Советник Пурпурного Императора

Монахи первыми осмелились потревожить покой императора после кровавого инцидента. Они ничего не сказали о повешенном трупе, но, стоя на коленях, просили его не забыть о традиции и провести сегодня ночь с женой при свидетелях. Акт любви был призван очистить его руки, омытые чужой кровью. Успокоить тело перед собой и супругой. Очистить душу перед Всевышним после того, как она была запятнана казнью. Так делали до него целыми поколениями и не только императорская династия. Этим не пренебрегали порой даже мелкие купцы. Люцер долго отмалчивался, однако, после нервно согласился, более всего желая эту ночь провести в объятьях Аграфа. Люцер ненавидел эту традицию, обязывающую возлечь с супругой после казни на глазах у приближенных, шестерых свидетелей: ментора, лекаря, советника и трех жрецов. Они же обязаны были в течение нескольких часов наблюдать за ними у ложа. Лишние взгляды мешали сосредоточиться. Более того, они не только не успокаивали, но и вызывали еще большую злость. Шестым человеком, прямо у изголовья, должен был стоять Аграф, однако советник категорически отказался, сказав, что глубоко презирает подобную традицию и не видит в ней никакого утешения ни для тела, ни для души. Император исполнил все надлежащим образом, размышляя, под каким же предлогом ему избавить из себя от подобной омерзительной традиции. Когда он, наконец-то почувствовав усталость, перекатился на спину, то по завершению, открыл свою нагую супругу взглядам пятерых людей. Те, задув свечи, по одному покинули свои места, оставив молодых людей. Едва за последним закрылась дверь, мужчина немедленно набросил на голое тело шелковый длинный халат и запахнулся. Его мутило и тошнило, он чувствовал непрекращающуюся злость и был готов удавить любого, кто прямо сейчас осмелится потревожить его покой. Близилась первая холодная заря. Император так и не сомкнул глаз за всю ночь, медленно смакуя вино, которое действовало на него куда лучше, чем мнимый акт очищения. Люцер, закинув ногу на ногу, находился в кресле и чувствовал, как тело остывает. Лайра тоже не спала. Девушка сидела в постели, лицом к нему, прикрыв свою грудь краем одеяла, но оставив обнаженными аккуратные плечи. Ее длинные черные волосы рассыпались по спине, а губы ярко алели после поцелуев. В отличие от Люцера она спокойно относилась к подобному, поскольку, как рассказывал ее отец, Князь Крови, она сама была зачата именно после подобного акта. Правитель открыл глаза. - Что? – спросил он, понимая, что супруга напрашивается на разговор. Желание поговорить после любви за ней он замечал часто. Аграф предпочитал молчать. Лайра одарила его внимательным взглядом. - Ты не стараешься, Люцер. Император не ответил, сделав вид, что его крайне заинтересовала женская заколка. Он взял ее в руки, чтобы осмотреть со всех сторон. Лайра опустила ноги с высокой кровати. - За столько лет, ты мог хотя бы постараться сделать вид, что заботишься и о моем удовольствии тоже. - Я не получил удовольствия от этого. - Я не об этом. А о том, когда мы с тобой делили ложе по обоюдному желанию. Когда не было лишних взглядов, и мы были одни. Когда пытались зачать ребенка! - Тогда я тоже его не получил. Это был лишь долг. - Ты оскорбляешь меня. - Прошу прощения, но ты желаешь слышать правду. Горькую правду, - Люцер взглянул на супругу. – Если не ее, то чего же ты хочешь? Зачем начала говорить об этом? Лайра тяжело вздохнула. Какое-то время она молчала, а затем, не убирая одеяла, подошла и села к нему на колени, обнимая за шею. Дабы не смущать женщину, Люцер обнял ее за талию и притянул сползшее одеяло обратно, закрывая ее аккуратную грудь. - Люцер, - тихо сказала девушка, - Я люблю тебя. Пусть не так, как должна, пусть по-своему. Грубо, холодно, но я не могу приходить к тебе на