Советник Пурпурного Императора

Теплый пруд скрывали высокие деревья, отчего излюбленное место императора оставалось всегда прохладным и влажным, дарующим покой и трезвость душе и телу. Аграф шагал по узкой дорожке, предназначенной для пути только одного человека, ощущая босыми ступнями прохладный и идеально ровный гладкий камень плитки. Ветви деревьев тянулись ввысь, а не в стороны, создавая своеобразный природный купол, и отчасти скрывали лунный и звездный свет. Верховный чародей медленно остановился, а затем спокойно повернулся к человеку, который упорно пытался найти проход между двух крепких тополиных стволов. - Господин Фон Регард, - тихо, но внятно произнес мужчина, и юноша резко обернулся на него. Взгляд его был диким, глаза бегали в темноте, он явно лихорадочно искал оправдание своему вторжению. Аграф холодно сузил глаза. - Что Вы здесь забыли? - Я… я хотел убедиться, что у Его Величества все в порядке. Двор беспокоится. А Вы не по той же причине идете ли, господин Вороний Коготь? - Да будет Вам известно, что данный сад – личное место отдыха императора. К тому же, - Мужчина опустил глаза, - по траве ходить запрещается. Это считается оскорблением. Эммануэль замялся, а затем сконфуженно вернулся на каменную узкую тропинку позади Аграфа. Чародей скользнул взглядом по садку. Почти вся трава у деревьев была вытоптана. Эммануэль явно не хотел, чтобы его было видно. Он не удосужился снять обувь, а потому каменная дорожка предательски выдавала стук его каблуков. - Уверен, я смогу как-то исправить эту ситуацию… Господин Аграф, если в это место запрещено ходить, почему Вы… здесь? – Эммануэль расплылся в приторной улыбочке. - Не забывайте, - Аграф поднял глаза на поэта, - что я второе лицо в этих землях после императора. - Я слышал. Говорят, у Вас власти даже больше, чем у княгини. - Это действительно так, не сомневайтесь в этом. Слухи могут быть правдивы. Но Вы слукавили. Что Вы здесь делали? Проход по тропинке ведет прямо к обширному пруду и его красотам, где Люцер предпочитает находиться. К чему Вам было топтать траву и пытаться пойти иным путем? - Не хотел тревожить Его Величество. Только убедиться, что все в порядке. Это мое личное беспокойство. - Вы крайне неубедительно лжете. Эммануэль приоткрыл губы и его подбородок слегка задрожал. Он почувствовал неприятный холод, что заструился по спине. Руки внезапно стали тяжелыми, тяжело стало и в груди. Он невольно положил руку на сердце. - Мне…. Я… - Вам явно нездоровится. – Аграф сверкнул глазами. Поэт под его натиском согнулся пополам, совершая невольный поклон, и захрипел. - Господин… Кх… - Скажите, с какой стати Вы смеете оскорблять приближенных мне? А так же сыпать грязными словами за моей спиной. Эммануэль наконец-то смог спокойно выдохнуть. Невидимая тугая петля ослабла. - Я… всего лишь задавал вполне обычные вопросы, не преследуя оскорбительных целей. Между нами произошло всего лишь легкое недопонимание. Ваши… приближенные, возможно, прошли тяжелые… испытания и… не понимают подобного юмора. - У меня тоже своеобразное чувство юмора. Что если ночью Вы возляжете в постель с живой, а наутро обнаружите скелет? – спросил Аграф. Его губы растянулись в нехорошей улыбке. Эммануэль нервно сглотнул и неловко улыбнулся странной, боязливой улыбкой. - Чем же я мог прогневить Вас, господин, настолько, что Вы желаете сыграть со мной такую… злую шутку. Ведь я никогда не имел ничего… - Вы видели труп Оторака? – перебив поэта, внезапно вспомнил Вороний Коготь. Эммануэль ощутил, как краска сошла с его лица, и ему вновь стало трудно дышать, но уже по естественным причинам. - Да, - выдавил он. – Император велел вывесить его тело на воротах, в назидание другим… Его уже почти полностью обглодали вороны…. - Знаете, господин Эммануэль, когда Вы впервые встретились с Натани Ином, у Вас был прекрасный шанс закончить куда лучше, чем Оторак. Вы не глупый человек. Совсем не глупый, хоть и дрянной актер. Может быть, не имеющий мозгов двор и поверил в вашу благопристойность и искренность, но я знаю, кто Вы. - О Чем Вы, милорд? – Эммануэль свел руки за спиной. Пальцы у него начали мелко дрожать. В зрачках Аграфа ничего не отражалось, они казались плоскими, а не выпуклыми, и это пугало еще больше. - Я не пощадил Оторака за предательство. Натани Ин