Советник Пурпурного Императора

Люцер сидел долго, а затем поднялся. Его взгляд был пустым и безразличным, он напоминал человека, пережившего слишком много тягот на своем пути. Акаэм, поклонившись, оставила мужчин наедине. Люцер скрестил руки на груди. - Укрепив внутреннюю политику, позволив своему народу цвести и благоденствовать, я намеревался воспользоваться своими силами. И пойти, без раздумий уже, расширять свои границы. Брать то, что я захочу, когда я этого захочу, как сильный правитель. Оставлять все на самотек, сначала порабощать, а затем писать свои законы – было бы неправильно. Живущие у меня обязаны были бы привыкнуть к новым порядкам, а затем уже нести их в другие народы. Собрание магов под своим крылом и твоей опекой, казалось мне хорошей идеей. Когда пришло бы время они бы собрались неприступной стеной…. Не думал, что Мерид окажется прав в своих словах о моей самонадеянности. - Их пребывание на троне лишь вопрос времени. Я не дожил бы до своих лет, не имея запасного плана на всякий случай. Это моя оплошность, и я ее исправлю, Ваше Величество. - Мертвых уже не поднять. Они уничтожили все трупы. Ты столько лет собирал их, чтобы потерять все в один момент. Если думаешь все исправить, сколько теперь придется ждать? Пока соберемся, народ уже забудет о нас. - Соберемся, как только восстановим силы. Аграф обернулся и обвел взглядом горстку людей. - Я стал занозой в горле для всех, у кого мое имя было на слуху. Молодые посчитали, что я, дорвавшись до власти, лишу их воздуха, пожилые и старые, - лишу их столь хрупкого и старого мира. Не все, как я, желают двигаться вперед, когда насиженное место столь близко. Я сам не ожидал, что мне объявит войну горстка воображал. - Эта горстка разбила нас на поле брани. - А после историки напишут, что все они закачались в петлях на ветру, - резко возразил Аграф. – Это и раньше была наша с тобой война, Люцер, но теперь я пойду сводить счеты: наказывать и карать. Пурпурный Император медленно повернулся лицом к советнику. Только сейчас Аграф увидел, что длинные одежды то там, то здесь измазаны кровью и разорваны, а прическа мужчины имеет невообразимо растрепанный и небрежный вид. - Хорошо, - спокойно сказал Люцер. – Я потерял генерала. У меня двадцать два человека более-менее способные еще держать оружие, и четыре мага, двое из которых ранены. И что дальше? - Пойдем в Хай Пинь вместе с Фабианом. Там восстановим силы и вернемся обратно. Я же сказал, вряд ли бы вообще стал поддерживать тебя в бойне, если не имел плана на случай поражения. - И что это за план такой? Вороний Коготь сверкнул глазами. - Узнаешь, когда вернемся обратно.

* * *

Обветшалый монастырь стоял в глубине леса. Если Аграф и прошел мимо него в свое время, то лишь потому, что это хлипкое сооружение, скрытое от простых глаз, и не было похожим на привычный глазу храм. Деревянное, разваливающееся двухэтажное здание, не окруженное даже хлипким забором – какому чародею хватит совести так поступить с чьим-то домом? Аграф без труда разбил защиту Фабиана – одно движение руки и барьер рассыпался, будто пыль. Люцер и Акаэм шли следом, за ними – все остальные люди. Бушмейстер замыкал цепочку. Фабиан отсутствовал. Аграф, как защитник Его Величества, поднялся первым. Но не успел он занести руку, как двери ветхого храма открылись сами собой, и перед ними возник молодой юноша в длинных серых одеяниях. Невысокого роста, с розовым лицом и широкими, будто удивленными глазами, юноша медленно свел руки в почтительном жесте и отвесил три земных поклона без лишних слов. Аграф обескуражено взглянул на него, сбитый с толку поведением. Люцер, мягко оттеснив советника, ступил первым, а затем, сведя руки в таком же жесте, отвесил такой же поклон, демонстрируя свою покорность земному служителю Всевышнего. Люди промолчали, но