ночь, чтобы пить вино, есть орехи и просто спать рядом, спина к спине. Люцер отвернулся, все еще заинтересованный женской заколкой. Лайра, взяв его подбородок, мягко обратила на себя его внимание. - Я хочу тебя. Делить с тобой ложе каждый день, быть тебе верной, полностью твоей. Доверять тебе свои страхи, и чтобы ты доверял мне своих внутренних демонов. Разве не для этого мы шесть лет назад приносили клятву в храме в горах? Я не хочу делить тебя с кем-то еще! Никогда и ни с кем, но сейчас… Я с тобой считаюсь, а тебя от меня воротит. Мне обидно и больно. И ты никак это не исправляешь. - Что ты такое говоришь? С чего ты это взяла? - Думаешь, если у меня нет доступа к совету, я ничего не знаю? По-твоему, на пирах, сидя с тобой по левую руку, я ничего не замечаю? Бартэль сказал всего лишь одну фразу там, на сцене, но именно из-за нее ты стал белым, как мел. - Что ты себе еще придумала? – Люцер устало вздохнул, отвечая на женский поцелуй без особой охоты. - Ты спишь со мной лишь потому, что иначе нельзя. Вынужденная мера…. Неужели за шесть лет брака ты ничего ко мне так и не ощутил? Хотя бы какое-то притяжение. Неужели я та самая нелюбимая княгиня? - Нелюбимая? Лайра холодно усмехнулась. - Именно так. Судачит об этом весь двор. Вся свита, даже крестьяне с пастбищ, а я вижу то же самое фальшивое удивление на твоем безупречном лице. Ты никогда не умел лгать. Уходить от ответов, недосказывать, отмалчиваться, но не лгать. - Ты хочешь правды в лицо? Чтобы уйти к себе в покои и забиться в рыданиях? - Я никогда не рыдала и не собираюсь! Я всегда пыталась поступать, как учил меня отец. Быть мудрой, справедливой, понимающей женой, нежной верной и заботливой! И я остаюсь такой, но разве ты ценишь это? Хотя бы малую долю меня ценишь? – резко сказал Лайра. Ее пальцы сжали длинные распущенные пряди императора. - Да. - Врешь! Ты ценишь Аграфа. За него цепляешься, как утопающий, готов за ним хоть в небо, хоть в воду, хоть в огонь! Отец не предполагал, что так будет, как мне поступить в таком случае, сохраняя мудрость и терпение? Ты любишь не меня, но если мне суждено вечность соперничать за тебя с Аграфом Вороньим Когтем… - … то ты непременно проиграешь. Лайра замолчала, лишь ее алые губы остались приоткрытыми. Она моргала, будто бы не веря. Все слова, резкие и отважные, что она собиралась сказать, мгновенно исчезли, а вся ее решительность – просто разбилась. Люцер, усмехнулся, наблюдая за замешательством девушки. Его следующий поцелуй вышел грубоватым и холодным. - Ты так долго отрицала правду, а я ее так упорно скрывал. Бартэль сказал правду, ты это хотела услышать? - Так значит, слухи… - Не лгали. Я сплю с Аграфом. И уже много лет. Но не думай, что я не ценю тебя. Ценю, иначе мое отношение было бы куда хуже теперешнего. Ты свободна в своем выборе, и я доверяю тебе, если ты захочешь завести себе любовника, в тайне, я молчаливо… поддержу тебя и сохраню твой секрет. Ты всегда была благоразумной и мудрой. В чем-то даже мудрее меня и мудрее Асофара. Признайся себе, Лайра. Ты первая догадывалась о том, что происходит между мной и ним. Не подавала виду, но я знал…что ты в курсе всего, что творится в моих покоях каждый раз, когда он приходит и остается до самого утра… - прошептал император и скользнул губами по губам жены. – Молчаливое принятие моего выбора – твоя величайшая заслуга и твоя мудрость. Теперь ты начинаешь это отрицать вопреки правде, и мудрость медленно спадает. Не нужно ворошить это, не нужно… Ты поднимаешь эту скучную тему снова, вместо того, чтобы научиться жить с этим. - Ты даже не станешь отрицать?.. Не скажешь, что все это злые языки, порочащие твою верность? Скажи, что все это всего лишь приворот! Мерзкое колдовство, которому ты сопротивляешься изо всех сил! Скажи сейчас, и я тебе поверю! Весь двор тебе