Советник Пурпурного Императора

Сухая земля была приятна на ощупь. Не ровная, с едва заметными трещинами, пыльная, сохранившая в себе миллиарды запахов. Бушмейстер собирал их все, чувствуя своим мускулистым телом каждую впадину и каждый, даже самый незначительный бугорок. Раздвоенный язык собирал запахи: с каждым разом обновляя старые и принося новые. Теперь они ощущались иначе, но не делились на приятные и зловонные. Человеческие звуки доносились приглушенно. Длинное извилистое мускулистое тело больше чувствовало вибрацию голоса по земле. Он не различал бы речь, если бы изначально родился змеей, однако, Бушмейстер смог совместить в себе обе ипостаси, и теперь медленно полз, замечаемый лишь шагающим рядом Натани Ином. Последний распространял горьковатый запах полыни и сладкого тлена. Едва заметная тонкая полоса запаха тянулась за ним. Бушмейстер видел его иначе: тепло в этом человеке едва сохранялось. Остальные излучали живое тепло, опаляя глаза ярким и мучительно тягучим светом. Кровь в венах Натани Ина была густая, будто бы давно застывшая. Сердце его билось медленнее, чем у обычных людей, грудь не вздымалась при дыхании, под бледной мраморной кожей с трудом прощупывался редкий пульс. Отсутствовал нежный мягкий румянец, такой привычный и естественный для любого человека. Грубые одежды скрывали нити сиреневых вен по всему телу. Это Бушмейстер заметил сразу же при пробуждении. Натани Ин отличался от обычных людей. Сложно было сказать, чем именно: внешне все такой же живой, со своей памятью и приглушенной речью. Человек, способный чувствовать, сопереживать, любить. Улыбаться, пусть с трудом. Но он находился за порогом, где-то снаружи, дальше от всех остальных. Его отделяла невидимая грань. Он был невероятно добр. Эти чуждые холодные руки действовали нежно и аккуратно, он не ведал усталости. Пока Аграф был занят, Ин ухаживал за юношей. И даже отчасти успел с ним сблизиться. Долгими ночами он сидел подле перерождающегося Темного Змея и держал руку на его груди, дабы тот чувствовал живое тепло. Это и помогло ему перешагнуть опасную черту. Не будь этой руки на сердце, Бушмейстер мог и застрять сознанием между двух граней и больше никогда не вернуться. Кроме Аграфа у Бушмейстера не было, ни хороших знакомых, ни друзей, а потому Натани Ин составил ему приятную компанию в его обучении. Он выглядел на его же возраст, однако чувствовалось, что внешне молодой человек много старше. После перерождения Хэй Шэ стал даже более чувствителен к своим духовным потокам. А потому отточив навыки внешней энергии до идеала, решил заняться внутренними каналами. Бушмейстер свернулся кольцами, ощущая каждый сантиметр своего тела и продолжая привыкать к иной ипостаси. Натани Ин, запахнув грубые протертые одежды, вошел в людный трактир. Бушмейстер медленно вполз за ним: никем не замеченный. Двигаясь вдоль стены, он свернулся в углу, стараясь разделить запахи. Яркий свет, вибрация голоса, частые шаги, крики… Ин занял свободное место и жестом прогнал официанта прочь, давая понять, что ему ничего не нужно. Бушмейстер втянул языком запах. Пахло до тошноты неинтересно и отвратительно. Все ароматы, привычные человеческому обонянию, стали ему противны. Бушмейстер приподнял голову, стараясь найти человека, ради которого они и явились с Натом в эту дыру. Аграф послал их следовать за Эммануэлем, как только тот останется один. Эммануэль фон Регард происходил из знатной дворянской семьи. Семья эта состояла из красивого мелкого князя, по крови эльфа, и прекрасной миледи, эльфийке лишь наполовину. Всю свою жизнь Эммануэль провел в роскоши и не имел понятия о том, как живут люди в низах. Это его не интересовало. Спускался он до уровня простых обывателей редко и лишь в крайних случаях. Сейчас, непонятно для чего, вырядившись в не особо роскошные одежды, вымазывая их в соленом жире и стараясь сойти за простого своего крестьянина, Эммануэль привлекал к себе все больше народа громким голосом. Не накрашенный, с распущенными волосами, покрытыми слоем масла и пыли, пахнущий золой, старающийся говорить грубо и