предупреждал Вас, и Бушмейстер предупреждал, но Вы рискнули вступить в игру со мной. А из любой игры я привык выходить победителем. - Я не понимаю… - Нет, понимаете. Поверьте, когда эта нелепая игра будет закончена, Вы будете завидовать трупу Оторака, которого склевали вороны. И будете умолять Всевышнего… чтобы он скорее прекратил Ваши мучения. Эта игра… заставит Вас трижды проклясть тех, кому Вы служите сейчас. Трижды. И когда последний воин в грядущей бойне будет мертв, Вы поймете, что я был прав. А теперь прошу развернуться и уйти из этого сада. Вы оскверняете его своим присутствием. Закончив говорить, Аграф, который все это время стоял к поэту не лицом, а боком, продолжил шагать по тропинке дальше. Растерянный, испуганный Эммануэль, попятился, а затем, чувствуя усиливающуюся дрожь по всему телу, бросился прочь из сада, уверенный в том, что еще никогда ему не было так страшно. Лорд Асофар стоял у ствола дерева, сведя руки за спиной. Разумеется, он слышал каждое слово из диалога поэта и советника. Аграф подошел к нему бесшумно, а затем взглянул на Люцера, который мирно спал в узком и широком каноэ. Его рука свесилась с края, а длинные белые пальцы слегка задевали гладь воды, отчего по ней проходила мелкая рябь. - Он здесь не просто так, верно? – тихим шепотом, чтобы не разбудить императора, спросил Асофар. Аграф медленно кивнул. - Почему Вы с ним не разберетесь? Почему оттягиваете момент? Вы могли его убить прямо здесь, и никто бы не узнал. - Еще рано. - Почему? - Император приказал мне узнать о тех, кто стоит за его спиной. Он подосланный Мерида и Эльриха, но вдвоем империю не взять. Необходимо узнать, кто еще стоит за этим заговором. Ваша жена в порядке? Асофар повел губами. - В порядке. Ей не успели навредить. Кстати, я Вас так и не поблагодарил, и…. - Не утруждайтесь. Я знаю, Вам с трудом дается благодарность и извинения. – Вороний Коготь снисходительно и беззлобно улыбнулся. – Это был мой долг. - Несмотря на то, что я говорил о Вас? Что говорил Вам? Как пытался отвадить… - Мы оба служим одной цели, я не хочу с Вами вечно пререкаться. Думаю, и Вам не по нраву. - Я благодарен, - с нажимом произнес Асофар, - но это не отменяет того, что Вы мне несимпатичны. Я все еще желаю, чтобы Вы оставили императора в покое. Вы должны понимать, что то, что Вы делаете – отвратно и омерзительно. Его место рядом с супругой, а не с Вами. Прошу, остановитесь. Аграф замолчал. Он со скрытой нежностью смотрел на то, как вздымается грудь спящего Люцера, и как рябь продолжает расходиться от его пальцев, слегка задевая округлые листья кувшинок. - Приходилось ли Вам любить, господин Асофар? – спросил Аграф, медленно оседая на колени. – Кого-нибудь, настолько сильно, что Вы готовы были отдать жизнь за этого человека. - Не прикрывайтесь подобными речами, я… - Просто ответьте. Да или нет? Асофар помедлил. - Не приходилось, - смущенно ответил он. – Я… не подвержен подобным чувствам, поэтому…. - .. поэтому не имеете права указывать отступить. Если бы знали, каково это, то знали бы, что это невозможно, – продолжил Аграф, кладя ладони на колени. – Он любит меня и его чувства взаимны. Если он разобьет мое сердце, я переживу эту боль. А если я разобью сердце ему, его это уничтожит. Что Вы будете делать, если император окажется уничтоженным изнутри и ничто больше не сможет зажечь огня в его груди? Как вернете ему вкус к жизни? Он перестанет жить по настоящему, и внешняя оболочка – все, что останется от него. Хотите ли Вы этого? - Мне кажется, Вы преувеличиваете, господин Аграф, - с легкой насмешкой сказал Асофар, - невозможно любить человека так сильно, да и… любая страсть наступает и отходит быстро. - Вы ничего не смыслите в подобном, господин Асофар. Прошу Вас, прекратите наставлять его против меня, а меня – против него. Я никогда не совершал ничего плохого в отношении Вас, никогда не ставил себя под сомнения, всегда был открытым настолько, насколько считал нужным. А Вы позволяете себе рассуждать о том, в чем не разбираетесь. Если Вы не любили: ни искренне, ни страстно, ни вынужденно, - Аграф поднял глаза на ментора, - как можете рассуждать вообще о какой бы ни было любви? Асофар не нашел слов. Все больше его одолевало сомнение. Он посмотрел на императора, на советника, а затем слегка поджал губы.