каждый подумал: таким поклоном Его Величество приветствовал лишь одного человека. Бывшего жреца Ансурэ, ныне предателя, открывшего ворота столицы врагу. - Мой храм рад приветствовать уставших гостей, - треснувшим голосом проговорил юноша. – Я настоятель. Он отодвинулся с прохода и пригласил путников рукой. - Прошу. Люцер вошел первым и осмотрелся. Храм, как и его настоятель, отличался скромностью. Несмотря на плачевное состояние, внутри храма царил странный уют, которого не наблюдалось ни в одном другом храме. Покой и гармония будто бы прошивали здесь воздух. Аккуратный стол для подношений, всего лишь две курильницы, старый пучок соломы в углу стола. Бушмейстер, приняв свою человеческую ипостась, медленно закрыл дверь. Настоятель отошел, а спустя мгновение вновь предстал перед Пурпурным Императором, почтительно протягивая ему округлую глиняную чашку. - В знак уважения, я предлагаю Вам испить из моих рук, - проговорил он таким же надломленным голосом. Аграф взглянул на юношу еще раз. Простое добродушное лицо, серые одежды с длинными и широкими рукавами. Ни на запястьях, ни на поясе, ни на шее, не наблюдалось ни одного, даже самого хлипкого и старого украшения. Любой монах, который встречался им в столице или в провинциях, обязательно, да украшал себя в знак отличия. Этот же юноша будто и вовсе отрекся от всего мирского и не видел боле нужды в бытовых украшениях. Люцер взглянул на Аграфа. - Проверь. - Нет нужды, нет нужды, - поспешно сказал настоятель и, высоко подняв чашку, сделал глоток. Аграф испил вторым. Император – третьим, а затем и все остальные сделали по глотку. Люцер выпрямился. С привычными формальностями было покончено. - Как зовут этого настоятеля? Тот неловко улыбнулся. - Бай Нин Серый Каракал. - Ты знаешь, кто я? - Кто же не знает Великого Пурпурного Императора, защитника наших земель, покровителя женщин и чародеев, - вежливо сказал монах. – Этот настоятель знает, что случилось. И рад служить Вам верой и правдой. Мой храм – Ваш дом. - Ты чародей? – Аграф приблизился. - Нет, господин Вороний Коготь, но моя сестра Бай Аулень была Вашей сестрой по магическому совершенствованию. Люцер отодвинулся. Бушмейстер подошел к настоятелю и благодарно вернул уже пустую чашку. - Что стало с Аулень? Серый Каракал неловко улыбнулся и бросил грустный взгляд на самый дальний угол храма. Бушмейстер присмотрелся и обнаружил там небольшой глиняный запечатанный горшочек, а рядом аккуратно прислоненный к стене хопеш, заботливо завернутый в белую тряпицу. - После отъезда Вороньего Советника не прошло и семи днем, как Ваши братья учинили над Аулень расправу. Повесили ее за руки, а под ней развели костер… Моя сестра, - он медленно поднял руку, указывая на горшочек, и поджал губы. Аграф приложил руку к груди. - Прими мои соболезнования, - сказал он тихо. – Я… - Нет. В том нет Вашей вины, господин, - уверил его настоятель. – Аулень, она… была прямой, и чародеи никогда не воспринимали ее. Это был лишний повод напасть. Пришлая вина – не может быть прямой виной. Бай Нин смиренно опустил глаза. Люди, особо не обращающие на настоятеля внимания, разбрелись по помещению, каждый пытался найти себе место. Акаэм поднялась на втором этаж с императором и двумя мужчинами. Настоятель, потоптавшись на месте, пробормотал короткие слова уважении, вновь отвесил три земных поклона, и вышел из храма, сославшись на то, что людям необходима вода. Едва за ним закрылась дверь, Бушмейстер скрестил руки на груди. - Слишком вежливый, - спокойно сказал он. – Слишком мягкий. Даже наставник Тримерос был более резким и опасным, несмотря на свой преклонный возраст, а это что за хлипкая цветочная ветка? Аграф промолчал и отошел к столу. В кувшине и впрямь вода осталась лишь на дне, ею и один человек бы не напился – похоже, Бай Нин отдал им