похабно, отыгрывал он свою роль до того уверенно, будто делал это не в первый раз. Впрочем, актерствовал он хорошо, это нельзя было не признать. Натани Ин, найдя его в толпе, прислушался. -…. Я сам поверить не мог! Пока не удостоверился. Вы можете представить, под чьей рукой жить приходится?! Ужас просто! - Поговаривают, будто он собирается обложить налогами еще больше! - Люцер вообще зажрался там, в своем замке?! - Армию кормить необходимо. Вы знаете, сколько получает его двор ежемесячно?! Пирует каждый день, а мы едва концы с концами сводим! Детям нечего есть! – вскрикнул Эммануэль, заламывая руки и принимая самое прискорбное выражение на лице. Бушмейстер приоткрыл рот. - Невероятно! Мы хотели такой власти?! - Знаете, что говорят еще?! Будто бы супруга его беременна не от него! - Не уж то?! А от кого же?! - Кто знает его, этого Люцера, в его окружении то и дело то один красивый мужчина, то второй, при их высоком положении и крепком теле, как княгине устоять? - Уж ни того ли сбежавшего лекаря, которого будто бы хотят ни за что повесить?! - Говорят, будто и император и княгиня делят юношей между собой! – воскликнул Эммануэль, перекрикивая всех. Вокруг него собрались люди. – Я конюший одного из высоких его двора! Мне ли не знать правды! Бушмейстер вновь втянул воздух. Повеяло приятным ароматом живого, теплого крошечного тельца. Он повернул голову, отвлекаясь от своего занятия. Между многочисленных ног он увидел мелькнувшую тень, распространяющую запах, и ощутимо занервничал. Мышь…. Маленькая, снующая в поисках объедок приятная, податливая мышка…. Совсем близко. Между ног, не замеченная никем, кроме него. Высунутый язык принес ее запах: еще более отчетливый, чем прежде. Натани Ин сомкнул глаза и воззвал к нему. «Сосредоточься, друг мой. Помни, зачем мы здесь». Эммануэль продолжал разглагольствовать, уверенно жестикулируя руками. Надо было отдать ему должное: как поэт, он умел подбирать правильные слова, чтобы люди слушали его. Готовые есть с его рук. Он говорил громко и убедительно. О Люцере, его дворе, о бесплодности императрицы, или же об ее изменах, и люди кивали ему в ответ. Рассказывал о том, как живется псарям, конюшим, поварам и слугам во дворце, куда и на что отходят налоги простого люда, приукрашивая это такими лживыми подробностями, что самому Натани Ину стало тошно. Бушмейстер то и дело отвлекался. Он пребывал в полнейшем спокойствии, еще не вполне умеющий контролировать свои змеиные инстинкты, легко теряющий грань между заданием и собственным желанием. Запах мыши перебивал все остальные мысли змеи, свернувшейся в углу и тени плотными кольцами. Раздраконив толпу, Эммануэль, слишком рьяно начал утверждать о постели императора. О том, что Люцер не может устоять ни перед каким, более-менее красивым юношей. Говорил даже, что не брезгует ему подобными: конюшими, псарями, лакеями. Говорил, будто зажал его как-то у конюшен при очередной прогулке и грубо, настойчиво домогался, пользуясь своей властью. В глазах у Эммануэля, уже порядком напившегося, блеснули фальшивые слезы. Не закончив рассказа, он оглушительно вскричал, забиваясь в рыданиях. Люди окружили его, каждый стремился утешить беднягу, который попал в такое омерзительное общество, и теперь ничего не может сделать против желания Его Величества. Эммануэль упивался вниманием – истинный актер своей роли. Он плакал, вытирая слезы, благодарил людей, говорил, что не знает, как ему теперь поступить. Как ему, простому конюшему, дать отпор самому императору? Как сохранить свою честь? И люди искренне сочувствовали ему. Натани Ин, выслушав достаточно, поднялся и скользнул ко входу. Он остался никем не замеченным. Преодолевая тягу к тому, чтобы остаться на всю ночь и дождаться мыши, Бушмейстер скользнул за ним – в тусклом свете высокого старого фонаря скользнул лишь ромбовидный кончик. Натани Ин ступал медленно и размеренно. Весенний теплый ветер растрепал не заплетенные волосы и подолы грубых одежд. Он сливался с ночью, одетый лишь в черное. Длинные сапоги, платье из грубой шерсти и кожи, с многочисленными заплатками, ремнями и