Пепельный иней

Так странно, что черный подходит ей больше, чем это может показаться вначале, он обвалакивает ее тонкое тело мягко и плавно, создавая невероятный контраст в сравнении с ее белоснежной кожей и выразительно острыми чертами лица, она выбирает именно его из всей пестрящей разнообразием цветовой палитры, и Дазай даже не удивляется, ведь он знает, почему она… /она явно в курсе, что кровь на черном не видно, даже если она пропитывает насквозь каждый обожженный сантиметр и стекает густыми каплями с подвернутых рукавов/ Так странно, что эта беспредельная жестокость ей тоже очень подходит, это нечеловеческое хладнокровие, переходящее все возможные границы установленных норм и правил, — она словно не знает, что может быть как-то иначе, она словно не помнит, не умеет по-другому выражать свои неконтролируемые эмоции, ее просто не научили этому, ей не сказали, ей не дали другого выбора. /жестокость — это всегда лишь проявление еще большей жестокости/ И она самый яркий этому пример. Она ступает так медленно и плавно по поскрипывающим половицам, Дазай следует за ней неспеша, со стороны наблюдая за тем, как умело и ловко она обходит столпившихся у стойки пьянчуг в этом прокуренным до основания баре тире подпольном штабе /не/самых выдающихся преступников, которые сейчас для нее не одна из сильнейших организаций подпольного мира, сейчас они — пушечное мясо, тренировочные манекены для неумелого, но все равно беспощадного убийцы, они для нее не более, чем назойливая помеха на пути к такому желанному контролю в первую очередь над самой собой и уже потом — над этим миром. /ты могла бы управлять этим миром, если бы захотела, милая, ты могла бы поставить его на колени одним движением своей изящной ладони, ты могла бы быть непобедимой, ты могла бы, если ты здесь не было меня/ Так или иначе, ее способность сильнее любой, что ему доводилось видеть прежде /кроме его собственной, конечно же/ это она сделала ее тем бесчувственным чудовищем, которым она наверняка считаешь себя, это она вынудила ее стать настолько отчужденной и потерянной в окружающем нас людском мире, что для нее — сплошное разочарование и каждодневный страх вновь оказаться загнанным зверьком в тесной ржавой клетке с сотнями всевозможных трубок и проводов в разорванном на части теле ради простого извращенного любопытства. Любопытно. /когда ты разорвала на части всех тех, кто ставил на тебе эти нечеловеческие эксперименты, ты почувствовала это сладкое и заоблачное у д о л е т в о р е н и е? / Если нет, то у тебя есть еще несколько сотен возможностей попробовать снова, ведь твоя сила нужна нам, она нужна мне, как и моя нужна тебе — ты ведь /не/только ради нее согласилась остаться со мной, верно? Что ж пока что и этого мне вполне достаточно. Достаточно наблюдать за тем, как ты смотришь на них всех, на тех, кто сверлит твое открытое со всех сторон тело плотоядным взглядом, бросая звериные возгласы в твои расправленные плечи, они ведь не знают, что ты так расслаблена и спокойна не потому, что настолько глупа и беспечна в своих необдуманных действиях, что пришла самовольно в тайное логово к самых отбитым ублюдкам, которые уже вовсю представляют, в каких извращенных позах ты будешь заглаживать свою неумолимую вину, нет, ты знаешь, что они сделают в следующую секунду, и то, что случится позже, ты, как и я, хочешь быстрее осуществить. — Что такая милашка делает здесь? Ты заблудилась, не иначе, — эти монстры смеются прямо в твое прекрасное личико, стуча по залитому выпивкой столу своими громадными кулаками, они больше твоих раза в три, но это не важно, монстры смотрят на тебя как на самый желанный трофей, как на кусок сырого мяса, что от дикого голода не грех разорвать зубами, не поджаривая, они шепчутся между собой «ну, кто первый?», они не знают, не знают, не знают. /не знают, как сильно ты ненавидишь все это, хотя по тебе и не сказать, но я чувствую, как сильно ты хочешь вернуться обратно, вернуться ко мне и только ко мне, ко мне, ко мне/ Ко мне прижаться и обнимать, пока не уснешь в этой вымученной теплоте моего горящего огнем тела, потерпи еще немного, еще немного побудь идеальной приманкой на радость этим безнадежным смертникам, на радость и мне, что там таить, мне так нравится смотреть на тебя со спины и томить свою жаждущую крови душонку этим тягучим ожиданием надвигающегося хаоса, хаоса, сочащегося из тебя крутыми изломанными волнами, хаоса, что можешь сотворить ты и только ты. /и только я способен тебя остановить/ Если, конечно же, захочу. Все начинается в тот момент, когда эта смыто очерченная грань оказывается пройденной, когда жадная до наживы, грязная, мерзкая, чужая рука тянется к тебе, отталкивая в сторону такие же, ненасытно цепкие, когда грубые пальцы едва успевают сжать твое слегка дернувшееся плечо и тут же с хрустом ломаются, разлетаясь кровавыми брызгами, рваными ошметками и раздробленными вмиг костями вплоть до самого основания, словно вырванного с корнем, плеча — приторный запах свежей крови мгновенно перебивает все остальные, и это, наверное, тебя радует, наверное, ты так сильно к нему привыкла, что даже