поверит! Ты хоть знаешь, как они ненавидят Аграфа? Каждый… каждый в тайне мечтает от него избавиться! - Конечно. Он камень преткновения. Преграда, которая стоит между ними и влиянием на меня. Мне не нужна вера двора, мне нужно, чтобы все это осталось в тайне. И если бы это было колдовство, я бы и ему не сопротивлялся. Но все слишком прозаично. Зачем мне лгать? Неужели тебе самой не надоело? Пора принять мой выбор, Лайра. Я не смогу заставить себя полюбить. Никто не сможет. Мы не первые супруги, не любящие друг друга,… - Замолчи… -…но я нашел человека, с которым хочу провести свою жизнь. Делить ложе с ним, целовать его по ночам и говорить, как я люблю его. И знать, что так же он любит меня. - Люцер, ты невыносим! Порочен до невозможности и совсем потерял стыд! – вскрикнула девушка, сильнее сжимая пряди супруга в руках. - Вспомни же, кому ты говоришь об этом! - Я говорю это своей жене, - спокойно произнес Люцер, поднимаясь с кресла и поднимая супругу. – Моей супруге, великой княжне, которую я уважаю всем своим сердцем. Прислушиваюсь к ней, считаюсь, но не нахожу в себе сил полюбить. Но, тем не менее, эта женщина, холодная, отважная, прекрасная… моя женщина, - Люцер скользнул рукой под одеяло, которым прикрывалась княгиня, и погладил ее по животу, - носит ребенка от человека, которого люблю я больше своей жизни. Если это тебя это вдруг утешит. Ведь за этим ты начала разговор, я прав? Лайра медленно опустила веки. Однако, она продолжала держать голову высоко поднятой, а плечи - расправленными. Пальцы Люцера скользнули по ее губам, она ощутила холод золотого кольца и мягко поцеловала его. Лайра молчала долго, наслаждаясь почти невесомыми прикосновениями мужа, пока в ее голове мысли проносились хаотичным потоком, принося все больше и больше эмоций. Обида, боль, негодование, злость, и, как ни странно, теплое удовлетворение. - Ты прав, - тихо ответила она и открыла глаза. – Ты прав, господин.

* * *

- «Нефритовый Клинок, Морской Палач и… Кхм, императорский любовник». - Как-как? – переспросил Сильниер. - «Слухи это подтверждают: и дамы, и мужи, и бедные и богатые - все судачат, дескать, Люцер давно уже позволил себе связать себя одной постелью с этим человеком…» Эльрих медленно сложил бумагу по изгибам, а затем положил ее на край стола. - Что скажете? - Император Люцер обрезал рукав ради советника? – презрительно приподнял бровь Сильниер. - Мужеложство? - Какая мерзость! - скривил губы Хвита. – У нас в провинции это вообще запрещено. За это полагается казнь. Как и за измену. – Я знал, конечно, что у его отца, деда и прадеда были пристрастия к женщинам, и они окружали себя фаворитками, но ни разу не слышал, чтобы они делили ложе с мужчинами. Тогда понятно, почему у него так долго не было детей: чай этот советник, Аграф, как его, выносить их не способен. Мужчины обменялись короткими смешками. - Эммануэль не только шпион хороший, но и прекрасно владеет саблей и коротким оружием. Если он чувствует в Аграфе угрозу, значит, не может ошибаться. Если этот человек и впрямь таков, каким его описывает Эммануэль, то я бы поостерегся. Возможно, это он тот, кто присылал отрезанные пальцы и ту руку несчастного скрипача. - Жив ли он вообще этот скрипач? И что с моими людьми? Король Эльрих взял в руки бокал вина. - Это имя звучало близ Люцера слишком редко, мы столкнулись с ним впервые. Хвита прав, стоит подкопать больше под этого Аграфа. Сначала он разрушает храмы, убивает высших чиновников, теперь вот такие слухи об этой персоне. Какова его роль в совете? Почему он окружает себя крестьянами? Если надавить на него не получится, явно получится надавить на этих сошек. Предложить им больше, чем он, напоить, взять под шантаж, угрозами, уверен, они расскажут все без остатка. - Эммануэль не тратит времени даром. Возможно, Аграфу