Советник Пурпурного Императора

- На кладбище? – переспросил Аграф лениво. Гадюка, которую он держал в руках, агрессивно кусала край стеклянной колбы. - Да. - Что он хотел узнать? - О смерти двух предыдущих шутов. Он искал их могилы. Трупы. Спрашивал у жрецов, у монахов, у лекарей, даже у девушек. – Натани Ин сощурился. Решив, что яда достаточно, Аграф медленно отнял змею от колбы и аккуратно вернул ее в террариум. – В своем письме Мериду он написал, что его сковывает страх. Все больше и больше, с каждым днем. Будто сжимаются железные клещи. Его загоняет как животное в капкан, страх перед неизвестным противником, и он хочет вернуться домой. Мерид ответил, что еще рано. Он сможет вернуться тогда, когда они нанесут удар. Через месяц их приготовления будут завершены. А более того, Эммануэль рассказал о том, что видел на днях. Женщину с ребенком. - Что именно он видел? – процедил Аграф. Нат облизал обескровленные губы. - Видел, что женщина с мертвой девочкой на руках прибежала во дворец и пала к ногам императора. Видел, как Вы унесли мертвое тело ребенка куда-то, а затем спустя какое-то время… Вы вышли к матери, убитой горем, с этим же ребенком, но выжившим и здоровым, будто он никогда не умирал. Пышущая жизнью, розовощекая маленькая девочка с хвостиками была такой же живой, как сам император, и не было счета поклонам матери, которой будто бы вернули ее дочь с того света. К счастью, это письмо я перехватил без особого труда. Решил, что не стоит… нашим врагам знать все козыри. Аграф, добавив в зелье змеиного яда, поболтал содержимое, а затем закрыл колбу и отодвинул в сторону. - Это хорошо, но… отправь это письмо. Пусть Мерид его получит. Пусть страх Эммануэля поселится и в их сердцах тоже. Чем слабее духом противник, тем лучше заставить его встать на колени, - сухо произнес чародей и сверкнул глазами. - Что по поводу гробовщиков? Корчмарей? Бездомных? - Они неотрывно следят за передвижениями Эммануэля. За тем, с кем он говорит, и о чем. Иногда это просто пустой треп о творчестве, иногда пустой треп о королевствах и благах, а иногда они действительно слышат что-то стоящее. Назревает наступление. Бездомные начинают прятаться, чувствуя это из слов Эммануэля и собственной интуиции. Он приходит к гробовщикам с вопросами, на которые не получает ответа. Всеми силами он пытается проникнуть на кладбища и поговорить хоть с кем-то. Чем дальше он идет, тем он ближе к разгадке. - Хорошо. - Ты не будешь этому препятствовать? Аграф задумчиво ответил: - Тем козыри и хороши, что раскрываются постепенно. Пусть Эммануэль копает пресловутую правду и тратит на нее все силы. Когда придет время, он узнает истину. - Хотел все спросить, как продвигаются успехи Бушмейстера? - Овладевает кровью. На удивление быстро, может быть, это какая-то предрасположенность. – Вороний Коготь сел в кресло и расправил складки на широких рукавах. По его лицу скользнула тень печали. – Тримерос ушел к праотцам. Позавчера ночью я наведывался к нему и застал его умирающим. Он больше не смог принять свой человеческий облик, и поэтому он умер в ипостаси змеи. Тихо, спокойно. - Я соболезную. - Он прожил достойную жизнь, и даже послужил мне перед самой кончиной. Я очень благодарен ему. - Что ты сделал с его телом? - Чары пали, магический барьер был снят. Дом я сжег, вместе с телом. Он обрел лучший мир. - А… Императрица? – осторожно спросил Нат. - Я вижу ее взгляд. Взгляд ненависти и слепой зависти. Раньше этот взгляд был просто недоброжелательным, но терпимым, а теперь…. Самому неприятно ловить подобные взгляды, как ты это терпишь? Украл то, что