не чувствуешь, как резко и неприятно обволакивающе он может заполнять оскверненные легкие и внушать чувство страха, ужаса, непонимания. Первородного хаоса. Ведь ты — и есть его воплощение, ты — дикий шторм, поглощающее в себя остатки живого и целостного цунами, что захлестывает своими смертельно разрушающими волнами все, ничего не оставляя после себя, лишь меня, стоящего посреди этого безумия из кровавого месива, и себя. Тебе страшно? От того, что не можешь остановиться, от того, что это снова происходит с тобой, твои всегда такие ледяные глаза сейчас так красиво сияют и сочатся, разметавшиеся в воздухе длинные волосы бьют по щекам и непременно мараются, слишком быстро пропуская в себя едкий алый цвет — ты стараешься снова взять себя в руки, ты стараешься найти эту нить призрачного контроля, подчинить свою всеобьемлещую силу себе, подчинить себе себя, но этот вопящий монстр внутри тебя сильнее, он рвет на части твое изнывающее от постороннего вторжения тела, он хочет наружу, он хочет завладеть твоим разумом, завладеть тобой и поглотить всецело остатки твоей надломанной личности. Борись же. Сражайся с ним со всех сил, не дай ему вцепиться в беззащитное горло и вспороть его наживую, не дай ему коснуться тебя раньше меня, ведь я уже иду к тебе, сквозь тошнотворный мрак, что сотворяешь ты, сквозь боль в онемевших ногах и закипающую в воздухе кровь. Я иду к тебе. Тяну свою ладонь к твоему дрожащему в воздухе телу, плавно обгинаю открывшийся затылок и медленно оплетаю обожженными пальцами твою тонкую шею, надавливая мягко, но довольно настойчиво, достаточно для того, чтобы ты смогла почувствовать это спасательное прикосновение и тяжело сглотнуть, отпустить свое изнеможденное тело и свободно упасть прямо в мои ловящие тебя руки. — Ты молодец, Оди, — этот дрожащий шепот в самую макушку делает ей только больнее, Дазай замечает это, то, как тяжело она дышит и все еще болезненно жмуриться, она пахнет как смерть, думает он, неосознанно резко вдыхая полной грудью, она так прекрасна сейчас, пускай она этого и не видит, не знает, просто не хочет знать. — Ну же, смотри на меня. /смотри, это сделала ты/ И она правда смотрит, послушно разлепливает свои слезящиеся глазки, смотрит не на разорванные тела, устилающие весь перепачканный пол, не на залитые кровавыми разводами стены, даже не на то, как алые капли медленно собираются в ледяные сосульки на багровеющем потолке, она смотрит прямо в глаза, словно больше ничего и не видит, словно важнее этого одобрительного взгляда для нее ничего быть не может. Ничего. /ничего-ничего-ничего-ничего/ — Ты хорошо постаралась сегодня. У тебя почти получилось контролировать свою силу, — она понимает сама, что эти довольно лестные для нее слова слегка приувеличены, она понимает, что ей нужно еще очень много работать над собой, чтобы добиться того желаемого результата, что сможет удовлетворить их обоих, но все равно принимает эту надуманную похвалу, все равно так искренне радуется, Дазай понимает это по тому, как беспорядочно и красиво начинают трепетать ее едва заметные ресницы, по тому, как пламенно и невинно краснеют ее запачканные кровавыми разводами щеки, их хочется вытереть непременно, очистить эту совершенную кожу от излишней черноты и грязи, Дазай склоняется к ней медленно, внимательно наблюдая за каждым ответным движением, но она даже не дышит, от внезапно чувствительной близости просто каменеет и застывает в его обхватывающих ее безвольное тело руках. Такая послушная. Готовая на любой его дальнейший шаг, на любую боль и унижение от его рук, любую сладостную пытку, как и эту, выжигающую ее до основания. И все же. Если я поцелую ее прямо сейчас, что станет с этим нечитаемым личиком и моим бешено бьющимся в груди сердцем? Если я… /прижму ее податливое тело к этой отвратительно грязной стене и возьму прямо так, даже не спрашивая, она сделает хотя бы что-нибудь, чтобы остановить меня?/ И она, словно и правда так просто может прочитать эти скверные мысли в его кружащейся от многообразия всплывающих перед глазами картинок голове, вдруг напрягается, вновь нервно сглатывает прямо в его все еще сжимающее ее хрупкое горло ладонь, неспеша опускает свои обессиленные веки и ждет, ждет терпеливо и покорно, словно безмолвно соглашается на все, что он может ей предложить. Вот же. Зараза. /ты чертова зараза, поселившаяся в моем покрытом шрамами теле, ты дрянной паразит, что так уютно приютился и свил свои гнезда на подкорке моего воспаленного мозга, ты болезнь, моя неизлечимая болезнь, которая делает меня, сильнейшего из сильнейших, таким слабым перед тобой/ Ты хоть понимаешь это? Наверное, больше да, чем нет. Дазай жалеет не первый раз, что говорить она все-таки не может — не хочет? — иначе он бы точно вынудил ее ответить на этот разъедающий его неутоленное любопытство вопрос. Но вместо этого лишь склоняется еще сильнее, оставляя легкий, едва ощутимый поцелуй на ее слегка подрагивающим лбу, ловит ответный вопросительный взгляд и тепло улыбается, сжимая спрятанный в кармане кулак до изнывающей боли в натянутых сухожильях. /еще немного — и я/ У б ь ю н а с о б о и х.