последнюю свою чашку воды. - Учитель, Вас… ничего не смутило в этом монахе? – вновь подал голос Бушмейстер. Аграф покачал головой. Бушмейстер подошел к окну и выглянул. Его язык непроизвольно показался наружу, собирая воздух. - И впрямь за водой пошел, а не отсылать письмо? Я могу проследить за ним. Его следы все еще витают в воздухе, - проговорил он. – Если он замышляет недоброе, то поплатится за свою глупость. - Не нужно, Хэй Шэ, - сказал Аграф. Он медленно поставил палочку благовоний в курильницу и подпалил ее от собственного указательного пальца. Кончик затлел, распространяя мягкий, приятный аромат. Аграф сел на колени перед столом. Бушмейстер изумился. Он впервые видел от наставника акт подобной покорности. Темный Змей, поколебался еще какое-то время, а затем подошел и тоже сел на колени. - Бай Нин отрекся от всего мирского. Аулень была его единственной привязанностью на земле. Пример того, каким должен быть настоятель любого храма. Ансурэ с ним не сравниться, он прижат к земле своими желаниями, Бай Нин же возвышен и чист. Мне было не сложно проникнуть в его мысли. Никаких блоков и грязи – все кристально и прозрачно, он раскрыт, будто книга. Не подозревай его, и не возводи ложных слухов. Фабиан не мог не знать об этом, и он посоветовал нам его храм не просто так. Ты чувствуешь энергетику в этом месте? Бушмейстер закрыл глаза и прислушался к ощущениям. Весь путь он полз, напряженный словно струна, ловил каждый запах, постоянно оборачивался назад, все его мысли были хаотичными и спутанными. Оказавшись в запертом помещении с неизвестным человеком, он стал еще более нервным, тут уж было не до успокоения. Но стоило тишине завладеть местом, как он и впрямь почувствовал, как становится легко на душе. Аромат благовония, зажженного учителем, приятно щекотал ноздри, освобождал разум и даже раскрывал духовные потоки. Бушмейстер расслабил плечи, с упоением делая каждый вдох. Мягкость и чистота будто потекли по его духовным каналам, позволяя напитываться, становиться сильнее, не только как чародею, но и как человеку. Дверь тихо скрипнула. Это Бай Нин вернулся с небольшом ведром речной воды и, не обращая внимания на двух чародеев на коленях, аккуратно наполнил кувшин и разлил их по двум чашам. Увидев, что палочка догорела, он сменил ее, и затем сел в позу лотоса и погрузился в медитацию. Они медитировали до вечера. Несколько раз Бай Нин вставал и хлопотал по храму, поднимался и спускался, выходил наружу и заходил обратно. К мягкому запаху ароматных масел добавился аромат мяты. Его шаги и шорох одежд оставались единственным звуком. Несмотря на прибывших людей, храм все ещё был погружен в тишину - никому не хотелось нарушать покоя. Когда стемнело, Аграф тихо позвал: - Хэй Шэ. Бушмейстер открыл глаза и склонил голову. - Наставник... - Отправляйся в столицу. Разузнай, что болтают в народе. Разузнай, что происходит в замке, если сможешь туда пробраться незамеченным. Мы должны быть готовы к возвращению и застать их врасплох. И по возможности... найди Нокэтюра и Натани Ина. Бушмейстер поклонился, а затем вышел, на ходу перевоплощаясь в змею и быстро скользя гибким телом по теплой, шершавой земле. Вскоре, его мускулистое изогнутое тело исчезло в сумерках. Аграф поднялся с колен, расправил полы одеяния, испачканного кровью, и собирался было уйти, как монах подал голос. - Советник. Настоятель хочет спросить... Аграф повернулся и кивнул. Бай Нин приблизился. - Клейменный мальчик... Маг-змей, как Фабиан? Аграф взглянул на раскрытый дверной проем. Сейчас своим ответом меньше всего ему хотелось возвысить своего ученика и принизить чужого. - Совершеннее. Бушмейстер прошел свой Путь Перерождения. Фабиан... с этой задачей не справился. Ты был с ним в это время? Или кто-то другой. Настоятель неловко отвёл взгляд. - Я простой