Пепельный иней

— Что? Оди? Что за собачья кличка? — первое, что он сказал ей в лицо, не задумываясь ни на секунду, когда только услышал о внезапном пополнении в нашем уже довольно устоявшемся дуэте. Но, поймав ее не понявший излишнего сарказма вопросительный взгляд, тут же замялся, лишь молча кивнув и раздраженно отвернувшись от ее пронзительно высверливающих изнутри глаз. /надо же, и у тебя есть какая-никакая совесть/ На удивление им удалось поладить довольно быстро. Ее излишняя молчаливость и естественная покладистость не оставили ему ни единого шанса задеть ее даже самой колкой и заведомо обидной фразой, вывести на открытый конфликт или хотя бы просто на какую-нибудь живую эмоцию вроде той нескончаемой раздражительности и беспричинной суеты, что порой просыпаются в Дазае и так же быстро гаснут, потухают заблаговременно тихо — злиться на Чую априори бессмысленно и глупо, как и спорить с ним, пытаясь доказать свою неопровержимую правоту, он не станет слушать ничего и все равно останется при своем, такова его натура, такова его собственная правда, к которой Дазай уже успел довольно сильно привыкнуть и смириться, смириться со всеми его недостатками и неизгладимыми минусами, но точно не с тем, что он… /смотрит на нее не так, как следовало бы, смотрит неправильно, смотрит и не думает за это извиняться, конечно же/ Выбить из Чуи извинения — одна из самых непосильных задач на свете. Но ладят они и правда довольно неплохо, как-то по-своему странно и непонятно для остальных, смотрящих со стороны, — они понимают друг друга без слов на уровне каких-то только для их имеющих смысл жестов, врожденных истинктов, они даже практически не разговаривают, Чуя иногда лишь кратко дает ей все необходимые указания, а она молча принимает их, держится рядом, но не настолько близко, как, наверное, могла бы себе позволить. /если бы ее способность не заключалась в расщепление всего живого на мельчайшие крупицы/ Но даже это не становится непосильной преградой между ними, Чуя не боится ее, и для нее самой это оказывается одним из величайших открытий, он не боится находиться так близко, что один нечаянный толчок — и случится, пожалуй, неизбежное, не боится смотреть в ее неживые глаза, когда они наполнены вполне осязаемым ужасом больше, чем до краев, когда они так ослепляюще ярко сияют и сочатся медленно, от опекающего жара не могут сомкнуться и в все смотрят, смотрят в пустоту, не видя ничего и одновременно слишком много, он смотрит на нее в ответ и, наверное, тоже видит что-то иное, чем просто свое искореженное отражение в этих стеклянных слезах ее вымученной боли. Наверное, он думает, что они с ней очень похожи. Дазай тоже так считает, каждый раз про себя усмехаясь этому удивительному, но довольно забавному факту: они оба сильны настолько, что их собственная сила способна убить их самих, они оба зависимы от него и от его способности, и это, пожалуй, самое главное, что стоит из всего этого вынести, больше ни о чем не думать и не забивать расскалывающуюся от дрянных мыслей голову всяким бесполезным мусором вроде этой непонятной тревоги и почти беспричинной… ревности? — именно ей, наверное, именно ей. /невозможно не переболеть, глядя на тебя, ведь ты — настоящее произведение искусства из плоти и крови, тебя так хочется спрятать от посторонних глаз куда подальше, тобой так хочется восхищаться и никогда, никогда, никогда никому не показывать, чтобы не захотели отобрать, испортить, осквернить, ведь люди такие грязные, они чудовища, милая, ты и сама это прекрасно знаешь/ Знаешь лучше меня и, к сожалению, хранишь в себе столько же страха, сколько и отвращения ко всему обреченно прогнившему человечеству, ко всем, кто смотрит на тебя т а к и мысленно раздевает до самых костей, и мне правда очень жаль, что я. /такой же/ И ничего не могу поделать с собой. Это вижу не только я — Чуя чувствует неладное с первой же минуты твоего незримого присутствия, с первого же моего мимолетного взгляда в твою сторону и насквозь, он показушно цыкает себе под нос и все понимает, смотрит