Советник Пурпурного Императора

Бушмейстер растянул карту на полу. - Мы с Фабианом прошлись по всей столице от первой колокольни до Сапфирового дворца. Стража находится здесь, здесь и здесь, среди них не только простые люди, но и чародеи. Большинство – из Хай Пиня. На главных воротах висят люди, которые сопротивлялись новой власти. Из них двое – адепты магии крови. Юноша взглянул на Акаэм. Та не выразила ни сожаления, ни скорби. - Жили достойно, умерли не менее достойно. - По всей столице рыщут люди, переворачивают лотки, вламываются в дома на наличие укрытых. Рынки стали теперь не местом скупки и продажи всего и вся, а средоточием страха. Стоит развернуть бурную деятельность, сыплются подозрения, задают скользкие вопросы. Налоги сдирают втридорога, дескать, в назидание, чтобы не укрывали беглецов. Его Величество ищут по всем закоулкам, во все храмы, провинции и города посланы гонцы с объявлением: найти - живым или мертвым. Те, кто укрывают их, будут казнены как подельники. Аграф подпер подбородок ладонью. - Дальше. - Жрец Ансурэ ответственен за гонения на людей, которые называют новую власть узурпаторами, захватчиками. Гуляки отходят от места казни лишь за тем, чтобы справить нужду да поесть, затем возвращаются. Вся главная площадь усеяна новыми трупами. Люди, которые не желают возвращения старых законов, повешены Ансурэ как еретики и отступники от привычной им жизни. Среди них есть и наши собратья. Их даже больше, чем остальных. Все те, кто поддерживал господина Аграфа, все те, кто присягнул ему. Аграф сузил глаза. - Непосредственно во дворец есть некоторые запечатанные входы и крысиные лазейки. Ты был в них? - Катакомбы, в которых мы были после битвы, теперь плотно закрыты, ясно как день, что в них уже побывали. Запечатанные входы остались не разрушенными. Ваш барьер на крови тоже не разрушен, Эммануэль сидит в темнице уже несколько дней без еды и воды… Они не смогли его достать, - сказал Бушмейстер. Его палец скользнул по карте. - Княгиня Крови находится в замке. Она не пленная, скорее, все та же полноправная хозяйка. Трон они не делят между собой, каждый поочередно раздает то или иное указание. Они уже успели вернуть прежние законы кражи невест и власти над женщиной. Некоторые школы закрываются, те, что не закрываются, сносятся. Непокорные вешаются. В стране полный беспорядок. Люди начинают негодовать и их негодование растет. - Иначе быть и не могло, - процедил Люцер. - Что у чародеев? - Большинство приняло новую власть, но неохотно. Особого выбора у них нет. Войну развязали с Вами, наставник, а не с ними, они же, как сторонники, не могут ответить ударом на удар. Приходится невольно подчиняться. Большинство собираются запретить некромантию и магию крови. Дескать, магия слишком сильная и неизвестно, кто еще захочет устроить переворот. Аграф задумчиво постучал длинными пальцами по полу. Все время рассказал, он держал в руках иголку с шелковой нитью и задумчиво смотрел на отсеченную кисть руки, что лежала перед ним. Натани Ин терпеливо ждал. Акаэм слушала и размышляла. Фабиан, сидящий на коленях и всеми силами сохраняющий в себе человечность, изредка дергался. - Следуя закону, они должны собрать ковены. Когда это произойдет? - Через два дня. Они призвали все ковены в столицу, в Почившую Любовь. - Значит, и мы прибудем туда вместе. Отправимся втроем: я, ты и Фабиан. - Г-господин? Я?.. - На тебя едва ли не охоту объявили, а ты решил сам отправиться в логово к недругам? – резко спросила Акаэм. – Это исключено. - Согласен, - медленно сказал Натани Ин. – Если ты не вернешься, у нас не будет даже единого шанса. - Ты знаешь, что будет, если тебя там убьют, - тихо произнес Люцер. Аграф остался непоколебим. - Я пойду не рассуждать, а сводить счеты. Война между мной и ними окончится либо тогда, когда я умру, либо тогда, когда умрут они все до одного. Я сказал, что верну все, что мы потеряли и