал своего защитника! – воскликнул Эммануэль, переодетый императором, и всплеснул руками. Огненно рыжие волосы он спрятал под черным высоким париком. Его рыжие пряди всегда были причудливо завиты в изумительную эльфийскую прическу, так, чтобы кончики волосы едва касались плеч. В то время, как волосы императора были настолько длинными, что доходили до поясницы, несмотря на такую же тугую высокую прическу, заколотую шпилькой. И теперь поэт был несколько скован в действиях из-за длинных волос парика. Основная безликая почти неизвестная двору массовка зарукоплескала вместе с императором. Они медленно взмахнули рукавами и раскрыли более пятидесяти одинаково расписанных вееров, продолжая медленно и плавно двигаться вокруг двух основных фигур. – Выполнен ли в точности мой императорский указ? Наказаны ли смутьяны? Обагрил ли ты меч свой кровью виновных? Фридерак Циммерман непонимающе взглянула на сцену. Она была обескуражена. Сценарист оперы, который вместе с ней писал сценарий, моментально вскочил и замахал на сцену руками. Некоторые из массовки обратили на него внимание и сбились с ритма танца. Затем, спохватившись, продолжили снова. Двор непонимающе зашептался. Из-за слишком активной жестикуляции концертного мастера, они заметили, что что-то не так. Вытащив папку, деятельница просвещения поспешно пролистала ее в самый конец. Затем она медленно подошла к концертному мастеру, и что-то спросила. Аграф обратил свое внимание на сцену, а затем на этих двух людей. Сценарист побледнел лицом. Фридерак Циммерман закрыла папку. Аграф сузил глаза - слишком уж предсказуем нехороший финал. Бартэль и Эммануэль стояли на расстоянии вытянутой руки. Скрипач пафосно склонился, громко отвечая, что все выполнено в лучшем свете и теперь императору ничто не помешает править так долго, как наказал ему Всевышний. - Все внутренние враги Империи наказаны и боле не посмеют беспокоить твой покой, мой Пурпурный Владыка! Порочащие тебя жрецы, храмы, что проливали кровь невинных, утонули по твоему приказу! Твое великолепие непоколебимая строгость – залог к нашему успешному будущему, но главное…. Твоя бескорыстная любовь ко всем нам! - горячо ответил Бартэль, приближаясь к Эммануэлю и обвивая руками его шею. Народ вытянулся, чтобы рассмотреть поближе. А затем произошло то, чего никто не ожидал, кроме Аграфа и Бушмейстера. Последний и вовсе сидел, пряча руки в рукава. - Поцелуй же меня, любовь моя! – воскликнул Бартэль. - И пусть будто весь мир узнает о нашей любви! О твоей любви и отверженности, о том, что ты сделал для этого мира! Концертный мастер сел в кресло, а затем обмяк в нем, словно лишился чувств. Папка выскользнула из рук Фридерак. Рот Княгини Крови искривился в злобном оскале. Эммануэль и Бартэль, крепко прижимающиеся друг к другу, резко подались навстречу, будто невидимая сила толкнула их соединиться губами в поцелуе. Бушмейстер, не вставая с места, моментально вскинул руку и точно метнул тонкий заточенный блестящий кинжал. Острое лезвие воткнулось в изящную деревянную арку, перерубило веревку, и занавес поспешно опустился, скрыв от лишних глаз жадно целующихся Эммануэля и Бартэля в образе императора и советника. Двор, зашептавшись, принялся оглушительно аплодировать, решив особо не смущать великолепных актеров своим молчанием, и решивший, что все так и было задумано. Выпада Бушмейстера никто не увидел – его движение было слишком стремительным. Губы Лайры побелели от гнева. Растерянная Фридерак Циммерман беспомощно повернулась к ментору и императорской чете. Щеки ее были розовыми от стыда за чужие действия. Концертный мастер, ответственный за написание сценария, продолжал лежать обмякшим в кресле. Его руки безвольно болтались. Похоже, он