ее по праву? - На человеческие чувства ни у кого нет никаких прав. Повторял это и повторю еще раз, не моя вина в том, что Люцер полюбил меня. Не моя вина в том, что со мной он делит ложе каждую ночь и не желает это прекращать. И не моя в том, что я люблю его. Натани Ин улыбнулся. - Точно так же ты когда-то любил и меня, - мягко напомнил он и опустил дрогнувшие веки. – А я не оценил твоих стараний. И если бы знал, чем все закончится, то попросил бы, как и Каллистрат, не поднимать меня после смерти. Аграф взглянул в белое, пудренное лицо. Натани Ин Темный Отшельник. А при жизни – Натани Ин Серебряное Перо. В свои девять лет Аграф и впрямь был в него влюблен. Нат был на два года старше него, тонкий, жилистый, изящный охотник. В юности он перешел дорогу какому-то богатому купцу, а когда тот обрушил на него свой кнут, Натани Ин резкий по характеру, не уступающий в силе манерному мужчине, а вдобавок имеющий предрасположенность в магии, не смог не ответить за подобное. Этим же самым кнутом он в кровь избил купца, который вдруг решил, что имеет право поднимать руку на одиннадцатилетнего мальчика. Аграф тогда лишь углублялся в магию. Натани Ин, так же чувствуя зов Дара, зачем-то его отверг. Быть чародеем для него, означало состоять с кем-то в близком родстве, решать то, что он не хотел решать, нести ответственность за то, что к нему не должно было относиться. В отличие от Аграфа свой дар он в себе глушил, пока тот не отступил окончательно, и Натани Ин не потерял способность к чародейству навсегда. Он не горевал, уверенный, что это был его выбор. Однако, был рад за своего близкого друга, Вороньего Когтя. Эта детская любовь, такая чистая, непорочная, продлившаяся всего каких-то пять лет. Закончилась для Аграфа плачевно и быстро. Натани Ин, который не задумывался о том, что ему могут отомстить за купца, был избит до смерти и скинут в глубокий грязный овраг, куда скидывали трупы животных, умерших от болезни. Там, плачущий пятнадцатилетний Аграф и нашел своего уже почившего друга. Неизвестно, что толкнуло тогда юношу принести к себе в дом покойника и отдавать ему часть своей энергии ежедневно, дабы поддерживать тело в нормальном состоянии и не позволять ему разлагаться. Но спустя два года, приложив немало усилий в чародейском искусстве, Аграф Вороний Коготь впервые поднял мертвеца.

* * *

- Отношения между учителем и ментором будто достигают своего апогея, - спокойно заметил Бушмейстер. Нокэтюр, стоя по правую руку от него, вынул мундштук изо рта, через который курил что-то сладкое и явно дурманящее, цокнул языком. - Они никогда не были хорошими приятелями. Ментор вечно критиковал господина. В лицо и за спиной. А господин не из тех, кто спускает все с рук. Даже критику. Натани Ин обратился к юноше. - Ты достал нож Эммануэля? - Нет, - ответил Бушмейстер. – Я уже дважды перевернул его покои, залез в каждую щель, но и следа нет. Похоже, Эммануэль носит нож всегда при себе. Всегда. Даже когда спит, слишком хорошо его прячет. Аграф, который стоял и говорил с Асофаром, злобно фыркнул, а затем резко обернулся. Из-за двери, ведущей в Зал Совета, доносились крайне недовольные голоса. - Что это за жрец? – поинтересовался Нокэтюр, вновь обхватывая тонкими губами конец мундштука. – Говорят, он из дальних краев, будто после совета попросил у императора аудиенцию. Без лишних слов. Даже ментору и княгине не позволил присутствовать. А Аграфу тем более. Сказал, магам не место вообще рядом с ним. Оскорбительно, не правда ли? - Да. - Насколько я знаю, он приехал сюда именно ради разговора с императором. Приехал по просьбе