железными бляшками. Плотные рукава, облегающие сильные запястья. Ин наслаждался тишиной. Посторонним звуком был лишь шорох Бушмейстера. Нат протянул руку и толкнул ворота, ощущая, как шорох постепенно пропадает, уступая место иным звукам: хрусту костей и человеческому дыханию. Бушмейстер медленно вытянул ладони, рассматривая их под звездным светом, словно бы привыкая. Не считая длинного двухслойного плаща такой же грубой вязки из шерсти и кожи, он был полностью обнажен и босиком ступал по земле, покрытой сплошь и рядом жесткой травой. Юноша с трудом запахнулся, ощущая, как к телу возвращается тепло, и ему становится ощутимо холодно. Он ступал медленно, и лишь после того, как привык к иным мышцам, к тому, что у него теперь есть руки, ноги и способность видеть иначе, нагнал своего спутника. - Где мы? – тихо спросил Бушмейстер шипящим голосом. Ин не ответил, углубляясь в заросли терновника. - Аграф велел привести тебя сюда. Это старое заброшенное кладбище. Мы на окраине империи. Его забросили еще задолго до того, как родился прадед Люцера. С тех пор никто не обращал внимания на этот участок. Бушмейстер внимательно слушая, коротко сжал зубы: в ногу впился острый шип. Наклонившись, он вытащил занозу и зашагал дальше. - Зачем мы здесь? - Ради умиротворения. Добираться до него затруднительно, место это безлюдное и достаточное неприятное. Однако… - Натани Ин вдохнул воздух полной грудью, расчистил сапогами место на плитах, а после сел прямо на землю. Бушмейстер огляделся. Кладбище и впрямь было заброшенным: за поросшими длинными лозами дикого винограда и полевыми вьюнками почти виднелись небольшие надгробья. Холмы без надгробий украшали старые воробейники и луга полевого костра. Колючки последнего неприятно цеплялись за грубую шерстяную одежду, несколько их них намертво застряли в подоле платья Ната. Тот сидел с прямой спиной в позе лотоса. Бушмейстер медленно сел рядом, прижимая к груди колени. - Однако, что-то связывает тебя с этим кладбищем, верно? – догадался он, глядя в белое лицо спутника. Нат открыл круглые глаза. Эти глаза подчас давали ему вид наивного, и очень добропорядочного юноши. Иногда же давали ему взгляд жестокого убийцы. Подобная смена поражала. - Да, - тихо выдохнул Ин. Бушмейстер огляделся. Место, на его взгляд, вообще не было пригодным для жизни. Глухая, заброшенная пустошь. - Как ты связан с ним? – осторожно спросил он. Аграф явно послал их сюда для медитации. - Это место называется Вороньим Некрополем. Понятно, кто дал ему такое название? - Уже второе сокрытое место господина Аграфа. И такое же обширное, как те темницы и пыточные, что я видел. - Последние восемь лет я обитал здесь. С того самого дня, когда я перестал быть одним из Трех Ядов. Благодаря тебе этот титул вернулся. И я вернулся. - Три Яда? Что за титул такой, впервые слышу, - Бушмейстер наклонил голову, глядя в меланхоличное и отстраненное лицо Натани Ина. Юноша подался вперед, а затем понял, что его спутник не просто так сел здесь. По левую руку стояла немым надгробьем чья-то могила. Бушмейстер двинулся, собираясь прочитать надпись, но короткий толчок вернул его на место. - Рассказывал ли тебе Аграф, что ты – его второй ученик? - Я не углублялся в этот вопрос, но много раз слышал, что первого ученика Аграф потерял. - Его имя было… Каллистрат Синий Лотос. И, как ты уже мог догадаться, он похоронен здесь. – Натани Ин, сунув руку за пазуху, вынул яркий, подсвечивающийся цветок лотоса и положил у могильного камня. Единственный источник тусклого нежно синего света осветил небольшое пространство вокруг. - Что с ним случилось? – спросил Бушмейстер. - Каллистрат был сыном рыбака. Он заслужил свое второе имя тем, что часто находился у пруда с лотосами, а глаза его были синие, будто небо. Как и тебя, Аграф нашел его у моря. Тогда я был при нем и при императоре. Мы… были на охоте, и она завела нас на побережье, где Аграф впервые увидел этого изумительного юношу. Тогда он впервые услышал внутренний голос, который указывает чародеям на источник духовных сил. Как и ты, Каллистрат подавал большие надежды. Как