и впрямь лишился сознания. Ведьма, увидев его состояние, подбежала и поднесла к его носу пузырек с каким-то сильно действующим снадобьем. Лайра резко повернулась к мужу. Лицо Люцера ничего не выражало. Он смотрел на сцену с приподнятой бровью. - Как это понимать? – прошипела она коротко и резко дернула Люцера за рукав. – Что это было? - Наверное, творческая импровизация, - холодно и не заинтересованно ответил Люцер, - глупые догадки актеров, позабывших сценарий. Мало ли, волнение, забывчивость, кто знает? - Неужели? – ядовито спросила Лайра. Она резко встала, подозвала мадам Беллу, стайку девушек и гордая, не говоря ни слова более, удалилась. - Повелитель, - прошептала Фридерак губами. Ее руки начали мелко дрожать. – Этого не было в сценарии. Я не писала это, клянусь, уверяю, Вас! Никто этого не писал! Женщина резко подняла папку и подошла к Люцеру и ментору, с просьбой взглянуть в изначальный сценарий и поверить, что последний акт вовсе был не таким. И финальные слова тоже были совсем другими. Лорд Асофар мягко похлопал девушку по плечу, успокаивая и уверяя, что верит ей. Люцер и не взглянул на папку. Лишь тонкая магия Аграфа сдерживала его гнев и придавала ему хладнокровия. Вороний Коготь молчал. Бушмейстер, изредка высовывая язык, ощутил, как по залу прошелся горячий шепот. - Изумительный бросок. Вовремя опустил занавес. Бартэля Костера ко мне в кабинет и на цепь, - холодно приказал Вороний Коготь. Темный Змей поклонился. - Да, господин.

* * *

- Эммануэль не только девушкам язык развязал. Но и этому глупому наивному скрипачу. За его спиной стоит Мерид и Эльрих. Акаэм это подтвердила. Он сегодня отправлял им письмо. – Вороний Коготь уперся локтями в теплую постель, пропахшую запахом сандалового дерева. Люцер склонился над его поясницей. - Не вертись. Иначе испорчу документ, - лениво сказал он, обмакивая перо в чернильницу. - Ты вообще слушаешь меня? - Слушаю. Разве пропускал я хоть одно твое слово мимо ушей? - Нашел, где писать императорский указ. – Аграф медленно повернул голову, ощущая, как острый кончик пера скользит по бумаге. – Так сложно было сесть за стол? - У тебя вполне удобное тело для этого. А теперь - не вертись. – Император, наклонившись, коснулся губами плеча советника. Он прижал кончик пера к пергаменту и уверенно вывел тонкие аккуратные буквы. – Мерид и Эльрих не стали бы поступать настолько опрометчиво. С ним есть кто-то еще. Что до девиц, я не могу запретить во дворе распитие алкоголя. Жизнь в трезвости скучная и серая, ты сам знаешь. А что до Бартэля… Где он вообще? Я не видел его после представления. Как сквозь землю провалился. Ко мне даже приходил его дядюшка, как бишь его… Не помню имени. Спрашивал, мол, где племянник, так хорошо выступал, а затем просто исчез, будто и не было его. - Я слышал, что Бартэль столкнулся с одним мужчиной, и тот забрал его к себе в поместье. Имя лорда не помню, их так много, - лукаво произнес Вороний Коготь. – Этот же лорд, восхищенный нашим скрипачом, будто бы решил за Бартэля выдать свою дочь. Отправил их тут же в свадебное путешествие за границы Горной Империи. Люцер коротко посмеялся. - Понимаю. А теперь правду. - Бушмейстер отвел его ко мне в кабинет сразу после антракта. Император заинтересовался - И что он? - Скрипач там случайно упал горлом на мой кинжал. Так бывает. Споткнулся о порожек, не удержал равновесия, а тут у меня в руках случайно оказался кинжал, даже не знаю, как такое могло произойти. Наверное, Всевышний так распорядился, а кто я такой, чтобы мешать высокому замыслу. - Невероятно. Уверен, он неаккуратно падал несколько раз. И что он сказал перед смертью? - Молил о пощаде. И говорил о том, что изначально этого не было в постановке. Что