так будет. Бушмейстер взглянул на своего учителя. Какая-то доселе ему неизвестная волна уважения захлестнула его к этому человеку, спокойно сидящему перед ним. Люцер, поднявшись, бросил короткую фразу о том, что Аграф должен вернуться к закату через четыре дня, а затем покинул комнату. Фабиан, потеряв над собой-человеком контроль, медленно свернулся клубочком в теплом углу. В комнате остались трое. Акаэм движением руки свернула карту. - Оставь Фабиана здесь. Я поеду с тобой. У меня тоже есть с ними счеты, - сказала она твердо. - Исключено. – Я уверен, что все будет хорошо, а если нет…. - Мужчина выдержал молчание и судорожно вздохнул. - Не дашь Люцеру умереть. Будешь запускать его сердце снова и снова, пока оно не начнет биться. - Он не будет жить в этом мире без тебя. Ты связал его с собой при рождении, если эта связь разорвется, не поможет даже самая сильная магия, его не спасут, самые могущественные Боги. - Попытка не пытка. Ты остаешься, Фабиан и Бушмейстер поедут со мной. Натани Ин подал голос. - Фабиан не может контролировать свое человеческое начало. А Бушмейстер, ты уж извини, дружок, за прямоту, едва-едва овладел азами. - Это правда. Я уже подвел Вас на поле боя, учитель, мой барьер первым затрещал по швам, - Темный Змей кашлянул. - Тебя ранили прямо в горло, и ты захлебнулся кровью. Разве ты мог удержать барьер, потеряв сознание? На это способны чародеи разве что моего уровня, да и то, один из ста. По правде говоря, удерживать контроль над чарами в бессознательном состоянии – даже я не овладел этим до конца. Мужчина провел нить под мягкой кожей и грубовато прижал руку к культе. Натани Ина заковали сразу же – едва Ансурэ щелкнул пальцами. Его увели прямо в комнату, где и заперли, у Кровавой Ведьмы не осталось возможности его вызволить. Понимая, что дела плохи, Натани Ину пришлось вытаскивать себя самому. Как пленник, он не рассчитывал на частый надсмотр, а потому сам отгрыз зубами свою руку и разломал кость о железо. Он был мертв уже давно, его плоть, несмотря на это, была мягкой и податливой и рвалась, как бумага. Застывшая кровь не потекла, а будто бы запеклась сразу, стоило венам лопнуть под крепкими зубами. Натани Ин сбежал ночью, практически не встретив сопротивления, и бежал, пока не упал по неосторожности в овраг. Он не посмел кричать, а потому сидел в нем так долго, пока не услышал слишком уж знакомый змеиный шорох по траве. И только после этого тихим шепотом позвал… Шелковая нить, пропитанная заклинанием и кровью, проходила легко и плавно, будто по ткани, присоединяя чужую кисть к культе. Аграф мастерски зашил вену, а с ней и свел вместе чужеродные мертвые нервы. Бушмейстер наклонился, дабы лучше разглядеть. - Обычные мертвецы, схожие своим видом и поведением с живыми людьми не чувствуют боли, - спокойно сказал Аграф и затянул нить. Ему не хватило длины, а потому из чаши с кровью, он достал еще одну и вдел в иглу. – Если у них отрезать часть ноги, они не смогут ходить и это доставит определенные неудобства. Если руки – не смогут держать то, что захотят. Заклинание пришивания чужой плоти строится на крови, и требует лишь одного выполнения правил: мертвое к мертвому. Живое – к живому, если уж таковы обстоятельства. - То есть, Вы хотите сказать, что если и живому человеку отсекли руку, то ему можно пришить руку так же, как и мертвому? - Да, главное, чтобы отрубленная пришиваемая часть еще была теплой и сохранила кровь своего предыдущего хозяина. Аграф сделал петлю вокруг кости и затянул. Чужая рука встала на место культи, как родная. Лишь аккуратные алые косые швы говорили о том, что кисть принадлежит другому человеку. Натани Ин, отняв руку, оглядел ее со всех сторон. Затем пошевелил указательным пальцем. Затем большим и всеми по очереди. - Удобная? Юноша кивнул. - Не родная, но сойдет. Спасибо, - мягко сказал он. Аграф, оставшись удовлетворенным ответом, резко махнул