и впрямь есть что скрывать. Возможно, слухи о мужеложстве стоит укрепить, дабы пошатнуть императорскую позицию и авторитет. Эммануэль и к этому уже приступил. Люди и впрямь начинают плеваться. Он внушил им, что это высшая мерзость, что противна и человеку, и животному, и Всевышнему. Чем больше и двор и народ начнет презирать Люцера, тем проще нам будет скинуть его с пьедестала. За ним полетит и этот его любовничек. Опустим его до уровня крестьян, которых он наряжает. - Затеять бунт внутри, а затем напасть снаружи, забавно. – Хвита потер ладони друг о друга. – А что, если этот Аграф, и впрямь не так прост и действительно представляет угрозу? Настолько мощную, что мы и не задумываемся. - Не говори ерунды, - фыркнул Фарион, скрещивая руки на груди. – Аграф, как и мы, всего лишь человек. Со своими пристрастиями, ему всего-то удалось лечь под императора. - А если он и впрямь его скрытый палач? Что, если Люцер уже обо всем знает? - То, что какой-то мужчинка с титулом птички добрался до поста советника, лишь заслуга его постели, я более чем уверен. Ведь именно любовникам только и дают такие громкие посты. На деле же все их советы скатываются к банальным словам. Каким бы страшным на вид он ни был, не думаю, что пока мы сокрыты, нам не стоит его опасаться. - Подле Аграфа появляется еще кто-то, - медленно добавил Мерид, прерывая князя Сильниера. – Некий юноша со странным именем… Бушмейстер. Эммануэль пишет о нем… сейчас…. «Робкий, похож на раба. Имеет клеймо на глазу. Весьма уродлив, внимание привлекает разве что тем, что над ним можно посмеяться. Но после всякого разговора с ним чувствуется в теле какая-то странная дурнота, будто кто-то куклу-вуду сшил и издевается над ней. Бушмейстер какое-то время не появлялся, сказал, что болел странным недугом. Что за недуг – неизвестно. Несмотря на уродство и отсутствие хоть какого-то сословия, сам император дал ему земли, титул младшего советника при дворе и даже фамильное имя. Хэй Шэ. - Темный Змей, забавно. Люцер благородный дурак, всякой мрази давать титулы и фамильные имена. Этак что же, каждый может к нему придти и попросить титула? Или это Аграф приводит и упрашивает, мол, такой хороший мальчик, дайте ему имя, а я Вам за то отдамся, как в последний раз, - Фарион скривил рот в презрительной усмешке. – Отвратительная внутренняя политика. - Если мы не вмешаемся, скоро действительно империю заполонят мнимые князья, бароны и герцоги, которых Люцер делает из грязных крестьян, - сказал Мерид. - За крошечную горсть времени своего правления Люцер так и не понял простой истины, что, всяк должен знать свое место. Крестьяне должны быть там, где им положено. Купчихи, шлюхи, поварихи… Все они не баронессы и не герцогини, ни к чему придавать им значимость ради значимости. Возможно, пришло время показать Люцеру, что не стоит так нагло и вызывающе себя представлять миру. Согласны? - Отравите парочку колодцев, и баронессы мигом помрут от непонятной болезни, к ним и лекари не успеют добежать, - хвастливо сказал Хвита. – Пусть император увидит, как его наказывает Небо за неблаговидные и наглые поступки! Едва солнце начало согревать землю, Люцер стал проводить больше времени вне цитадели. Он не приглашал двор с собой, не обращал внимания на их возмущения относительно понижения выплат и все больше впадал в состояние легкой меланхолии. Зная о подобном недуге императора, Аграф старался ограничить по возможности общение двора с правителем, и сам старался не попадаться ему на глаза, дабы не вызвать раздражения. Разве что продолжал каждую ночь делить с ним ложе. Бушмейстер и Натани Ин встали на его место по-своему контролируя двор. Ведьма Акаэм Белый Клык стала третьей преподавательницей Бушмейстера. Едва тот полностью пришел в себя, она продолжила обучать его основам магии крови, в