Эммануэль сказал ему произнести такие слова. Сказал, что это он толкнул его пойти против тебя и меня, что необходимо было выжечь колдовство и осадить палача чувством стыда. И остальную чушь. Я не дослушал, мне стало слишком скучно. - Глупый наивный дурак, - хмыкнул Люцер. – И чего они решили добиться? - Посеять ненужные слухи, дабы испортить твою репутацию. Эммануэля я тронуть не могу, он нужен мне живым, а вот Костер заплатил за эту глупость. Его руку я положил Эммануэлю на кровать. Еще одну руку отправил Мериду с письмом о том, что представление было очень глупым. - Вдвоем Пурпурную Высоту все равно не взять. И мы не знаем наверняка, правда ли, что они заодно. Может быть, они глупцы и вовсе действуют поодиночке. Пользуются тем, что я еще молод. Знаешь, сколько в прошлом было попыток свергнуть столь молодых правителей. - А если их больше? По-твоему, кто еще может быть? – Аграф невольно двинулся. Люцер коротко зашипел. Острый кончик пера скользнул по нагому покатому плечу, оставляя на нем царапину, украшенную чернилами. - Не знаю, кто. Подозрений уйма, ни одно не может быть доказано. Я целиком и полностью полагаюсь на тебя. Эммануэль начинает копать глубоко и его нужно отослать. Это единственное верное решение. Но Лайра будет против этого. Эммануэль полюбился ее двору, да и ей самой, она не желает, чтобы он исчезал. Фридерак Циммерман так же находит его интересной личностью, против ее слова я тоже не рискну пойти. Если стану действовать самовольно, под надуманными предлогами, люди опять вообразят себе, будто могут идти против меня. Придется пускать кровь, а ты знаешь, как я не люблю это. - Подавление первого бунта оставило слишком сильный отпечаток на твоей памяти. Ты был еще юн, но у тебя хватило смелости развязать себе руки. - В ту ночь я понял, что это для меня крайние меры. Я за мирное решение конфликта. Пока Эммануэль ходит на поверхности, угрозы он не представляет. – Люцер убрал прядь волос за ухо, продолжая выводить буквы. - Однако, есть вещь, которую он уже узнал. - Что ты мой любовник? Аграф кивнул и продолжил: - Он ведь расскажет. Расскажет своим хозяевам, двору, крестьянам. Я думаю, что не избежать войны. Либо грубой стычки. Обагрить землю кровью придется волей не волей. К счастью, кровь замарает лишь мои руки, а не твои. Остальные будут в курсе лишь отчасти. - Ты хочешь, чтобы я дал тебе разрешение на своеволие? Аграф прикрыл глаза, слушая мерный скрип пера и ощущая, как острый кончик скользит по бумаге на его обнаженной спине. - Да. - Хорошо. Контролируй его. Каждый шаг, перехватывай письма. У тебя полная свобода относительно него. Тем более, я знаю, что Бушмейстер начал точить на него зуб. После последнего бокала вина на пиру бедный поэт свалился без чувств, а после убежал. Полагаю, возвращать все то, что съел на ужине. Бушмейстер его отравил? - Поэт относится к нему презрительно и высокомерно. Считает его ничтожеством. Пусть он не говорил этого в лицо, но Бушмейстер слышал эти слова из его уст не раз и не два за спиной. Тем более та последняя стычка на пиру. Бушмейстер копит свою обиду и злобу. Воспитание, что я дал ему, не позволяет хамить открыто. Но его обучение продвигается все лучше. И уверен, когда придет время, он сможет за себя постоять. - В пылу своей гордости, Эммануэль не заметил, как перешел черту с ним. У него большое самомнение, если он думал, будто высокое положение позволит ему оскорблять безродных людей. Это мне не нравится. В остальном он пока никак не показал себя с худшей стороны. Как знаешь, не только дамы, но и мужчины очарованы им. И… - Люцер выпрямил плечи, а затем отвел взгляд. Аграф не пошевелился, ощущая напряжение императора. - Говори. - Раз уж он узнал, что я