рукой, убирая одним движением и кровавую иглу, и нитки, и чашу с кровью. В этот момент в комнату постучал Бай Нин. - Господин Вороний Коготь? Настоятель хотел бы передать вещицу… - Входи. Жрец храма, как всегда в своих постоянных серых одеждах, зашел в комнату с учтивым поклоном. - Уходя, вы просили меня раздобыть это. Прошу. Аграф взял у настоятеля из рук узкий тканевый сверток. И одним движением вынул то, что находилось внутри. Бушмейстер, ожидающий увидеть нечто невообразимо сильное, оружие, красоту, мощь, издал короткий вздох разочарования. Длинные металлические узкие спицы. Всего лишь спицы. Но Аграф, похоже, остался, более чем удовлетворен этой странной и, по сути, самой обычной вещицей, которой было вдосталь у любой, самой бедной прялки. Он медленно поднял обе спицы, не касаясь, осмотрел со всех сторон. - Замечательно. Голос его был сух, несмотря на сверкнувшие глаза. Бай Нин, поклонившись снова, ушел и закрыл за собой двери. Акаэм и Натани Ин хранили молчание, Бушмейстер, не смея ни солгать, ни высказать едкого замечания, тоже не нашелся, что сказать. - В последний раз ты разучивал заклятие умножения, - Аграф протянул ученику одну из спиц. – Умножай. Бушмейстер сглотнул. Заклятие умножения было не столько трудным, сколько крайне щепетильным. Требовалось не много энергии, но много внимания, чтобы умножить одну любую вещь. - Я… учился только на палочках, наставник, а… ну… - Никаких различий. Я не просто так выбрал спицу. Аграф, без дальнейших слов, сделал из спицы две. Затем умножил получившиеся две. Когда их стало четыре, он резко развернул их и метнул рукой. Пролетев, будто невидимые металлические стрелы – без тетивы, оперения, на одной лишь силе магии управляющего, четыре спицы воткнулись острыми концами в стену. Бушмейстер невольно открыл рот. Воистину, и самая простая вещь в руках сильного мага становилась неудержимым орудием убийства. Если такие спицы воткнутся в человека…. вряд ли он выживет. - Это всего лишь стена – малое расстояние. Если увеличить расстояние и силу полета, спицы пройдут насквозь, - заметил Аграф, будто бы продолжая его мысли. Он сделал рукой манящее движение и четыре спицы вернулись к нему, сложились вместе и приняли первоначальный облик одной. Он снова протянул спицу Бушмейстеру. - Теперь ты. Умножай. И метай.

* * *

Трактир, называвшийся Почившей Любовью, был самым крупным из тех, что находились на окраине столицы. Высокие стойки, приветливый хозяин, расторопные служанки, чистота да уют – вот и все, что можно было сказать о Почившей Любви. Трактир имел весьма выгодное положение, прямо возле постоялого двора, и тем, кому не хватало места во дворе, непременно снимали комнату в Почившей Любви, так что хозяин трактира не имел недостатка в постояльцах. Бушмейстеру вполне хватило двух дней, чтобы довести заклятие умножения и метания если не до совершенства, то хотя бы до приличной демонстрации. Когда он метал их в первый раз, спицы даже не вонзились в ствол дерева. Когда метал их глубокой ночью второго дня, все шесть спиц вонзились в кору глубоко с ровным интервалом, без единого уклона. Император не желал отпускать своего советника, но не говорил ни слова. Когда они выехали рано утром, он сидел у алтаря спиной к ним, и даже не повернул головы. Остальному отряду было велено потихоньку возвращаться к людям. Аграфу не нужен был крошечный, потрепанный войной отряд, чтобы вернуть то, что он потерял. Его глаза сверкали, в улыбке таилась сталь, и Бушмейстер содрогался, строя предположения одно хуже другого - что задумал его учитель. Недаром говорили, что Аграф страшен в гневе и изыскан в мести. О том, что уготовил он бунтарям из Хай Пиня тоже могло бросить в дрожь. Когда солнце взошло уже на четыре ладони над землей, Аграф, скрывшись за одной из храмовых колон, наблюдал сверху за приезжими чародеями, по одному скрывающимися в трактире. Бушмейстер, змеем обвив его