которой считалась лучшей. Фридерак Циммерман и княгиня со свитой не придали значения отсутствию императора, слишком часто они были свидетелями потери императором духовного равновесия. Они часто выезжали на конную прогулку под строгой охраной, которую Аграф приставил из числа заклинателей: те обладали отличной выдержкой и мастерски управлялись с холодным оружием, так что могли защитить девушек от любой напасти. Недовольство простого народа медленно сходило. Зачистка столицы и остальных городов проходила незамедлительно. Прознав о лекарях столицы, народ не жалел денег, дабы исцелиться у них, и уезжал довольным обратно – в конце концов, даже недоучки чародеи могли больше, чем простые люди. Воровство со временем прекратило процветать. Даже едва наделенные властью люди, стоило им недодать чего-то простому народу, моментально исчезали со своих постов. Города не грязнились, а кладбища не полнились. Всем хватало воды и пропитания – император следил за этим чутко, реагировал мгновенно. Неизвестно чем отравленные колодцы, едва не унесшие жизни почти восемнадцати человек, были немедленно разрушены до самого маленького камня по приказу советника. По его же приказу воздвигнуты новые и чистые. Помимо всего прочего, он приказал Бушмейстеру защитить колодцы заклятием очищения и придерживать его пару месяцев так, чтобы никакая порча не попала в воду простому народу. Едва возмутившиеся селяне, получившие снадобье своевременно, получившие новые чистые колодцы, моментально рукоплескали Императорскому Спасению. Все меньше людей уклонялись от обязательной службы Его Величеству, улучшение казарм, пропитание, чистота и хорошее отношение сделали свое дело. Кладбища не были заброшены: надгробья чистились, курганы облагораживались. Изредка могильщики увозили в телегах чистые и неизвестные трупы в неизвестное место, откуда Аграф с помощью Натани Ина спокойно забирал их к себе, в другой кабинет, где собирался обучать Бушмейстера, как и Акаэм, на хорошей практике. Эммануэль, решивший разузнать, в чем тут дело, наткнулся на глухую стену молчания. Гробовщики будто бы и не замечали роскошно одетого поэта, донимающего их глупыми вопросами. Один из них и вовсе гаркнул красавчику, чтобы убирался туда, откуда выполз. Остальной двор так же выбирался в сад, где проводил время за настольными играми и обсуждениями последних сплетен. В последнее время одной из тем стали, никак иначе, отношения императора и его советника. Завидев Аграфа, девушки и юноши старались скрыть ухмылки, будто бы уже все знали. Некоторые из них прятали в глазах презрение и крайнее недовольство, продолжая сочувствовать бедной княгине, что жила как вдова при вполне здравствующем супруге-мужеложце. Некоторые из них рассуждали, что есть такого у Аграфа, чего нет у княгини, и как же он утащил самого императора к себе в постель. Строили самые неправдоподобные догадки о любовных зельях и страшных чарующих заклинаниях, когда человек сам над собой не властен. Все это вызывало у Аграфа лишь снисходительные усмешки. Эммануэль, который не пропускал ни одной возможности оказаться рядом с императором, периодически куда-то исчезал на несколько суток. Юноши и девушки заметно волновались – они слишком к нему привязались, а потому его исчезновения не остались незамеченными. В один из вечеров, сидя в своем кабинете, Аграф вскользь поинтересовался, что же такое приключилось с поэтом, что он безвылазно сидит в своих покоях и носу не кажет. Натани Ин и Бушмейстер обменялись ядовитыми усмешками. Манерно расправив дорогие одежды, Бушмейстер откинулся на диване, положил голову на колени Натани Ина, позволяя ему расчесывать свои волосы, и невзначай бросил, что, возможно, поэт случайно отравился. Нокэтюр Ай Кань, который тоже был посвящен в курс дела, но пока не принимал активного участия, едко