и тебя, двор его не признавал. Он был обычным сыном рыбака, который внезапно остался подле советника императора. Он возмужал, окреп, добился дворцового признания. Не так, как ты, более ласково и мягко. Через женщин. Везде, где появлялся император, появлялись и мы, а потому в народе нас прозвали: «Три Яда». Однажды на охоте нам пришлось разделиться. Я отправился с Каллистратом на северо-запад по устью реки, Аграф с императором и небольшой группкой людей на северо-восток. В возникшей суматохе из-за добычи, опьяненные погоней, мы не заметили, как несколько людей из второй группы последовали за нами. Ин поджал губы. Бушмейстер не отводил от него внимательного взгляда. - Я лишь увидел, как в Каллистрата вонзилось со спины сразу пять стрел – почти одновременно: все с разными оперениями. Из груди, ровно по дуге, где легкие, сердце, ключицы и позвоночник, торчало пять кровавых наконечников. Он смотрел на меня долго, задыхаясь, а я ощущал невероятный ступор и смотрел на него. Опомнился лишь после того, как он наклонился вбок и выпал из седла. Я призвал Аграфа, но ничего сделать было уже нельзя. Каллистрат истекал кровью. Перед последним вздохом, из последних сил изъявил предсмертное желание. - Какое? – Бушмейстер ощутил сухость во рту. В голосе Ина звучала боль безмерной утраты. - Он попросил не поднимать его после смерти и позволить ему упокоиться.

* * *

Двор робко молчал. Собравшиеся богато одетые люди едва дышали. Эммануэль, с прямой спиной и сведенными руками, являл собой холодную напускную скорбь. Вчера ночью он лихо погулял, но наутро выглядел безупречно за счет легкого слоя косметики, которая скрывала его вчерашнее представление. Нокэтюр стоял с тростью в длинном и тяжелом плаще все того же ядрено синего цвета. Можно было увидеть, что Ай-Кань смеряет стоящего на коленях презрительным взглядом. Если бы ситуация позволяла ему, он, несомненно, плюнул бы человеку в лицо. Дамы обмахивались веерами, распространяя тонкий запах пудры, сухих румян и сладких духов. Изредка они перешептывались, кивали в ответ или качали головами. На их лицах застыл страх, который они отчаянно пытались скрыть. Большинство взглядов были обращены на человека на коленях перед троном. За прошедшие месяцы жизнь знатно потрепала Оторака. Его спина согнулась, а уголки губ некрасиво опустились. В движениях отсутствовала всякая грация, отдавая нервным напряжением, вдобавок ко всему он заметно обрюзг. Видимо, все свои духовные силы он потратил, чтобы скрыться и залечь на дно. В его глазах застыла немая обреченность. Отбросив со лба сухие и грязные не заплетенные волосы, бывший императорский лекарь в молчании поднял глаза. Люцер являл собой холодное равнодушие. Несмотря на всю веселость и отчасти беззаботный образ жизни, Люцер умел внушать страх, когда это было необходимо. Как император, он не только дарил жизнь, но и отнимал ее без сожалений. Одетый в белоснежное длинное одеяние, тянущееся шлейфом, подчеркивающее его тонкий стан и белое пудреное лицо, он походил на немое и справедливое божество. В высокой прическе сверкала заколка из чистого золота в форме изгибающегося дракона, что являла собой императорский венец. Длинные белые руки свободно покоились на подлокотниках трона. Лайра выглядела разъяренной. Казалось, ее сдерживает лишь двор. Во взгляде княгини застыло великое презрение к человеку перед ней. Разумеется, она бы не сжалилась. Как и супруг, она не прощала предательство. Двор, то и дело бросал на нее взгляды, стараясь разглядеть живот, уже слегка выпирающий. Аграф выступил вперед. Его рука скользнула к длинной изогнутой сабле и со звоном вытащила клинок из ножен. Двор заметно напрягся. Бушмейстер невольно вытащил кончик языка. Это уже превратилось в привычку. - Оторак дю Оле, - сухим голосом начал император, - тебе я доверял свое тело и здоровье много лет. Доверил супругу и свое, едва зачатое дитя. А ты подло и безжалостно вонзил клинок мне в спину. Способом противным человеку и Всевышнему. И лишь сейчас мне открылась правда, на то, сколь трусливый, мелочный и аморальный человек находился