талию, наблюдал с плеча. Фабиан был уже в самом трактире, удобно свернувшись калачиком совершенно незамеченный для чародейских глаз. Изредка кто-нибудь из приезжих осматривался - внимательные глаза скользили по каждому возможному закоулку. Аграф отходил за колонну и оставался незамеченным. До поры лишние глаза ему были не нужны. Неважно, ждут его появления или нет. Вряд ли чародеи, не имеющие отношения к конфликту, вмешаются в эту войну. Он занимал пост Верховного Чародея по меньшей мере двадцать лет - двадцать лет он хранил эту землю, обогащал и насыщал ее, брал и отдавал. Теперь какой-то малец решил вот так просто присвоить себе то, что он посеял. Аграф бы пролил собственную кровь тысячу раз, но не допустил бы подобной бездарности ходить по тому, что он взрастил с таким трудом. Последними приехали трое: те самые чародеи, что объявили Аграфу войну. Он был в бегах, и ясное дело, что они не ожидали увидеть его здесь, а потому зашли в трактир, даже не осмотревшись. Безумная самонадеянность. - И кого еще власть опьянила? – лениво и тихо спросил Аграф, - Кто Вас учил, убожеств, вот так собирать ковены – не выставив ни защиты, ни охраны. Тем более объявив кому-то войну… Бездарные олухи. Бушмейстер зашипел. Его мускулистое тело медленно сползло с темных одежд наставника, и юноша, приняв человеческую ипостась, с трудом убрал клыки. - Может быть, они решили, что Вы погибли? - Мое тело не было найдено. Ни один чародей не считается умершим, если его тело не найдено. Представляю, как они бы ликовали. - Тогда, действительно бездари. Они же не думают, что Вы будете вечность прятаться в глуши, раз война проиграла, и теперь власть в чужих руках. Вы не похожи на того, чей дух можно было сломить всего лишь одним поражением. Даже я это понял, когда Вы начали меня учить. - Поэтому, Бушмейстер, я говорил тебе тысячу раз - не недооценивай своего соперника. Никогда, - Аграф понизил голос. - Пока он жив, он может перегрызть тебе горло в любой момент. И неважно, будет это через три дня или через три года. Их явно предупреждали, что свой титул я заслужил не просто так. Поражение на поле боя - оплошность, но сейчас трупов поблизости нет, их мало, войска не оказывают поддержку, а чародеи не встанут плечом к плечу. Не за что им сражаться со мной. Большинству моя смерть без надобности, неважно, какие слухи распускаются. Запомни - нельзя вот так просто объявить кому-то войну и думать, что если тот в бегах, то не сунется. Какой-нибудь дохляк сунулся бы и умер, но у меня такой уровень, что посоревноваться со мной, могут лишь лучшие из них. Уроки Тримероса даром… не прошли все равно. - Он и Вас учил? - Большую часть того, что я умею и знаю – его заслуга. Заклятия крови, и некромантия в том числе. Молодые маги, прибывшие последними и так беспечно оставившие дверь закрытой, в самом деле, оказались на поверку бездарями. Неудивительно, что войну они объявили лишь при поддержке власти Мерида. Аграф же лениво, даже не используя сил, выбил дверь с ноги. Фабиан, увидев это, принял человеческий облик все в том же углу. Здесь его мало кто знал, а если и знали, то явно считали его еще большим слабаком, чем они сами. Маги, сидевшие по всему периметру, замолчали. Некоторые зашептались между собой, некоторые вскочили и приняли боевую стойку. Аграф, укрытый щитом Бушмейстера, не обратил на них внимания. Размеренным и ровным шагом, будто вальяжно прогуливаясь, он направлялся к главному месту, где полагалось сидеть созвавшему всех человеку. Большинство чародеев уже в летах остались бесстрастны, будто подобные события они видели так часто, что уже наскучили. Они не удивились появлению Аграфа, в отличие от молодых, едва созревших магов, возраста Бушмейстера, лица которых стали белее полотна. Юноша, занявший тепеьр место Верховного чародея, объявивший войну на поле боя, куда младше Аграфа, но постарше Бушмейстера, звался Руаном. Бедная семья, которая