мне в лицо и понимает еще больше, ведь я улыбаюсь, глядя на тебя, не так, как обычно, ведь я улыбаюсь и одними губами ему говорю. /она моя/ И, к счастью, он понимает, он, как и ты, слишком проницательный и наредкость прямолинейный, он один из лучших в своем деле, как и ты, идеальный убийца, идеальный черный, всепоглощающая тьма из сжатой ненависти и невымещенной боли, и я утешаю себя, что именно поэтому вы стали такими дружными, черт возьми, именно поэтому, а не потому, что ты способна привязаться к кому-то другому, даже если так, то я просто. /тебя не отдам/ — Что за черт там творится? — голос Чуи, раздраженно холодеющий, заставляет переключить все свое рассредоточенное внимание на него, хотя для Дазая это почти что невозможно, когда рядом — она, стоит так близко, что их безвольно опущенные руки едва касаются друг друга, она такая холодная, что желание прижать ее к себе одним рывком, закутать в свой собственный плащ прямо так, не снимая его, и согреть ее, согреть медленно, заставляя безвольно плавиться в неизбежном стыде и сильнее жаться в надежде отобрать еще больше, впитать в себя все его истощенное тепло до последней капли, — желание сделать это здесь и сейчас, никого не спрашивая и никого не стыдясь, оказывается в сто раз важнее этой унылой миссии с утра пораньше, важнее всего, даже этого ощутимо болезненного толчка под бок, от которого даже не дернуться, ведь она заметит. Она все заметит. — Что стал, Дазай? Пошли уже, — Чуя бьет нарочно сильно и по самому больному, недавние раны ноют отрывисто и отдают колючей судорогой куда-то под грудину, но эта боль — ничто по сравнению с той, что приносят ему ее тонкие пальцы, что так незаметно и легко цепляются за его запястье и тянут на себя, пытаясь выпросить что-то, что понятно и так, без лишних слов. — Думаешь, нам стоит пойти туда? — она быстро-быстро кивает, поглядывая, словно нарочно, так томяще и невинно из-под своих белеющий на солнце ресниц, она словно знает наверняка, что это точно сработает, она не может не знать, она не может. /быть настолько прекрасной?/ Ты точно не человек, ей богу. — Хорошо, мы пойдем с заднего двора и перекроем отступление, пока Чуя атакует влобовую, — и Дазай все же сдается, внезапно сжимает ее уже почти ослабевшие пальцы в ответ, заставляя слишком мило дернуться и беззвучно ахнуть, так красиво залиться пунсовым румянцем и замяться, когда это крохкое тепло все же проберется украдкой в ее заледенелую ладонь и ударит пульсирующей молнией по всему телу. — Чего раскомандовался, а? — единственное, что мешает сейчас — этот взгляд изподлобья, и как ему только удается смотреть сверху вниз при таком-то невыдающимся росте, и как ему только удается делать вид, что с ним все иначе, что он не такой, не такой, не такой. /не такой же ублюдок, что смотрит на нее так же голодно, но все равно не смеет коснуться, как будто это есть оправдание всем его дурным мыслям и грязным помыслам, как будто это и правда спасет его и не засасет еще глубже, в самое пекло собственного неподвластного разуму греха/ Как глупо, Чуя. — Как глупо. Давай не будем спорить и сделаем так, как я только что сказал, — ведь пререкаться бессмысленно, Чуя и так знает это, поэтому и правда делает все, как Дазай и говорит, уходит в открытое наступление, пока они вдвоем перемещаются к заднему входу, поджидая врага в замкнутой с обеих сторон ловушке, чтобы добить то, что упустит из вида их излишне импульсивный напарник. А добить тут есть что, в самом деле, они появляются незаметно, обступая со всех всевозможных сторон и задавливая очевидным большинством, они смотрят даже не на него, не на одного из лучших молодых мафиози своего времени с припрятанным за безразмерным плащем пистолетом, нет, они смотрят на нее и только на нее, на нее, маленькую безоружную девочку, самое прекрасное создание, ради одного единственного взгляда на которое не страшно и нечаянно умереть. /умереть так же, как и я умираю каждый раз, смотря на нее, умираю и все равно продолжаю дышать — разве может что-то быть хуже этой бесконечной и вполне осознанной пытки над самим собой?