засмеялся. Его смех напоминал лай гиены. Аграф слишком хорошо знал своих учеников, чтобы сомневаться. Бушмейстер не спустил Эммануэлю личное оскорбление. И, судя по всему, не собирался ограничиваться одним отравлением. Натани Ин не препятствовал подобному. Сам он не раз получал язвительные насмешки от надменного поэта, а потому был рад его физическим мучениям. Нокэтюр Ай Кань общался с Эммануэлем будто с братом родным, натянув на себя очень хорошую фальшивую маску. Так он резко контрастировал с Бушмейстером и оставался по-своему вне подозрений. Связи с внешним миром Эманнуэль не терял и отправлял письма о своем плохом состоянии. Писал о том, что его рвет кровью и желчью, что противоядия у него нет при себе и неизвестно, сколько еще продлится подобное состояние. Он винил императора, советников, поваров, плохую погоду, никчемных лекарей и отвратительные условия для жизни. Аграф же, внимательно изучив тонкий почерк поэта, сумел скопировать его полностью. Перехваченные письма сжигались, взамен им отправлялись иные, написанные Аграфом от лица самого поэта. В них он, повторяя манеру письма, отчитывался, что все идет замечательно. Что император под рукой, всегда, на виду, двор от менестреля все еще в восторге, и даже сам Люцер проявляет к нему благосклонность, задаривая изумительными вещицами. В подтверждение своих слов, Аграф отправлял различного рода недорогие безделушки, которые маскировал под драгоценности. Мерид, а с ним и Эльрих остались довольны результатами работы. И сообщили, что мощь их постепенно растет, солдаты готовятся, сами же правители ждут удобного и подходящего момента для того, чтобы напасть резко и внезапно. Тем более, что они были уверены в том, что народ возненавидел собственного правителя за любовные предпочтения. Жаль, что на самом деле все было иначе. Народ, пусть и был окружен невероятными грязными слухами, о которых были не прочь посудачить, и стар и млад, все же умел мыслить по-своему. С прямой руки Бушмейстера и Натани Ина жрецы близстоящих храмов развенчали слухи легко и просто, убедив народ в том, что предпочтения императора, какими бы порочными они ни были, народу жить не мешают. Люди, рассуждая, согласились: им ли судить правителя, если под его рукой живется им легко, привольно, тепло и сытно? Так, все попытки Эммануэля распространить об императоре ложь, не увенчались успехом. Двор судачил о помешанности правителя, однако, старался ничего не высказывать вслух, стоило Трем Ядам показаться на глаза. Аграф появлялся подле княжны, проводил время в салонах, убивая время вином, дорогими ужинами, и бесконечными играми с двором. Эммануэль возвращался и пропадал, попутно списывая все на сезонный недуг. Бушмейстер, который все больше и больше завладевал его вниманием, незаметно добавлял все тот же свой разбавленный яд. За каждое даже случайно брошенное унизительное оскорбление, Эммануэль валился и несколько дней лежал, опустошая свой желудок. Он заметно похудел, осунулся, у него обострились скулы от частой рвоты. Кожа приобрела болезненный сероватый оттенок, который он продолжал скрывать за огромным количеством пудры. В конце концов, он начал находить логическую цепочку. Однако, не мог остановиться, ведь хоть кого-то ему необходимо было ставить на место. Застав Бушмейстера одного в узком коридоре, ведущему к одному из салонов, Эммануэль схватил юношу за шиворот и властно втолкнул в узкое помещение. Бушмейстер, чья реакция была отточена до невозможности, и, будучи способным легко увернуться от хватки, принял беспомощный, непонимающий вид. Раскрывать все карты было опрометчиво. Двор знал его, как не слишком симпатичного, не умеющего постоять за себя прислужника, наделенного крошечной властью. - Я догадываюсь, что ты делаешь, никчемный слуга! – прорычал поэт, прижимая к горлу Бушмейстера