подле меня все эти годы. Люцер сжал губы. Аграф намотал длинные волосы лекаря на руку и заставил его откинул голову, раскрывая шею. Оторак дрожал. Каждое слово императора: тихое, злое и холодное, вызывало в нем дрожь. Еще больше вызывал дрожь Аграф, чье лицо было абсолютно равнодушным, но в глазах читалась ядовитая усмешка. Этой усмешкой он одаривал обреченных. Оторак взглянул в его глаза. Море… бескрайнее море в глазах. В нем он сейчас захлебывался, беспомощно протягивая руки над водой и напрасно ища спасения. - Посягательства на жизнь императора карается смертью. За посягательства на мое дитя, безвинное, еще даже не рожденное дитя, - сухо продолжил Люцер, - даже смерть не станет тебе спасением. Аграф вновь усмехнулся. Бушмейстер ощутил, что невольно рот наполняется слюной. Он подался вперед, глядя, как на клинке сабли играют блики света. Двор затаил дыхание, а затем отвернулся. Аграф перерезал горло Оторака одним верным движением: наружу коротким, едва заметным фонтаном брызнула кровь, окропляя белоснежные плиты. Оторак даже не успел захрипеть: кровь толчками вырывалась из зияющей раны, где белела кость. Ни одной эмоции не отразилось на лице императора. Эммануэль внимательно следил за его реакцией и поразился выдержке. Но еще больше он поразился следующему приказу. - Повесить. К чему вешать и так уже бездыханный труп, удивлялся поэт, немногим позже описывая всю ситуацию в письме для Его Величества короля Мерида. После казни люди разошлись по своим покоям, дабы обсудить это. Император был разгневан, никто не посмел к нему подходить, даже ментор. После того как императорская чета удалилась, тело унесли в какое-то место. Эммануэль собирался проследить, куда именно, но внезапно на его пути встал Бушмейстер. Сверкая крайне ядовитой улыбкой, он намеренно и насильно увлек его в разговор, отчего и напросился на унижение. Эммануэль ненавидел одаривать своим бесценным вниманием мелких прихвостней, не имеющих сословия. Он назвал Бушмейстера пылью, никем, змеенышем, злясь, что потраченное впустую время уже не вернуть. Он не видел острого взгляда юноши, который проводил его глазами и про себя усмехнулся. Правда открылась несколько позже. Труп Оторака, не переодевая, белый и окровавленный, повесили у ворот в императорский дворец. Несмотря на то, что Оторак умер с закрытыми глазами и перерезанным горлом, его труп смотрел на все живыми зрачками и дергался отнюдь не от ветра. Это вызывало неподдельный страх, остающийся липким прикосновением на коже. Двор не рисковал выходить из дворца: никому не хотелось глядеть на мертвого и повешенного человека, отчего-то так явно подающего признаки жизни. Оторак издавал тихие и невнятные звуки, хрипел, дергал руками, качаясь в петле мерно туда-сюда. Когда петля переставала качать его, он выл окровавленным ртом, дергаясь и снова раскачиваясь, и так из раза в раз, нагоняя ужас на любого, кто хоть раз взглянул на него. Эммануэль плотно заперся в своих покоях. Поэт писал письмо битый час, истратив три пергамента, в красках описав все, что он увидел и что почувствовал при этом. Эммануэль откинулся на спинку кресла, ощущая, как по телу идет липкая неприятная дрожь. Он видел глаза юноши, что вечно таскался за советником. Те горели страшным заинтересованным огнем будоражащего веселья. Будто казнь он воспринимал как игру, не иначе. Эммануэль поднял взгляд, а затем вновь отвернулся. Как же так вышло, что его окно выходило как раз на главные ворота, Где, дергаясь, все так же висел Оторак, глядя безумным и мертвым взглядом. Из-за перерезанного горла он не мог издавать ничего, кроме хрипа. Эммануэль сложил руки в немой молитве, стараясь заткнуть уши и даже близко не видеть этой картины. Несмотря на то, что король Эльрих имел сильную поддержку в лице лесного правителя и нескольких высоких князей, даже он не вызывал такого страха, как Люцер, находящийся в гневе. Несомненно, каждому из правителей хоть раз, приходилось казнить кого-то, однако никто из них не занимался подобными мерзкими деяниями, и в назидание не вывешивал труп, заставляя его биться в конвульсиях.