и по сей день не смогла вылезти из нищеты, болезнь, передающаяся из поколение в поколение, а вдобавок ко всему еще и проблемы с внешним видом. В первую их встречу Бушмейстер не особо обратил внимание, а теперь заметил, что в разных местах кожа Руана имела то более светлый, то более темный оттенок. Незаметно это было потому, что его лицо оказалось почти не затронуто. Темное пятно огибало край носа, затем край рта и оканчивалось на кончике подбородка. Только и всего. Руан, едва увидев Аграфа, резко вскинул руку. Вслед за ним, крайняя из ведьм, начала шипеть заклинание. Бушмейстер отреагировал мгновенно. Спица, которую метнул Фабиан, была усилена потоком его духовной энергией. Разогнавшись до скорости стрелы, спица воткнулась в щеку ведьмы и пригвоздила язык прямо к противоположной щеке. Большинство магов вскочили на ноги. - Неужели твой учитель, кем бы он ни был, не объяснил тебе смысл войны между чародеями? – бархатным голосом спросил Аграф. Первую атаку он отбил без малейшего труда. Его ответный удар разбил стол, за которым сидел Руан. Сам маг, повалившись на пол, даже не смог подняться. Его налитые кровью глаза, плотно сжатые губы, будто прищепкой, подрагивающие руки – все говорили о том, что он находится под полным контролем. Только теперь Бушмейстер увидел и восхитился - Аграф и впрямь владел магией крови безупречно. Его движения, его контроль, это полное понимание ситуации - по-настоящему завораживали. Аграф резко подтянул Руана к себе. Длинные пальцы сжали тонкое горло в своих руках. - Не дотягиваешь ты до моего титула, мальчик. Я тебе объясню, что не смог обхяснить твой бездарный учитель. - Тварь, - прошипел Руан, напрасно пытаясь освободиться. - Война между чародеями… кончается тогда, когда один из них умирает, - таким же бархатным голосом произнес Аграф. Один из крайних молодых парней вскочил. - Остановись, жестокий! Ты так долго унижал старые законы, почему сейчас не чтишь новый закон о всепрощении?! Аграф повернул голову. Руан все еще болтался в его руках и дергал ногами, будто тряпичная куколка. - Закон о всепрощении? – спросил он. – При мне такого не было. - Не думай, будто ты один умеешь пользоваться властью себе в угоду, остальные тоже умеют! – смело прокричал юнец. – Новый закон о всепрощении говорит, что если чародей раскается за объявление войны, смертоубийства можно и не допускать! Аграф звонко рассмеялся. Бушмейстер невольно выгнул бровь. Что за бред только что сказал этот малыш? - Молодое поколение до того тщедушное, щепетильное и трусливое, что ваши наставники в гробу переворачиваются. Это полнейший позор, мальчик. Что это за новый закон такой? Это Руан его установил? – Вороний Коготь сверкнул глазами. – Ах да, конечно же, ведь среди вас никто никому не объявлял войны, только он мне, а значит, в случае моего возвращения надо как-то прикрыть свой зад, не так ли? Этот закон рассчитан на одного человека, что за бред, прощать того, кто объявил тебе войну? - Милосердие никогда не было ни пороком, ни грехом. Отпусти Руана! Все решим миром! - Почему ты ворвался с намерением убивать?! Отсутствие власти так сильно сказывается на тебе? - Руан не только объявил войну мне, но еще и чуть не перерезал горло моему ученику, с какой стати, я должен его прощать? - резонно заметил Аграф. Сам Руан все еще болтался у него в руках. С каждой минутой Вороний Коготь сдавливал руку, смертельным кольцом. – У Бушмейстера есть право вернуть ему должок, я же, как учитель, возвращаю долг за объявление войны. Я принял эту войну. Вы все знаете, кем я привык выходить из любой игры. Большинство промолчали. Потому, что они все знали и все поняли. Любой вмешавшийся, принявший сторону Руана сейчас на собрании, забывший о силе Аграфа, подписал бы себе сейчас смертный приговор. И это был совсем не страх. А уважение и понимание ситуации и чужого нрава. Руан оказался на полу. Задыхаясь, растирая