Пепельный иней

Внутри людей двести шесть разнообразных по размеру и форме костей с безобразными рваными швами и разходящимися надвое трещинами, натянутыми на перекрученные суставы тугими сухожилиями и перебитыми до кровоточащих гемотом мышцами, внутри людей примерно пять литров крови и вдвое больше расжиженной мерзкой грязи, что они называют своей точкой терпения и самых верным из всех имеющихся в этом грешном мире мнений. Внутри людей шестисот километров набухших до кратчайшего разрыва вен, двадцать три тысячи отвратительных прокуренных вдохов в день, в сияющую пустоту желанной неопределенности, недосягаемого будущего, которое всегда должно оставаться именно там — далеко, насколько это возможно, и именно поэтому быть настолько ожидаемым и завораживающе пугающим, но все равно не менее желанным. Внутри людей больше спаянной между скрипящих костей злобы, чем мягкого, воздушного добродушия в обмороженных своим же лицемерием легких, внутри людей столько мерзких, грешных эмоций и желаний, сколько и прекрасных, никому неподвластных чувств, искренних, теплеющих на языке внезапно болезненным откровением. Внутри людей так много того, что никогда не будет понятно ему, неполноценному человеку, как называют его те, кто хоть отдаленно имел с ним дело и, тем более, смел заговорить и прочувствовать в полной мере всю тягость его врожденно острого и отточенного до блистательного мастерства притворства. Но даже оно, такое привычное и до идеала безупречное, никогда не могло перекрыть собой его неисчерпаемое опустошение. Иногда Дазаю казалось, что внутри него нет ничего, что внутри него тошнотворный сигаретный дым и прогорклый пепел вместо всего человеческого слизкого мессива, называемого органами и такими важными для жизни системами, иногда Дазаю казалось, что он гниет изнутри, просто гниет, рассыпается от каждого нарочно резкого шага и такого же режущего воспаленное горло вдоха, иногда Дазаю казалось, что он умер еще задолго до своего рождения и так никогда и не сможет узнать, каково это, чувствовать себя. Даже не живым, наверное, хватило бы просто чувствовать хоть что-то, бояться, радоваться, смеяться от души, просто быть частью того, что принято считать жизнью в нормальном ее понимании. Наверное, для него это было слишком большой роскошью. Наверное, в прошлой жизни… /я спас целый мир, раз он вдруг ни с того решил подарить мне тебя, ты хоть понимаешь, насколько эти внезапно такие острые чувства и сдавливающие изнутри эмоции невероятны для меня, насколько ты сама невероятна, ты словно отражения моих самых страшных кошмаров в лучшим их исполнении, ты словно отражение моих самых скверных грехов, из которых я соткан вдоль и поперек/ Дазай знал, что рано или поздно она возненавидит его. Рано или поздно его железное терпение и, казалось бы, превосходное самообладание лопнет, словно воздушный шар, словно его никогда и не было, словно не было тех неподвластных разуму усилий над самим собой, которые всегда так тешили его избалованное самолюбие и все равно лежали неподьемным грузом на широко расправленных плечах. Рано или поздно его бы точно не хватило на еще хоть одну секунду притворного равнодушия и воображаемого ей спокойствия, рано или поздно он все равно сделал бы это, что-то из ряда вон выходящее, что напугало бы его самого, а ее — в первую очередь, ведь чем больше сдерживать своего рвущегося на свободу зверя в насильно построенной клетке. Тем озлобленней будет его каждый следующий за неизбежным побегом укус. Именно поэтому Дазай ожидал именно этого, после всего произошедшего вчера в порыве неконтролируемых разумом эмоций — это был всего лишь поцелуй, да, немного жесткий и грубый, ничего больше он не позволил себе сделать, увидев ее полные непонимания и искреннего удивления глаза — для нее это было больше, чем может показаться со стороны, для нее, не знавшей никаких, даже самых банальных прикосновений ранее, это было колосальным открытием, она ничего не поняла, он уверен в этом, ничего из того, что могло вытечь из всего этого, ничего из того. /что преследует меня каждый день по пятам и выжигает до искрящегося пепла мое горящее в неизгладимом грехе тело/ Но, как бы то ни было, главное она все же осознала, просто инстинктивно почувствовала эту незримую, обвившую ее хрупкую шейку опасность. Именно поэтому она не пришла этой ночью, по своему обыкновению, так мягко и тихо врываясь в чужую обитель нерешительно робкими