одного человека. Якобы, чтобы наставить на истинный путь или вроде того. - Сколько они уже там находятся? Полчаса? - Больше. - И за все это время ни одного спокойного слова, - заметил Бушмейстер. – Насколько я знаю императора, злить его, все равно, что дергать льва за хвост. Так можно и руки лишиться. Ай Кань выдохнул дым снова и закивал. Остальные мужчины рядом не смогли себе позволить подобную роскошь, и лишь поглядывали в его сторону. В их глазах сквозила зависть и неодобрение. Асофар резко сказал что-то Аграфу и отвернулся, но затем, будто не желая прекратить скандал, вернулся и продолжил что-то с жаром доказывать. Из-за двери послышался громкий разъяренный возглас, крик боли, а затем удар. Широкие двери Зала Совета оглушительно распахнулись, и все люди, находящиеся в проходной, обернулись на громкий звук. Из зала вывалился грузный мужчина, лицом в пол. Одет он был в простое облачение жреца, однотонное, темно-зеленое одеяние, с коричневыми узорами, совсем едва заметно подернутое золотыми нитями. Средних лет, с покрасневшим и потным лицом, с сединой на висках, да еще и крайне плохой фигурой от рождения, он больше походил на какого-то помешанного проповедника, чем на храмового жреца. Мужчина явно свалился от сильного удара в грудь и теперь держался за нее, не переставая хрипеть и кашлять. Прямо за ним, медленно и размеренно, вышел Люцер. На его красивом лице читалась настоящая ярость. Похоже, что сейчас его не волновало, что на него уставились, как минимум десять пар любопытных глаз. Ай Кань предусмотрительно отошел подальше. Он взял за локоть обоих юношей и так же отодвинул. - Указывать мне, императору, на мнимую неправоту? – процедил мужчина, а затем вскинул руку вперед. Двор ахнул. В руке правителя сама собой образовалась изящная плеть. С рукоятью из слоновой кости и длинным кожаным хвостом. Люди, что были здесь, приоткрыли губы, явно шокированные тем, что их император, никогда не проявляющий склонности к чародейскому искусству, вдруг стал к нему так близок. Аграф внимательно наблюдал. Эту плеть он подарил Люцеру на первый год их отношений, и император дал ей весьма изящное и говорящее имя Холодный Наказ. Эта плеть сверкала слишком редко, использовал ее Люцер за всю свою жизнь два или три раза, когда впадал в ярость, которую ничем нельзя было успокоить. В остальное время Холодный Наказ находился в покоях императора, на специальной красивой стойке. Плеть и впрямь была магического характера: она служила одному человеку, привязывалась лишь к его руке, и сила ее удара была сопоставима лишь с силой эмоций человека, что владел ею. Впервые Аграф стал свидетелем работы Холодного Наказа, когда Люцер обнаружил, что сиротские дома находятся не только в плачевном состоянии, но и настоятельницы эксплуатируют беззащитных маленьких детей, заставляя их убирать за лежачими больными. Здание для подобных больных, старых и немощных по случайности было построено там же, где и тот сиротский приют. Пришедший в ярость от нелепых объяснений и лжи, которую так плохо выдавали за правду, Люцер призвал плеть и столь сильно ударил главную настоятельницу по лицу, что она упала на землю. Из ее рта полилась кровь – один из концов хвоста, рассек ей надвое язык. Говорить она больше никогда не смогла. Он выместил свой гнев, не помня себя от ярости, и избил остальных настоятельниц в кровь. Что стало с ними, Аграф не знал, следить за подобным предназначалось не ему. Почти никто не знал о том, что у императора находилась вещь подобной мощи и силы. И это явно стало бы темой для многих вечерних разговор. Но в данный момент