предпочитаю мужчин… то попытался со мной сблизиться. Злая насмешка исказила губы опытного чародея. Приподнявшись на локте, он повернул голову. - Какое же фиаско он потерпел? - Видимо, он решил удостовериться в том, что я обрезанный рукав. После пира захотел поймать меня в одиночестве, однако… Я не позволил ему коснуться себя. И очень достойно пресек его попытки. Слишком уж заигрался мальчик. Он принес мне извинения за инцидент в театре и сказал, что не причастен к финальной, крайне возмутительной сцене. Сказал, что немного подзабыл слова, и ему пришлось перефразировать последние строки, но Бартэль сам все испортил. Видимо, сильно влюбился, позабыл, что они все еще на сцене, перед толпой знатных людей и полез к нему с поцелуями. Эммануэль не знает, кто опустил занавес столь вовремя, но готов целовать этому человеку руки. Аграф хмыкнул. - Иронично. Ему придется облизать руки Бушмейстера. Конечно, он будет отрицать свою причастность. Все еще он действует крайне нагло. Попытать счастья оказаться в постели императора. Какой отчаянный. Ты закончил? - Если вспомнишь, почти все девушки хотели меня охмурить. Ради выгодного положения, любви, богатства. Леди Эслинн с подачи своей матушки тоже как-то желала под меня лечь. К счастью… - Люцер поймал губы советника в поцелуе. – У меня уже был тот, кому я отдал свое сердце. Разорвав поцелуй, Люцер опустил кисть в чернильницу, а после передал лист мужчине. Аграф скользнул взглядом по тонким аккуратным и идеально ровным строчкам. - «Уменьшить придворным жалование на двадцать процентов в течение шести месяцев. Сохраненные проценты с жалований отправить на облагораживание империи: провести по каналам воду в маленькие города, а так же дать им необходимое количество света и улучшить состояние казарм». Хороший указ. Люди, живущие далеко о столицы, не будут чувствовать себя обделенными. Да и новоприбывшие в армию не окажутся в плохих условиях. – Аграф перевернулся на спину. – Хотя… - Хотя я знаю, что армия нам совсем не нужна. Любой человек, пришедший ко мне с армией, будет разбит в пух и прах, а мне даже не придется терять ни одного человека. Это лишь формальности, поверь. Они хорошо готовятся и пусть всегда будут в отличной форме. – Милорд, Вы невероятно благородны, когда в хорошем настроении. Люцер усмехнулся, даруя советнику еще один поцелуй. - Указ вступит в силу с завтрашнего дня. Теперь - довольно. Разговоры о политике, шпионах и угрозах извне меня утомляют, - Люцер оперся о постель и наклонился. Сколько раз они предавались этой приятной ласке. Сколько раз Аграф делил постель с другими юношами и девушками, и ему было неважно его положение. С Люцером все было иначе: тот чувствовал себя ведущим чаще, чем ведомым, не подчинялся, а подчинял, был настойчив и жаден. А вместе с тем невероятно ласков, хрупок и крайне уязвим. Следующие поцелуи императора оказались настойчивыми, объятья – крепкими, движения - незамысловатыми. Принимая в себя императора, уже давно поднаторевшего в искусстве любви, Аграф изогнулся и приглушенно застонал, как никогда остро ощущая сладковатый запах сандала, который исходил от Люцера. Мягкая лунная ночь приняла иной, более горячий и откровенный оборот, а покои наполнились звуком частого, мерного, приглушенного дыхания и шорохом императорской постели. Влага осела на распущенных светлых волосах чародея, которые при тусклом освещении приобрели нежный кремовый оттенок. Чужие длинные темные пряди щекотали влажную медовую кожу, император настойчиво вдавливал мужчину в постель, срывая поцелуи с приоткрытых губ, пока они предавались любви. Несмотря на то, что зачастую двор называл его неискренним, эгоистичным и жестокосердым, Люцер умел любить. Не только тело и