человек. Не маг, не воин, не жрец. Всего лишь самовольный монах. Я не имею понятия о магическом искусстве и не знал, что есть Путь Перерождения. Не знал, что делать, чем помогать. Аграф взглянул на юношу, вновь проникая в его разум. Бай Нин не сказал ни единого слова лжи и в этот раз. И действительно ощущал вину. Аграф почувствовал горечь на языке. - Что случилось? - Отец Фабиана был... наемным убийцей. - Бай Нин говорил, опустив глаза. - Свое ремесло он отдавал тем, кто хорошо ему платил. Все деньги... он тратил на Фабиана. На все его прихоти, на обучение, все желания... Делал так, чтобы единственный отпрыск больше ни в чем не нуждался. Однажды он перешёл дорогу сильным мира сего. К сожалению, вместе с сыном он попал к тем людям, и они оказались не милостивы. Фабиана заставили смотреть, как его отца пытают. Когда он закрывал глаза, его били кнутом. Он до сих пор носит эти шрамы... Во сне во время перерождения он видел все это снова, и храм сотрясался от его крика... - Застарелый кошмар расколол и повредил его разум. В облике змеи он уходит в себя, где у него нет ни отца, ни матери, а вся забота - лишь покой и сытость. Змеиное начало победило в нем человеческую боль, которую он не смог пережить, - проговорил Аграф и качнул головой. - Настоятель Нин, ничьей вины, тем более твоей, тут нет. Он и без того сделал много, несмотря на желание уйти в свое змеиное как можно глубже. Не стоит его ни держать, ни принуждать. Аграф поклонился монаху, а затем поспешно поднялся наверх. Он нашел Люцера в одной из закрытых комнат. Пурпурный Император, раздевшись до ночной рубашки, босой, сидел на краю подоконника, меланхолично глядя вдаль. Аграф плотно закрыл за собой дверь и подошёл ближе. - Я не побеспокоил? Люцер не ответил. Даже не повернул головы. - Ты разочарован? Ответь мне. - Просто смотрю туда и представляю, как по одному вешаю их всех на главной площади. И Мерида, и Эльриха и магов этих… И Эммануэля. Всех. Как на виселице качаются тела, которые ты заставишь жить и все чувствовать. И как проходит день за днём, а они все висят, будто игрушки... Смотрю и вижу. Аграф подошел ближе. - Император получит желаемое совсем скоро. Нужно набраться терпения и сил. Я отправил Бушмейстера на разведку. Если ничего не случится, по моим подсчетам он вернется через четыре дня. Наше возвращение будет внезапным, главное, чтобы мы все сделали за одно нападение.

* * *

Они уснули с Аграфом вместе, на одном расстеленном старом одеяле, а проснулся император уже один. В ветхой комнате пахло пылью. На столе лежал клочок бумаги, в котором Аграф разборчивым почерком сообщил, что ему необходимо уединение для полного восстановления магических сил. Ведьма Акаэм в свою очередь собиралась его восстанавливать и усиливать со своей стороны. Люцер чувствовал себя подавлено. До полудня он не спускался и мерил комнату шагами. Скрытая злость и гнев пожирали его изнутри, не давая места гармонии. Император сошел вниз уже после заката, умудрившись даже в таком плачевном состоянии выглядеть величественно. Настоятель храма Бай Нин, рассеянно хлопотал, переставляя вещи с места на место и пересчитывая ароматические палочки. На столике-алтаре горели уже несколько, распространяя приятный запах зеленого чая. Увидев вошедшего мужчину, Бай Нин поспешил поклониться. - Его Величеству что-то понадобилось? Люцер молча сел и позу смирения и покорности. Бай Нин, замешкавшись, поставил вещи на пол и принял ту же позу напротив. Их молчание затянулось. Люцер не поднимал на него взгляда, его веки были опущены. Бай Нин сложил руки на коленях и первым нарушил долгую тишину: - Этот ничтожный понимает, что государь пережил много бед, и сочувствует ему. Люцер остался глух к этим словам. - Может быть, государь не хочет слышать утешений? Люцер качнул головой. Бай Нин потер точку