императора это не волновало. - Пришлый жрец, без имени, рода, состояния. Кто призвал тебя, наставлять меня на путь истинный? Кто ты такой, чтобы знать что-то об этом пути? Мужчина беспомощно мычал. - Кто ты такой, чтобы указывать мне на мнимые ошибки и говорить, кому и что я сам обязан?! – прошипел император. Аграф заметил какое-то движение в дверях, ведущих наружу. Так некстати Эммануэль, привлеченный шумом, прибежал, чтобы посмотреть, что стряслось, и увидел весьма занимательную картину. - Мне не нужны советы жрецов, я сам хозяин своей души! – прорычал Люцер. Он пинком перевернул мужчину на спину, а затем замахнулся. Аграф медленно опустил веки, и ощутил на щеке прикосновение теплой влаги. Асофар рядом вздрогнул. Брызнувшая кровь попала ему на губы, и он поспешил достать платок и брезгливо оттер ее. Одним ударом Люцер рассек щеку мужчины до мяса и тот завыл дурным голосом. Эммануэль так и застыл на месте, будто бы не веря своим глазам. Девушки за его спиной взвизгнули от вида расплывающейся лужи крови на белых мраморных плитах. - Больше всего на свете, - проговорил Люцер тихо и зло, - я ненавижу тех людей, которые воображают себя венчанными Богом. Будто силой убеждения, будто применив данную власть, способны менять человеческое сердце. Его порывы, стремления. Перекладывать его из рук в руки. Он замахнулся и ударил снова, на сей раз по горлу, разрывая на куски плоть. Алая багровая кровь брызнула из поврежденной глотки коротким фонтаном, забрызгав императорский темно серый серебряный с узорами подол мантии. Асофар рядом дернулся, будто не мог держаться на ногах при виде этой жестокой картины. Его руки невольно сжали длинный рукав Аграфа и незаметно вцепились в него. Не обращая внимания на двор, Аграф услужливо придержал ментора, на тот случай, если мужчина все же не выдержит и лишится сознания. Жрец еще похрипел на полу и замер. Всего два удара Холодного Наказа выбили из него жизнь. Люцер нервно взмахнул рукавом, и плеть сама собой исчезла. Он отошел, оглядел брезгливо испачканную мантию, а затем лениво сбросил ее и кинул слуге. - Уберите отсюда это животное, - процедил император. Не удостоив никого взглядом, он двинулся вперед, оттолкнул Эммануэля, который просто не успел отойти, и исчез из вида. Слуги засуетились. Тот, кому досталась мантия, сжимая в руках дорогую ткань, ретировался, убежав к прачкам. Стражи, обступили мертвое тело, положили его на ткань и потащили прочь. Девушки продолжали взвизгивать. Лицо Аграфа оставалось беспристрастным. Асофар, наконец, осознав, что до боли сжал рукав королевского советника, отпустил ткань, разгладил складки, а затем, сумбурно проговорив слова извинения, куда-то так же поспешил. Возможно, утихомирить императора. Несколько поразмыслив, Аграф отправился следом за ними. - Господин! Ваше Величество! Господин! - Асофар зашел в императорские покои следом за Люцером. – Господин, что он сказал Вам? - Уже это неважно. - Господин, Вы… - Что тебе нужно? – резко спросил Люцер и обернулся. Полы его платья взметнулись. – Зачем ты пошел за мной? Асофар замешкался с ответом. Он не в первый раз наблюдал императора в подобном состоянии, но никогда еще Люцер при всех не поднимал руку на человека. И тем более не убивал самостоятельно. - Господин, - мягко и осторожно произнес ментор, поднимая руки в мирном жесте. – Понимаю Ваше негодование. Но Вы омыли руки. Близится закат. И, позвольте Вам напомнить, что после подобного… деяния, Вы пятнаете себя кровью. Сейчас… в прямом смысле. Вам необходимо… очистится. С Вашего позволения я созову Свидетелей… - Нет! – Люцер сузил