душу. За своим советником, который всегда был рядом, Люцер был готов, без оглядки, броситься и в огонь, и в воду, презрев все уставы, законы и порядки. Презрев все, что даже простой человек не может презреть. Он любил страстно и до безумия, отдавая все, что имел, и ничего не прося взамен. Как юный. Деля с Вороньим Когтем постель, Люцер буквально утопал в любви, и весь остальной мир, с его проблемами, с его заговорами, слухами, задачами и осуждающими взглядами да злыми языками, будто бы в одночасье переставал для него существовать, сужаясь лишь до одной фигуры. Фигуры сильного мужчины, стонущего под его руками, делящего с ним уже не одну ночь. Сужаясь до одного лишь Аграфа и переполнявших его чувств к нему. Аграф же, отдаваясь императору, любил его по-своему, с не меньшей страстью, но сохраняя трезвый рассудок. Хотя бы какую-то часть. Ощущая, как льнет к нему Люцер, покрывая поцелуями каждый сантиметр его груди, Аграф услышал торопливые шаги снаружи. Торопливые шаги не одного и не двух человек. И среди них не было ни Бушмейстера, ни Ина. Потому что Аграф пришел бы в ярость, едва их заслышав. Они шли торопливо: человек шесть, а то и семь, целенаправленно и уверенно, среди них было три человека в доспехах. Стража. Люцер, не обращая внимания на звуки извне и, словно бы отключившись, коротко застонал, сжимая до боли плечо Аграфа пальцами, проникая в него до конца, пока их тела не соприкоснулись. Вороний Коготь стянул шелковые простыни одной рукой, ощущая, как движения его любовника становятся все более нетерпеливыми, доходящими до грубости, пока шаги снаружи становились все громче. Маг резко взмахнул рукой, накладывая на покои императора барьер, который не позволил бы дверям самовольно открыться, а их звукам – донестись до чужих ушей. Разумеется, ни Асофар, ни остальные не посмели бы ворваться. Даже если бы и посмели, то поплатились бы за это едва ли не жизнью, прервав императора за крайне интимным занятием. Даже если бы о них узнали все, без исключения, даже если бы все слухи были подтверждены, и отпираться было бы бессмысленно, Люцер говорил, что не видит в этом никакой для себя проблемы. Каждый из его предков, так или иначе, был порочен, создавая едва ли не гаремы из любовниц практически всех положений и возрастов. Его предпочтения, пусть и стали бы предметом осуждения: пока он был императором, его слово оставалось законом. - Люцер!.. Ах, да! Люцер! - простонал Аграф, мечась по постели и стягивая простыни. – Что-то случилось… Я не могу!.. Любовные звуки обоих были сокрыты барьером. В дверь торопливо и настойчиво постучали. - Милорд! – донеся взволнованный, а вместе с тем восторженный голос Асофара. – Ваше Величество, прошу, позвольте войти! - Мне плевать, что случилось, Аграф… Я хочу сейчас лишь одного… Стук в дверь продолжался. Аграф закрыл глаза и выгнулся, протягивая еще один томный грудной стон. - А-ах-х, Люцер!.. - Император! - Милорд, прошу, откройте, срочные новости! Горячая ладонь скользнула по шее Аграфа, запутываясь во влажных волосах, разметавшихся по подушке. Губы прижались к месту над его ключицами, упорно оставляя ярко- алый влажный след. - Милорд, прошу, откройте! - Мх… - Люцер наклонил голову. Его движения становились все более резкими. - Я не могу… Люц, остановись же!.. – Аграф откинул голову, тихо взвыв сквозь прикушенные губы. – А-ах… - Ваше Величество, с Вами все в порядке?! Откройте дверь! Невольно Аграф ощутил, что скользит ногтями по императорской спине, оставляя на ней ровные алые борозды. В момент пика наслаждения и последнего, самого громкого стона этой ночи они встретились затуманенными взглядами. Едва находя в себе силы говорить из-за сбившегося дыхания, Аграф тихо прошептал: - Оторак…