между бровей. - Настоятель, выслушай меня. И если сможешь не осудить, не осуди. Взгляд молодого храмовника стал внимательным и сосредоточенным. - В юности я влюбился в мужчину много старше себя. Полюбил впервые и навсегда, а этот мужчина ответил мне взаимностью. Мы вступили в сексуальную связь, когда я еще не связал себя узами брака. Я отдал ему свою невинность. На лице Бай Нина не промелькнуло ни осуждения, ни отвращения. Его взгляд оставался таким же внимательным. Люцер продолжил: - Я больше не смог никого полюбить. Когда я женился, то пообещал себе, что уважу мою супругу. Я сделаю ее жизнь беззаботной и счастливой, несмотря на то, что не смогу ее любить. Тот мужчина оставался со мной в минуты болезни, и в минуты моего здравия, когда я был в равновесии и при моей дисгармонии. Он защищал меня и любил. Больше всех на этом свете. Люцер замолчал, затем заговорил снова: - Все мое окружение было против нашей связи, когда правда открылась. Верховный жрец, мой почивший наставник, моя жена, даже пришлые храмовники – все они убеждали меня в том, что эта связь порочна и запретна. Что моя душа растлена и измарана, и потому я должен каяться и виниться в этом поступке. Я изменял своей супруге бессчетное количество раз с тем мужчиной, но с ним мое сердце пылало и пылает до сих пор. С этим мужчиной я настоящий, без притворства и лжи, обнаженный перед Всевышним и людьми. Скажи мне, настоятель, правда так выглядит порок? Бай Нин, задумавшись, медленно покачал головой. Его взгляд отчего-то стал опечаленным. - Нет, Ваше Величество, порок выглядит совсем не так. Вы искали у меня мудрости, и я отвечу. Как настоятель храма, пусть не такого, как другие, без злата и дорогого убранства, без постоянных прихожан, я могу определить, где порок, а где порядочность. Вопреки словам Верховных жрецов, имя которых у всех было на слуху, Всевышний никогда не порицал любви между мужчиной и женщиной, между мужчиной и мужчиной, между женщиной и женщиной. Узы брака такая же клятва, ее нарушение пятнает душу в какой-то степени, но не люди, а сам Всевышний решает, как наказать человека за подобный проступок. Скажите, если бы Вы могли отказаться от брака и всю жизнь прожить с тем мужчиной в любви и гармонии, разве вы нарушили бы обещание, данное госпоже? Люцер качнул головой. - Я бы сделал это немедленно, дабы никому не причинять душевной боли. - Его Величество оказался заложником ситуации, как и его чувства. Всевышний жестоко карал и порицал лишь насилие, в том числе и сексуальное насилие, связь между человеком зрелым и неразумным созданием, будь то ребенок, скот, лежащий при смерти человек, неспособный сопротивляться или и вовсе труп. Разве Ваше отношение было насильным? Неправы те, кто порицал Вас за Ваши чувства, ибо жизнь без чувств, что жизнь без красок, все постыло и серо, и даже солнце не греет душу. Не корите себя, государь, ни за измену, ни за связь с мужчиной, ибо ничто из этого не привело ни к смертоубийству, ни к упадку страны, ни к упадку нравов. - А как же грех мужеложства? Два мужчин не способны зачать дитя, не способны дать продолжение своему роду. - Каждый род умирает, на его месте возникает новый, Ваше Величество. Это суть природы, суть течения времени. Однажды мой род прервется, Ваш прервется, сама наша земля треснет и расколется. Бездетность это не грех, не порок, не следствие, всего лишь человеческое несовершенство. Может ли этот ничтожный спросить? Люцер кивнул. - Господин, обладающий чародейским искусством, Повелитель Пепельного Моря, он и есть тот мужчина, которому Вы вручили свое сердце? - Слухи рассказали? Улыбка настоятеля вышла невероятно теплой и ободряющей. - Вовсе нет. Я заметил взгляд Его Величества, обращенный к этому господину. Безграничное доверие и нежность, вот что увидел этот жрец. Так я и догадался.