* * *

Покои княгини и ее двора занимали практически целое левое крыло императорской цитадели. После того случая, когда им пришлось разделить ложе, Аграф и Лайра больше не пересекались. Отправив Бушмейстера к Акаэм, Натани Ина на кладбище к Каллистрату, а Нокэтюра наблюдать за Эммануэлем, который вновь решил провести весь вечер в салоне, Аграф направился в покои Кровавой Княгини. Лайра полулежала в кровати и изредка перелистывала сухие страницы какого-то тома, уверенно делая вид, что заинтересованно читает. Когда Аграф плотно закрыл дверь, она почти не обратила на него внимания. Вороний Коготь, подойдя ближе, свел руки за спиной и медленно поклонился. - Ваша светлость. Княгиня отложила книгу. - Что тебе нужно? – сухо спросила она, складывая руки на округлом животе. - Я хотел поговорить об Эммануэле… - А что с ним не так? - Очаровательный молодой человек с хорошими манерами, выросший в высоком обществе, бросающийся в глаза. Талантливый, привлекательный, галантный юноша. Не вызывает подозрений? – Аграф наклонил голову. - Ты хочешь сказать, что он шпион? Он приехал вместе с князем, как он может быть шпионом? - Все это для отвода глаз. Его прислал Мерид ван де Ариман, Лесной Король. Он в сговоре с Эльрихом. Те двое шпионов были подосланы Южным правителем. - Какие твои доказательства, что они в сговоре? – Лайра поднялась с кровати и расправила одежды. - Умертвленные шпионы, за ними подсылают третьего. Слишком очевидно, люди не желают учиться на своих ошибках. - Какая же от него угроза? – Лайра приподняла бровь. – Не замечала за ним абсолютно никаких скрытых помыслов. Его же можно прочесть, как открытую книгу. Его деяния как на ладони. - Мои люди за ним следили. Он распространяет лживые слухи о Люцере, его совете, дворе, о Вас и ваших отношениях… - Прости, Аграф, но слухи о том, что Люцер кувыркается с тобой каждую ночь, никак не могут быть лживыми, - ядовито сказала императрица и скрестила руки на груди. – Уже вся поднебесная знает, кто греет Люцеру Аллойзи постель, и чьи светлые волосы остаются поутру на его простынях. Аграф поджал губы. Разговор приобретал неприятный оборот. - Это так. Не стану отрицать, - спокойно отчеканил мужчина. - Да. Ведь это было бы крайне лицемерно с твоей стороны, Аграф Вороний Коготь. Может быть, тебе нужно стать вторым императором, а я мешаю? - Я не имею права говорить о нем с Вами, это не в моих привычках, и более того, это не касается постели. - Неужели? – Лайра ядовито улыбнулась. – Какие же слухи тогда тебя смущают? По двору их ходит целое множество, уж не знаю, кто ответственен за их распространение. - Он это делает не среди двора, а среди народа. - Твоя ли печаль, что о Люцере говорят подзаборные крысы? - Печаль моя, это влияет на репутацию нашего императора, а я поклялся защищать его от всех напастей. Но