глаза. – Я по горло сыт! - Ваше Величество, нельзя противиться древним традициям, - со вздохом произнес Асофар, уже собирающийся уходить. - Никаких свидетелей! И никакого очищения! – прорычал Люцер. Слова ментора, призванные утешить, только подлили масла в огонь. Асофар приоткрыл рот. - Ваше Величество, я… - Один лишь Всевышний знает, до чего мне опротивела эта несносная, бессмысленная традиция. Хватит! Я подчинялся ей шесть лет, довольно с меня! - Господин, успокойтесь! - Знал бы ты, как я ненавижу эту традицию совокупления при свидетелях. Это не дает расслабиться, не очищает душу, лишь больше угнетает! – процедил император. - Немедленно позови Аграфа! - Госп… - Это приказ, Асофар! – Голос императора стал ледяным. - Нет нужды, мой император. Я уже здесь. Аграф закрыл дверь. Ему хватило лишь одного взгляда, чтобы понять, что любые слова утешения и просьбы успокоиться здесь бесполезны. Люцер был доведен до белого каления, любое действие вызывало лишь новую волну неудержимого гнева. Асофар, который тоже понимал это, волей неволей боролся с собой. Понимание и уважение традиций сошлись в разрез в его душе. А еще ментор вполне осознавал, почему Люцеру нужен Аграф. Возлечь с ним вдали от любых глаз, отдохнуть в любящих и сильных объятьях другого мужчины, позабыть о своих невзгодах и позволить гневу отступить. И, несмотря на это, в глубине души, Асофар невероятно желал, чтобы этого никогда не произошло. Не став дожидаться, пока его выгонят прочь, ментор смерил Аграфа уничтожительным взглядом, будто это он все подстроил, и медленно покинул императорские покои. Люцер еще долго стоял на одном месте, с холодным выражением лица, являя собой неприступную статую. Аграф подошел к нему вплотную. Его руки скользнули по чужим прядям, мягко поправляя их. Вороний Коготь лениво вытащил из волос тонкую императорскую диадему и положил ее на стол. Затем, все так же молча, без слов, принялся расстегивать одежду. Люцер спокойно стоял, а затем почувствовал, как его плотно сжатого рта коснулись податливые и мягкие губы. Аккуратно, дразня прикосновениями, вызывая стойкое желание немедленного поцелуя. Аграф, взяв его за руку, распустил волосы, а затем, подведя к кровати, лениво начал раздеваться сам. Ему не требовались нужные слова, молитвы и свидетели, для того, чтобы успокоить мятежное сердце. Касания нежных лепестков губ спустились ниже к подбородку и белой шее, совсем слегка лаская кожу. Почти не отстраняясь, Аграф скинул с себя верхнюю мантию и, не глядя, бросил ее прямо на пол бесформенной грудой. - Я бесконечно одинок. – Люцер закрыл глаза. – И я так угнетен. - Что этот нелепый человек сказал тебе? – Аграф, не глядя, расстегнул свою рубашку с корсетом и скинул ее вслед за мантией, открывая белые плечи с сильными руками, под которыми перекатывались бугристые изящные линии мышц. - Околдованный пороком, утонувший в похоти и разврате, правитель не принесет счастья своему бедному народу. Реки крови прольются из-за этой неуемной похоти. И поражение за поражением на каждом поприще ждет того, кто столь легко поддается зову ненасытной плоти. Аграф закатил глаза. Он никогда не слушал подобных речей от жрецов. Зная, что практически каждый из них добровольно принял целибат и был лишен тепла не только женского, но и мужского тела. Чародей без особых сил развернул мужчину и толкнул спиной на кровать. Он полностью разделся и забрался на него сверху, впиваясь в податливые губы. Подарив ему глубокий и мокрый поцелуй, маг провел языком по выступающему кадыку, и ниже, в ложбинку ключиц, даря телу долгожданное успокоение. - Он