изогнутый нож, украшенный эльфийскими узорами. Хэй Шэ сощурил разноликие глаза. Жизнь во дворе сделала его не только сильным духом, но и крайне брезгливым. Он ненавидел, когда к нему прикасались. На его непоколебимом, изящном лице, украшенном шрамом, не дрогнул ни один мускул, когда острое лезвие поцеловало его шею. - О чем Вы, господин Эммануэль? – дрожащим голосом проговорил Бушмейстер, приподнимая бровь. – Уберите нож, это ни к чему. - Ты отравил меня! Я видел, как ты что-то подлил мне в вино! - Послушайте же себя, господин. Я ведь никчемный послушник, откуда у меня может быть яд? Откуда бы я взял его?.. - Твой хозяин тебе его дал! Этот Аграф, паршивый мужеложец! Императорская подстилка! Что тебе нужно от меня?! Ты, прислуживаешь и подтираешь за ним, так помни о своем месте! Псина! Кровавые глаза Бушмейстера нехорошо сверкнули. Он мог стерпеть любое оскорбление в свою сторону, однако за господина Аграфа… Лезвие ножа все еще касалось его кожи. Эммануэль был близко, он прижимал его к стене коридора всем своим телом, даже не потрудившись отойти на расстояние вытянутой руки. Бушмейстер скосил взгляд: на изящной тонкой лебединой шее нервно билась сонная артерия. Его клыки уже выросли. И, как и говорил Натани Ин он спокойно мог прокусить ее, впустив такое количество яда, что поэт на месте бы упал, забившись в судорогах. Но убивать его было еще нельзя. Бушмейстер сдержал свой животный змеиный инстинкт – в случае угрозы немедленно атаковать первым. Облизал пересохшие побелевшие губы. Эммануэль, посчитав это за признаки страха, ехидно усмехнулся. - Что же ты можешь без своего повелителя? Никчемная собака! Помни о том, кто ты такой! И если еще раз я увижу твои руки на моем бокале, я выпотрошу тебя…. Даже не сомневайся… - прорычал он на ухо юноше. - И что же дальше? – Аграф поднял глаза от пергамента. Нокэтюр сел на край дивана, а затем, придерживая бутыль лака ладонью в воздухе, начал лениво красить ногти. - Дальше он ударил меня в грудь, видимо, в назидание. И убрался с глаз прочь. Натани Ин прикрыл глаза. - Поэт чувствует свою безнаказанность. Пользуется покровительством. Видимо, приехал он с ножом, но лишь сейчас пустил его в ход. Сейчас просто представилась возможность. Показывает свое положение и власть угрозами. Он не посмел бы швырнуть подобные слова тебе, Аграф. Но за твоей спиной он много треплет языком. Вороний Коготь, поразмыслив, лениво отдал письмо большой черной птице, спокойно сидящий на его плече. Ворон, крепко взяв пергамент, с тихим шорохом расправил черные крылья и вылетел в окно. - Принеси мне этот нож, - властно и холодно сказал он. Бушмейстер медленно склонил голову в покорном согласии. Тон говорил за Аграфа – его терпению подходил конец. Нокэтюр безэмоционально спросил: - Лесная жемчужина что, фактически подписала себе приговор? - Эммануэлю пора лучше ознакомиться с местом, в которое он попал. Он подметил многое, но не заметил очевидного. Пусть Владыка Мерид, король Эльрих и остальные, кто бы ни был в сговоре, пригоняют столько людей, сколько им будет угодно. Тогда они, Эммануэль и весь мир, узнают, каков на деле северный император Люцер Аллойзи. До сего момента он, а с ним и я, был слишком добр со своими недругами. Небрежность и жадность будут наказаны. Тиски будут сжаты. Нокэтюр резко усмехнулся, продолжая красить ногти. Возможная предстоящая бойня его забавляла. Бушмейстер присел на колени и вытянулся. Его кожа, вмиг покрывшаяся чешуей, сверкнула темным золотом. Руки слились с телом, одежда растворилась в острых чешуйках. Аграф открыл дверь резким взмахом руки. Змей, извиваясь всем телом и не издавая никаких звуков, выскользнул из покоев. Он пополз вдоль стены, вверх по ступеням, даже не задумываясь, ведь прекрасно знал дорогу, ориентируясь по запаху идеально и безошибочно.