слухи это не повод обвинять человека. Положение позволяет мне узнавать то, что не позволено другим. Эммануэль ведет тайную переписку с Меридом, в ней он выкладывает о нашем императоре все, вплоть до того, в какой одежде Люцер появляется на людях и в котором часу. О Ваших передвижениях, о Вашей беременности, о моих делах. Об отношениях внутри двора и внутри народа. Подосланный человек, который обязан собрать всю подноготную для создания прочной почвы. Для нападения на поражение. Наше поражение. На мгновение в глазах княгини мелькнуло беспокойство. Мелькнуло и исчезло. - Зачем ты говоришь это мне? – сухо спросила она. – Почему бы тебе не убить его, как тех двоих, и не прислать его останки в коробке? - Хочу дознаться до правды и уничтожить не клинок, а руку, которая его держит. Просто ввел Вас в курс дела по настоянию императора. И хотел предостеречь, не подпускайте Эммануэля к себе близко. Лайра молчала. Она обдумывала слова Вороньего Когтя, а затем медленно кивнула. Но как только молодой человек развернулся, чтобы уходить, она внезапно позвала его по имени. - Знай, - тихо и зло сказала девушка, - что одна только любовь к Люцеру заставила меня пойти на этот омерзительный шаг и разделить с тобой постель в те ночи. И если бы не любовь, если не будущее империи, которая стала частью меня, я бы сама вырвала из себя это дитя. Аграф обернулся и взглянул на княгиню. Она не плакала, и ее голос не дрожал. Холодное неприступное лицо настоящей правительницы. - Ради подобного всегда приходится чем-то жертвовать, Ваша светлость. Каждый из нас троих переступил через себя в ту ночь. Лайра зло усмехнулась. - Люцер так переживал за меня или за тебя? Кого ему было сложнее отдать: тебя или меня? - В Вас говорит ревность, я закончил разговор и не хочу его продолжать. - Я не закончила, – резко сказала Лайра, подходя ближе. – Ответь, за кого он беспокоился? Кого ждал в своей опочивальне тогда, когда все закончилось? Он не спросил, как я себя чувствую. Ты ведь пришел к нему потом, и утешил его, не так ли? - Княгиня, - спокойно сказал Аграф, - я понимаю Вашу злобу и отвращение по отношению ко мне. Но Вам стоит понять одну простую истину. Я не виноват в том, что он Вас не любит. Не виноват в том, что свое сердце, душу и тело, он отдал мне. Не виноват в том, что узами брака он более желал бы соединиться со мной. На все воля Всевышнего. - Ты не веришь в него, не упоминай Всевышнего, проклятый лицемер! Аграф дернул губами в улыбке. - Я хочу, чтобы ты исчез, - проговорила она тихо и угрожающе. – Из этого замка. Из этой империи, из этого двора, из нашей истории, а главное – из его жизни. Чтобы Люцер возненавидел тебя, как ненавидят предателей, чтобы он… навсегда забыл твое имя. Аграф не находил слов. Помолчав, он свел руки за спиной, поклонился и покинул княжеские покои.