/ Наверное, только никогда не встретить ее, никогда не узнать горчащий привкус ярчайшей боли в пробитой наживую грудине, не узнать, каково это — быть настолько больным кем-то и одновременно заблаговременно исцеленным от всех всевозможных недугов только благодаря ее одному краткому взгляду и тихому присутствию, присутствию где-то между перебитых ребер вместо давно омертвевшего сердце — вот она, такая живая, такая желанная для всех и каждого, кто только посмотрит на нее украдкой и сразу же так же неизбежно пропадет без вести в собственном необузданном хаосе. Хотите отобрать ее у меня? Вы ведь правда этого хотите? Тогда смею вас разочаровать, ведь вы не сможете. /даже коснуться ее на одну долю секунды, прежде чем ваши крохкие тела не рассыплются кровавым инеем по ее оскверненным ладоням, как же это забавно, в самом деле, мне хочется говорить об этом всем и каждому, кто только посмеет кинуть на нее свой грешный взгляд, а лучше просто п о к а з а т ь/ Ведь проще этого и не бывает, Дазай подходит к ней со спины и медленно поднимает на руки ее секунду дрогнувшее тело, смотрит на каждого так и не двинувшегося с места врага в упор и усмехается, чувствуя этот сладчайший впривкус своей неоспоримой победы и превосходства, ведь на самом деле ему не нужно никакое оружие, чтобы продемонстрировать во всей красе, насколько же они все слабые и беспомощные по сравнению с ним, ведь она — и есть его самое главное оружие, его беспроигрышный козырь в рукаве, его сила и его же непреодолимая слабость. Но, если так хотите, то пожалуйста. Попробуйте з а б р а т ь ее. Она успевает лишь закрыть глаза так крепко, что невесомые слезы проступают на веках и тянучая боль прошибает вмиг воспалившиеся виски, она успевает лишь насильно задержать сбитое дыхание и рефлекторно выставить перед собой руки, когда Дазай неожиданно для всех здесь присутсвующих просто подбрасывает ее в воздухе навстречу ошеломленным таким очевидным безумием врагам, они хотят стрелять, но не успевают даже нажать на курок, они мешкают ровно секунду, и этого оказывается вполне достаточно для того, чтобы ее собственное, казалось бы, совсем беззащитное тело сыграло с ней злую шутку, в один момент став пусковым динамитом, раскрошившимся камнем, больно проехавшимся по внезапно слишком слизкому от разорванных внутренностей полу навстречу непроглядной тьме своих же неосознанных деяний. Бурлящая кровь нелепо коснулась ее рук и незаметно пропитала их насквозь проходящим по безвольно сжавшемуся телу ознобом неизменной теплоты, когда она решилась открыть свои вусмерть испуганные глазки и вновь взглянуть в его, пылающиее не менее ярко, она так хотела прошептать своими занемевшими губами хоть что-то, но так и не смогла подобрать нужные слова, не смогла встать сама в расползающейся под ней кровавой жиже, неуклюже барахтаясь в ней и снова отчетливо вздрагивая. Дазаю все же пришлось помочь ей, подойти так близко, что о сохранности собственной неизбежно марающейся одежды даже думать не пришлось, протянуть свою руку помощи и тут же споймать ее, дрожащую и слизкую от растекшейся крови, горячей и тянущейся рваной струей с ее сбитых в мясо локтей и таких же безбожно изодранных коленей, — ему жаль правда, на самом деле жаль. /жаль, что я не могу позволить себе посмотреть на это подольше/ — Прости. Ты сильно поранилась? — она замирает на секунду, словно не решается сделать свой следующий шаг, смотрит куда-то в сторону и быстро мотает своей прелестной головкой, отрицая почти очевидное, но все равно такое неважное для нее. — Скажи. /что тебе больно/ — Я напугал тебя? /ты ненавидишь меня? / Как будто она и правда может сделать что-то иное, кроме как снова отрицательно замотать головой и невесомо коснуться испачканной неспешно засыхающей кровью ладонью своей такой же залитой налипшей мерзостью щеки, пытаясь унять внезапно участившееся сердцебиение и дрожь в пылающем от непроходящего ужаса теле, как будто она и правда может сказать такое единственному человеку, который