* * *

Следующее утро застало Пурпурного Императора в замешательстве. Люди, что с ним остались, мучились от голода, некоторые из них были даже не в состоянии уже подняться. А потому с вежливой просьбой он подошел к настоятелю храма. Бай Нин внимательно выслушал его, а затем неловко улыбнулся: - У меня и на трех человек мисок не найдется, не говоря уже о двух десятках, - мягко ответил он. – Но этот недостойный может прокормить всех и с одной миски, если Император позволит подобную дерзость. Люцер согласился. Юноша, скинув верхнее одеяние, чтобы не испачкать рукава, взял большую чашу с овощной похлебкой, миску поменьше и отправился на второй этаж. Люцер не ощущал голода, только легкое недомогание Аграф и Акаэм все еще отсутствовали. Вопреки этому, Люцер не ощущал беспокойства, и на душе его было легко. На третий день, поднявшись еще до того, как рассветет, император спустился за чашкой воды. Он остановился на пороге, едва увидел настоятеля. Юноша, сидящий на коленях перед столиком-алтарем, свел руки в молитве и с закрытыми глазами тихо о чем-то вопрошал. Люцер, благодаря своему ментору научившийся читать по губам еще в ранней юности, присмотрелся, и его будто окатило ледяной водой. Бай Нин, возводя молитву к Хранителю Земли и Неба, отчаянно просил о благосклонности к тем, кто нашел его приют. Вся скудная еда, которую он хранил, ушла на прокорм жалких остатков императорской армии, и теперь, на утро, у Бай Нина не осталось и корки хлеба. Люцер, мягко кашлянул, тем самым нарушая покой настоятеля, и подошел ближе. Юноша, мгновенно поднявшись, отряхнул полы старых одежд, давно выцветших из-за стирки, и учтиво поклонился. Не то, чтобы Люцер не знал о попрошайках, часто сидящих вдоль дорог и жалобно умоляющих дать хотя бы на хлеб. Он видел стонущих людей с протянутой рукой: стоило выехать на окраину столицы – ими будто кишела вся округа. Но Люцер никогда не бросал им ни медяка – слишком хорошо он знал, как работает подпольная система, наживающаяся на подобных попрошайках, что являлись их неотъемлемой частью. Закинув руку за голову, император медленно вытащил из волос длинную нефритовую заколку, украшенную золотыми листиками и цветами из нескольких драгоценных камней. Не размышляя ни секунды, он протянул ее настоятелю. Бай Нин же, вопреки ожиданиям, в страхе отшатнулся и умоляюще замахал руками. - Нет, нет, Ваше Величество! - Держи, - твердо сказал Люцер, стоя с протянутой заколкой. Бай Нин отчаянно замотал головой. - Нет! - На вырученные деньги купишь еды. Поешь сам и накормишь моих людей. - Создатель отзывается на мои молитвы, он не останется глух, это… я не могу принять эту плату, Ваше Величество, я не могу! – в отчаянии сказал настоятель. На его мягком лице появилась неподдельная мука. – Прошу… - Бай Нин… - твердо сказал Люцер. – Сейчас я потерял все и эта заколка та самая крошечная часть, чем я могу отплатить тебе за доброту и крышу над головой. За любой серебряный листик ты выручишь небольшое состояние. За камень больше. За весь нефрит можешь обустроить этот храм и кормиться хоть два года…. Возьми. Или я решу, что ты оскорбил меня. В светлых глазах Бай Нина плескался ужас. Неизвестно, чего он боялся больше – кары за то, что возьмет дар от императора, или же того, что возвысившись, вновь прикует себя к земле материальной привязанностью. Перешагнув через себя, юноша все же взял заколку дрожащими руками и судорожно выдохнул. - Я не должен… не должен… - выдавил он с трудом, - Ваше Величество, это же… Украшение из Вашего венца, а я… Люцер медленно вытащил из-за пазухи ленту и аккуратно завязал себе на затылке пучок. - Если бы не желал отдавать, так и не отдавал бы. Главное, чтобы мои люди были сыты. Ступай. Скоро наступит время завтрака… Резкий толчок распахнул двери ветхого храма. Бай Нин, стоило силуэтам показаться на пороге, резко сжал заколку в руке и спрятал за спину, тем самым и, принимая почтительный вид и успевая скрыть в рукаве императорский дар. Но в храм вошли не грабители, а Аграф, Акаэм и Бушмейстер, а вместе с ними Люцер увидел еще и обессилевшего Натани Ина, который, несмотря на привычную бледность, все еще держался на ногах. Зайдя в храм, юноша с трудом поклонился, и лишь после этого Люцер заметил, что кисть левой руки у Натани Ина оказалась отгрызена. Аграф опустил юношу и медленно свел руки в почтительном жесте. - Ваше Величество, настоятель. Бушмейстер вернулся с докладом. А я вернулся с просьбой. Есть ли где поблизости местное кладбище?