принуждал меня пойти в храм и повиниться. Раскаяться в прелюбодеянии. Измене законной супруге с мужчиной. Ведь это омерзительнее всего. Призывал меня к признанию этого греха тяжким. Просил, чтобы я отправился с ним к Священным Восходам. Аграф прижался губами к теплой и белой груди. Еще сохранившую аромат духов - сладковатый и терпкий, притягательный. Люцер издал короткий вздох и подался навстречу теплому рту. - Перед Камнем Священного Восхода, я должен был преклонять колени три дня и три ночи, - выдохнул император с содроганием. – Дабы осознать свои ошибки и клясться Небу и Земле в том, что больше никогда не совершу их. - Ты дрожишь. Аграф приподнялся и приподнял мужчину, обнимая его за плечи одной рукой. В светлых глазах императора застыла невероятная горечь. Он долго смотрел на Аграфа, будто это была последняя их встреча. Будто пытался насладиться последними мгновениями. Запечатлеть каждый изгиб лица синеглазого чародея. - Я люблю тебя, Аграф. С тобой мне хорошо. Я ощущаю себя под надежной защитой, безграничной заботой и немыслимым теплом. Если бы я мог, я ни за что не женился бы на Лайре, я бы взял в мужья тебя, и пусть Небеса обрушились бы на эту землю. Своей жене… Моей бедной, несчастной женушке, я изменил единожды, с тобой. Вот только меня вела не похоть и желание тела, а безграничная любовь. У меня не было ни наложниц, ни пленных, я не развлекался ни с куртизанками, ни со служанками, я не смотрел на чужие юбки и не протягивал руку к чужим женщинам. Единственным своим по праву, я считал и считаю тебя. Лишь тебе, Аграф, я могу открыть свое тело, и душу, и не бояться быть осужденным и осмеянным. Лишь из твоих уст я никогда не услышу и слова лжи, лишь в твоей верности я никогда не усомнюсь, что бы ни случилось. Как не повернулась бы судьба. Даже когда никого не останется рядом даже если меня предадут все в этом мире, я уверен, ты останешься плечом к плечу. Останешься жить ради меня и умрешь со мной, если так повелит нам Небо. – Голос Люцера дрогнул, будто он готов был зайтись в рыданиях. Однако его глаза не были влажными. – Но почему все, без исключения, утверждают обратное? Почему все уверены, что любовь к мужчине не имеет права на существование? Почему все они могут указывать мне кого и как любить? Почему всем им есть дело до того, в чьих объятьях я жажду засыпать и просыпаться? Я встречаю столько осуждения и критики, что моя душа жаждет поскорее разбиться…. Я осмеян и высмеян за это, но никакой человек - ни император всей Поднебесной, ни мелкий бродяжка не может быть высмеян за свои чувства. За свою любовь, если она никого не ущемляет и ничему не противоречит. Чему противоречит моя любовь к тебе, Аграф? Я и без того не могу иметь детей, Всевышний не дал мне этой радости, что еще я теряю, когда ложусь с тобой в постель? Гордость? Верность? Лайра не вызвала и искры в моей душе, так почему я должен каяться в том, что не верен ей? Все больше и больше склоняюсь к тому, что я изменял не ей, а тебе, потому что тебя я люблю. Всем сердцем, всей душой и телом, если бы я имел право, я разорвал бы узы брака с ней и соединил бы себя с тобой. Клялся бы Небом и Землей, Своей Душой, да хоть на крови, но с тобой. Так почему, Аграф? Почему же, имея такую власть, я не могу позволить себе любить того, кого хочу без страха быть осужденным? Люцер закрыл глаза и тяжело вздохнул. Его исповедь тронула Аграфа до глубины души. Он знал, насколько сильно его любит этот мужчина, но подобных слов он не слышал никогда даже в порыве сильнейшей страсти. Даже когда Люцер стонал его имя, это не сближало так, как эта исповедь