* * *

Бушмейстер не поморщился и зачарованно наблюдал, как багровая кровь стекла по руке и пропитала белые простыни. Боль в вене прошла так же быстро, как и возникла, едва лезвие ножа распороло плоть. Акаэм медленно прошлась перед ним. - Почувствуй, насколько она тягуча. Кровь гуще, чем вода, а поэтому в чародействе считается сильнее и ценнее. За пределами человеческого организма кровь не менее полезна, чем внутри. Внутри ею просто более сложно управлять, ведь она связывает внутренние органы. В организме она гуще, а потому прикладывается немало сил для того, что управлять ею в человеке. Бушмейстер закрыл глаза. Тепло собственной крови чувствовалось слишком отчетливо, ее соленый резкий запах наполнил помещение. - Верни кровь обратно. Всю, до капли, без остатка. Верни ее себе – девственно чистую, будто она никогда не покидала твоего тела, - медленно скомандовала ведьма. Бушмейстер сжал пальцы в кулак. Кровь продолжала обильно течь из раны, и весь пол был ею пропитан, ведь все предплечье юноши от локтя до кисти было едва ли не вывернуто наизнанку. Сила воли и большой магический потенциал позволяли ему не терять сознание и никак не влияли на его человеческие слабости. Кровь вырывалась толчками, пока наконец-то ее поток не стал стремительно слабеть, после чего и вовсе замер. Левой рукой юноша принялся совершать сильное и судорожное тянущее движение, будто пытался что-то притянуть обратно. Акаэм оставила его в одиночестве. Надвигались тучи, предвещая грозу и кровопролитие. Искушенные властью, опьяненные легким триумфом, соблазненные обширными землями, зачинщики пировали и представляли мощь своего удара. И не задумывались о том, что будет с ними и их народом в случае поражения. Гробовщики без устали работали, все чаще и чаще отвозя повозки мертвецов в чистых одеждах к главному советнику. С его руки они получали богатую плату, а потому не задавали лишних вопросов. Лишние вопросы боялись задавать даже чародеи. Несмотря на сорокалетний возраст, среди чародеев Аграф считался по-своему молодым. Однако, несмотря на это, он собрал под своими руками практически все ковены, всех ведьм, внушил страх и уважение своим и чужим. Собирал союзников, подчинял противников, углублялся в магию настолько, насколько это возможно и по сей день. Несмотря на то, что уже стал учителем для двоих, а то и троих людей, Аграф продолжал совершенствоваться во всех областях, оттачивая свои навыки и умения до безупречности. Свой дар Аграф осваивал без наставника, а по книгам, собранным у всех более или менее знающих, приходящих и уходящих людей. После, когда начал углубляться все дальше, он ходил от чародея к чародею, не задерживаясь надолго ни у кого, а потом и вовсе начал углубляться и расширять познания самостоятельно. В самом начале своего чародейского пути, тогда еще молодой Аграф не думал, что это приведет его к власти, приведет его к самому императору и его обществу. Начинал молодой человек, как лекарь, просто знающий человеческое тело, способный определись очаг недуга по пульсу, затем как весьма умелый лекарь, затем, как ученый муж, пока, в конце концов, он не возглавил один из ковенов и не стал зваться чародеем высшего мастерства. По мере того, как он поднимался к власти, неизвестно почему и как, он собрал под своими руками все ковены, являя и воочию показывая свою силу. Мало кто знал о том, что Аграф не прекращал совершенствоваться, но теперь он не оттачивал навыки, а создавал новые. Одной из немногих его техник, стала буквально прорывом, о котором знали лишь доверенные люди. Так, проучившись у самой ведьмы магии крови и перейдя к некромантии, избегая насильственных методов, Аграф научился отделять энергию от собственного тела и смешивать ее с энергией умершего человека. Он не заполнял пустой сосуд, как он выражался, а дополнял его. Именно поэтому у него одного получалось поднимать недавно умерших людей будто бы в первоначальном состоянии. Заставлять их сердца бить, заставлять их продолжать жить, несмотря на смерть, которая совсем недавно уже прибрала к рукам человека. Таким поднятым был и Натани Ин, как его первая проба. Боясь осечки, упорно трудясь и постигая тонкое искусство энергии смерти, он держал тело рядом с тобой, подпитывая его и поддерживая, а когда собственная духовная сила Натани Ина ушла, Аграф наполнил ее своей. Это не было насильственной некромантией, он не извращался над трупом, всего лишь поддерживал его, не позволяя разложению начаться. Это метод, который придумал он сам, позволил избежать многих проблем в прошлом, но главное, это позволяло ему быть едва ли не вершителем судеб. Внезапно умершие от