способен вот так просто к ней прикоснуться, как будто. /я правда уверен в том, что это сможет удержать тебя от очевидного презрения и ненависти по отношению ко мне, когда ты, наконец, поймешь, насколько сильно мне нравится играть тобой, твоей жизнью, твоим прекрасным телом и расстресканной в пыль душой/ Наверное, со стороны это выглядит совсем ужасно и мерзко, низко, подло и даже немного богохульно, наверное, взгляд Чуи со спины смог бы проделать во мне сотни черных дыр и разорвать их изнутри одним только его безмолвным отвращением и вдавливающим в землю разочарованием, наверное, даже это. /не смогло бы заставить меня отказаться от тебя/ Ведь даже самая мучительная смерть не пугает меня так сильно, как твое возможное предательство. — Ты что творишь? Последние мозги растерял? А если бы они выстрелили в нее, ты этого не учел? — не выстрелили бы, нет, ни в коем случае, они могли вспороть ее тонкую шейку, раздробить внезапно оказавшимся в руках топором голову на несколько неровных полушарий, они могли бы сдавить ее грудную клетку так сильно, что скрученные ребра проткнулись бы насквозь и выступили наружу заостренными костными обломками, они могли бы убить ее быстрее, чем его собственные руки успели бы нащупать запрятанный в бесконечных складках плаща пистолет и нажать на курок по обыкновению мягко и легко. Но беспокоиться об этом, и правда, совсем не было никакой необходимости, и правда, Чуя, неужели ты не понимаешь, неужели ты не чувствуешь то же самое, когда смотришь на нее каждый раз и особенно сейчас, если бы ты только не знал о том, что ее прикосновения смертельны, если бы только тебе предоставили хоть один маленький шанс коснуться ее так просто, скажи мне, Чуя, ты бы правда. /выбрал выстрел?/ Глухой и холодный, резкий, грубый наперевес тем восхитительным возможностям взять ее в руки и убить, как только пожелает твоя извращенная душа. Конечно же, я знаю, что точно прав, потому что, как я и говорил, я такой же, как и они, и только благодаря этому трезвому осознанию своего порочного желания я до сих пор держу себя в руках. Понимаешь, Чуя? Ты точно не сможешь заменить ей меня. Она поднимается на ноги медленно, держась за его безнадежно испачканный плащ обеими до сих пор рвано дрожащими руками, нерешительно смотрит по сторонам, оглядывая внимально каждое разорванное почти мгновенно до мелких кровавых брыг и все еще живое, но явно безнадежно раненное ее способностью тело, она не пугается, а все-таки, наверное, больше стыдится того, что снова не смогла должным образом контролировать свою силу и позволила ей в очередной раз взять над ней верх и сыграть слишком грязно, она ведь точно не понимает, она просто не поверит, даже если он скажет это вслух и повторит несколько раз для пущей убедительности. /ведь это то, чего я и добивался, это то, что мне сегодня и было нужно от тебя/ — Хорошая работа, Оди, — поэтому, без зазрения совести Дазай лишь нежно гладит ее по голове, легонько взлохмачивая ее слипшиеся от нечаянных засыхающих алых капель волосы, боковым зрением ловя еще один раздражающе острый взгляд стоящего поодаль Чуи, Чуя ненавидит его, всей душой, всем своим естеством и сгорающим от негодования сердцем, Чуя ненавидит себя точно так же, и именно поэтому до сих пор остается с ним, делит эту грязную работенку и расходящееся надвое пространство, Чуя, наверное, ненавидит и ее, но так и не может себе в этом признаться, ненавидит за одно только ее существование и за то, что она настолько недосягаема для него, стоит всего в пару сантиметрах, но все равно никогда не сможет оказаться в его руках. — Пойдем, у нас еще много работы, — кидает Дазай через плечо, насильно отворачиваясь от бьющихся в предсмертных агониях тел в сторону ближайшего выхода, задетое по пути плечо Чуи острее ножа впивается в бок, а слова его, неигладимо резкие и, как всегда, предельно точные, проходятся вдоль зудящих висков рваным осколочным выстрелом. — Что, все-таки нашел себе ручную собачку, Дазай? Какая жалость. Ведь все твои питомцы априори долго не живут.