дрогнувшим голосом. Вороний Коготь сглотнул, с огромным трудом находя нужные слова. - Люцер, лодка не всегда будет плыть с ветром, армия не всегда будет побеждать… Осуждения, кривотолки. Всего лишь слова на твоем пути. Они преграда для твоего духа, да, но стал бы ты тем, кто ты есть, если бы был так слаб своей душой? – Вороний Коготь положил ладонь на грудь мужчины, туда, где птицей в клетке билось сердце. Он наклонился к его лицу. – Я люблю тебя. А ты любишь меня. И это все, что нам сейчас нужно. Пока достаточно вина, мы станем пить его до дна. Забудь об этом человеке. Забудь о том, что кто-то осуждает, и смеется за твоей спиной. Позволь, - Аграф понизил свой голос до томного полушепота, - я стану твоим миром на эту ночь. Ментор долго не решался. Желание оставить императора наедине и дать ему отдохнуть душой и телом вступило с сильное противоречие с желанием сделать все по правилам. По традициям, дабы они не забывались. Дабы никто не посмел нарушать древние устои из-за своей прихоти. А главное – из-за своей похоти. Решительно собравшись, ментор отправился к княгине, которая пусть и не была свидетельницей подобного кровавого инцидента, все же узнала бы о нем рано или поздно. А ментор, решая проявить свою отеческую заботу, просто решил приблизить этот нелегкий момент. А потому, стоя с понурой головой, приглушенно сообщил все. И то, как убеждал и он, и Ансурэ Люцера, и Аграфа прекратить эти омерзительные игры на императорском ложе. На что получил ответ крайне резкий и довольно грубый. И то, как верховный жрец, неизвестно откуда приехавший, ссыпал проповедями о чистоте и непорочности всем, а затем попросил аудиенции Его Величества. И то, как рассвирепел император, и то, как забил несчастного безвинного проповедника до смерти двумя ударами странной чародейской плети, и кровь алыми рубинами усеяла пол. - Он сам его убил? – Лайра, холодная и высокомерная, встала с кресла. - Да. Я своими глазами видел. Асофар поджал губы, продолжая смотреть в пол. Он не сожалел о том, что все рассказал как на духу, считая, что этим он поступил лишь во благо императорской чете. И нарастающий гнев княгини понимал. Аграф занял то, что ему не принадлежит по праву. - Он омыл руки кровью. После подобного необходим акт очищения. Почему он не послал за мной? Почему не собрал Свидетелей? – Голос княгини звучал резко и холодно. - Я как мог, пытался его убедить поступить, согласно древним предписаниям. Он отказался наотрез. Кипел гневом, я никогда его не видел в подобном состоянии. Будто он… это и не он вовсе. Будто что-то владеет и управляет им, я… не могу это исправить. Не могу. Я пытался его вразумить, но он и слова не дал мне сказать. Сказал, что отказывается следовать этой традиции, что она ему всегда была противна. Он приказал привести Аграфа. Остался с ним в покоях, а меня выставил прочь. Я больше ничего не могу сделать этому колдуну, Ваше Величество…. Не могу, я не в силах, у меня нет такой власти. Отошлите же его прочь хотя бы, мне больше не к кому обратиться! - Аграфа? – Лайра сузила глаза. – Только не говори, что они сейчас… - Моя княгиня, не стоит так сильно горячиться, - поспешил уверить женщину Асофар, понимая, что все это может привести к плохому исходу. – Я не хотел ничего сказать конкретно, я лишь прошу, убедительно прошу. Мои доводы и мои слова он пропускает мимо ушей, может быть, к женскому голосу он прислушается. Вразумите же его! Вразумите Аграфа! Надавите на него. Это пора прекратить, это уже… Княгиня Крови поправила свое платье и волосы, а затем резко приказала: - Приведите ко мне господина Хэй Шэ.