горло, кашляя кровью после сильного контроля, он с трудом пополз прочь. Все дальше и дальше, сантиметр за сантиметром…. Аграф отодвинулся и кивнул: - Можешь. Бушмейстер с холодным взглядом окинув тело юноши, старше него, нерасчетливого, глупого, недооценивающего силы противника, резко вскинул собственную тонкую руку. И в тело с трудом уползающего воткнулось двадцать четыре спицы, навылет, пробив плоть, внутренние органы и кости, навсегда прибив незадачливого мага к полу. Фабиан раскрыл рот, демонстрируя клыки, и зашипел. Аграф беспечно переступил через мертвое тело. Чародеи хранили молчание, только тот же самый юноша, назвавший Аграфа жестоким, вновь вызвался говорить: - Руан во всем был прав насчет тебя! Зазнавшаяся, властолюбивая тварь, Аграф Вороний Коготь! Позабыл и о чести и о совести и о милосердии! В погоне за своей властью ты всех готов положить на алтарь, не задумываясь, не так ли? Аграф молчал и слушал. Юноша, надрываясь, бранил старшего чародея на все корки, не стесняясь в выражениях. Говорил о том, что в старину такая жестокость каралась, что в старину поощрялось милосердие, что Аграф лицемерен и лжив, принимающий лишь те законы, которые были на руку ему одному, однако когда это сделал кто-то другой, он вот так покарал невинного и хорошего человека. Он обращался к людям, ища поддержки, но сидящие по периметру остались равнодушны к его словам, неважно, насколько пламенны они были. Похоже, этот мальчик был первым учеником Руана - в его голосе так и пылала обида за несправедливую смерть наставника. Он говорил много и громко, и все слушали. Когда он закончил, чтобы перевести дух, Аграф наклонил голову. - Все сказал? – ласково спросил он. - Даже сейчас… Ты не раскаиваешься! И думаешь, что поступил правильно, но все! Все здесь видят поголовно, насколько ты не прав! - Возможно, но ни один не стремится поддержат огонь твоих слов. Осознание чужой силы все же мудрее, чем громкие слова. - Ты страхом здесь все держишь. Руан посмел сбросить оковы страха, и ты убил его, вот что ты сделал! Тебе не нравятся люди, которые не подчиняются тебе, не боятся тебя! Даже твой ученик, уверен и тот трясется от тебя, имп... императорская подстилка! Последние слова юноша выплюнул, будто бы на это ушли последние остатки его мужества. Бушмейстер коротко усмехнулся и отвел взгляд. Все, что он сказал уже вело его к смерти, но оскорбление Аграфа совершенно не оставило ему и шанса на чужую милость. Аграф сузил глаза. Зрелище было малоприятное. Этот юноша, воинственно толкающий благородную речь, сначала упал на колени и начал кашлять. Тихо, затем громче, затем надрывисто, пока ему не пришлось отхаркивать собственную кровь. Но даже тогда Аграф не остановился. В приступе безумного кровавого кашля из юноши начали вырываться багровые комки мягкой розовой плоти. Бушмейстер же, будучи хорошо осведомленным о человеческом организме, ведь недаром ему приходилось осматривать только что умерших изнутри, внезапно осознал, что юнец, назвавший Аграфа императорской подстилкой, выплевывает собственные легкие, не в силах сопротивляться. Он кашлял и кашлял, по куску отхаркивая собственные парные органы, задыхался и снова отхаркивал, захлебывался и снова отхаркивал. Когда весь пол оказался заплеванным кровью, а куски легких, похожие на комки хлеба, вымокли и оказались сброшены горочкой, юноша наконец-то испустил дух. Аграф смотрел на мучения и предсмертные конвульсии без улыбки и без сожаления. Остальные чародеи, медленно опустились на свои места. Ведьма, чей язык был прибит к щеке, коротко мычала, затем закатила глаза и замолкла. Аграф вскинул голову: - Может быть, кому-то помимо них, плохо жилось под моей защитой? Возможно, кто-нибудь еще желает высказать свое недовольство? – спросил он спокойным, ровным голосом, без намека на угрозу. Из всех присутствующих чародеев – мужчин и женщин, молодых и старых, больше никто не подал голоса.