болезни, утонувшие, подавившиеся, отравленные, погибшие по нелепым причинам, всем им Аграф, будто Бог, давал второй шанс. Он не просил денег, предпочитая заключать сделки на то, что ему было нужно. И все люди, которые когда-либо были спасены им, служили ему безвозмездно за шанс на вторую жизнь. Многому соответствующий, находясь на ступень выше каждого, стоя на пьедестале и глядя на все сверху молчаливым свидетелем, он требовал не меньшего от тех, кто ниже. Требовал не рабского подчинения, но соответствия его личным представлениям. Многие, кто находился под его защитой, порой забывали об этом, а потому слишком часто позволяли себе критиковать чародея. Аграф не прощал подобного и быстро напоминал им, кому они обязаны. Сильный. Властный. Беспощадный. Справедливый. Верный. Вороний Коготь сжимал тиски, уверенный в своей силе, а император под его защитой не чувствовал для себя абсолютно никакой угрозы и даже не беспокоился. Однажды Аграф уже допустил непростительную ошибку. Он потерял Каллистрата. Потеря по глупости, потому что верил тогда в честность и страх людей. Каллистрат был наивным и мягким юношей, никому никогда не желавшим зла. Он был его первым учеником, а главное – его первой отеческой любовью, которая, возможно, до сих пор хранилась в его остекленевшем сердце. Каллистрат покорял сердца. Его мягкая, нежная натура внутреннего дитя не смогла обойти даже Акаэм. Синий Лотос был единственным юношей, к которому ведьма почувствовала привязанность. Но любое сердце может быть полно гнили и черствости. В тот день, вынимая стрелы из уже мертвого тела, Аграф в этом хорошо убедился. Это был удар: жизненный, жестокий удар, становящийся точкой не возврата, после которого человек уже не может быть прежним. Убийц Каллистрата Аграф пытал долго и мучительно. В своей тайной комнате, широкой, просторной, с малым количеством мебели, на железных крюках он повесил всех, кто был виновен в смерти его первого ученика. Люди, обнаженные, истекающие кровью, были живы около двадцати дней, и когда Акаэм было позволено войти, в них уже нельзя было узнать людей. - Что ты сделал с ними? – преодолев отвращение и тошноту, спросила ведьма. Аграф, сидящий за столом и пригубивший вино, безразлично окинул висевших взглядом. Они больше походили на трупы, несмотря на то, что в них только-только угасали крохи жизни. - Что заслужили, - глухо и так же безразлично ответил он. У людей, их было пятеро, отсутствовали ногти на ногах и руках, вырванные с мясом. Железные крюки, на которых они висели, проходили под разорванной плотью сквозь лопатки, раздробив кость, и острыми наконечниками торчали наружу. Пустые глазницы, безгубые окровавленные рты, вырванные языки…. Но даже это было не столь ужасно как то, что Аграф сдирал с них кожу лоскутами живьем. Где-то, даже вместе с плотью. А в том месте, где отсутствовала кожа и красным мясом обнажались внутренности, были воткнуты крупные иглы, длиной в человеческий палец. Их было настолько много, что головки игл тесно жались друг к другу. Подобные иглы торчали и из глазниц. Отдавая часть своей силы, Аграф не позволял им умереть, заставляя чувствовать все сполна. Он не терял этим абсолютно ничего, а судя по двум длинным лоскутам ткани, которые служили игольницей, Аграф на тот момент не собирался останавливаться. Срезанную человеческую кожу и отрывавшиеся ошметки плоти, он хранил в глубоких высоких и широких тазах, в которых обычно крестьянки носили большое количество постиранного белья ,и которые сейчас стояли под висячими людьми. В них медленными струями стекала кровь. - Сколько еще ты будешь измываться? – дрогнувшим голосом спросила Акаэм, с трудом отводя взгляд от изувеченных, но еще живых тел. Аграф меланхолично взглянул на беззвездное и светлое ночное небо. - Пока не почувствую, что достиг гармонии, - спокойно и все так же равнодушно ответил он. Теперь же свое разбитое сердце он вручил в руки императора, и тот бережно хранил его. Наученный горьким опытом, Аграф впредь никогда не допустил бы никакой ошибки. И лег бы костьми за этого человека. Разве может быть чувство сильнее, чем долг, укрепленный взаимной бескорыстной и искренней любовью? Разве может быть союз сильнее, чем власть имущего по праву и сильного чародея с жестким характером, что подобен негнущейся стали? Император Люцер и Аграф Вороний Коготь: плечом к плечу, спина к спине, рука об руку всегда вместе и никогда не разделяясь. Увы, зачинщиков ждал сокрушительный разгром. Если бы они только знали, с кем им придется столкнуться в дальнейшем. Что случится с ними, когда они узнают, кем именно является Аграф и какая сила таится в его руках.