шагами по поскрипывающим старым половицам — Дазай видел не раз, как она делала это, ступала так осторожно и нежно, едва касаясь своими босыми маленькими пальчиками, кажется, почти что парила над этим отвратительно холодным и грязным полом, заметить ее и тем более услышать было почти что невозможно, настолько невесомым и аккуратным было ее тайно крадущееся к нему тело. Но в эту ночь Дазай нарочно ждал ее до самого рассвета, не сомкнул и глаз, бездумно смотря в пустынную темноту плотно закрытой двери его внезапно такой пустой и холодной комнаты, почему-то именно сегодня хотелось увидеть ее сильнее, чем обычно, почувствовать ее легкое, плавно растекающееся безбрежным жаром тепло и мягко обнимающий за плечи запах, услышать ее умиротворяющее сопение и едва ощутимое биение ее крохотного сердца, именно сегодня хотелось вновь убедиться, что она все еще здесь, рядом с ним, убедиться, что она все еще не ненавидит его. Именно сегодня. Она не пришла. Утро выдалось на удивление слишком холодным и тяжелым, горчащий привкус не пойми откуда взявшейся крови на языке лишний раз напомнил о неизбежно гниющем нутре и своем неискупимом грехе, который, наверное, стоит принимать куда проще и сдержанней. /все-таки в первую очередь я — мужчина, во вторую — жестокий убийца, и уже в третью — одаренный умом и смекалкой стратег, иногда мне кажется, что ты стираешь все эти грани в одну и делаешь меня просто животным с самыми отвратительными звериными инстинктами/ Дазай до сих пор не может понять, почему это происходит, почему его так сильно тянет к ней, его, знавшего столько других, скользящих в руках извевающимся трепетом тел и призренных душе чужих эмоций, сколько признаний в любви он слышал и сколько отправлял в ответ, совсем бездумно и лицемерно, ведь он никогда никого не любил, ведь он всегда считал, что это просто невозможно, просто непозволительно для него, он просто не способен чувствовать это так ярко, так нелепо неметь перед кем-то не в силах выдавить из себя эти всегда такие притворно откровенные слова. Ведь он знает, он знает это наверняка, что если он все же решится предложить ей, словно в шутку, умереть вместе с ним, она не ответит ничего. Лишь молча приставит дуло пистолета к своему виску. И спустит курок не раздумывая. Хотя, наверное, сейчас все уже совсем иначе, ведь в этот до упоения серый и мрачный день она наверняка даже не захочет снова посмотреть в его притворно лживые глаза даже, когда они встретятся лоб в лоб и Дазай снова по привычке поприветствует ее слишком фамильярно и весело, хотя ему не весело, нет. /мне ни капли не весело, я хочу распороть свою грудную клетку и вырвать свое сердце наживую, вложив его в ее маленькие ладошки в качестве самых искренних извинений, я хочу коснуться изодранной в мясо спиной илистого дна глубоководной реки и уснуть крепким сном в облепившей мою синювнюю кожу тине, я хочу прикоснуться к ней еще хоть раз, еще хоть раз почувствовать это живое тепло ее прекрасного тела, я хочу перемотать время назад, чтобы все же сдержаться и не привить к себе бевозратно это неоспоримое отвращение самым мерзким из всех возможных способов/ Ведь вынести это оказывается куда сложнее, чем я мог себе представить. Резко толкает тяжелую дверь, все же нацепливая на свое смертельно бледное лицо эту вымученную ухмылку привычного разнодушия, замечает непонятную преграду на своем обыйденном пути, давя на раздражающую дверь еще сильнее и совсем не сразу понимая, что же мешает ему это сделать. Хрупкое маленькое тельце безвольно сползает на пол от его слишком грубых и необдуманных манипуляций. — Оди? — зовет неосознанно, несколько секунд в непонятном ступоре оглядывая ее, сжавшуюся в комок у самого его порога в этой своей чертовой тонкой ночнушке в почти что минусовую температуру, ее всегда такая холодная и белая кожа сейчас кажется почти синей и совсем неживой, ее обессиленно лежащие на бетонном полу руки — ледяными сосульками на безжалостно отбирающим все такое драгоценное тепло ветру. Пожалуйста, нет. /нет, нет, нет, нет/ Дазай подхватывает ее полубеспамятное тело рефлекторно, кутает что есть мочи в свое же не менее морозящее одеяло, усаживая ее, послушную куклу с умиротворенно опущенными веками, к себе на колени и обнимая так крепко, чтобы хотя бы немного почувствовать реальность ее неосознаваемого присутствия. Дышит. Она все-таки дышит. Так тихо и незаметно, Дазай касается ее обветренных щек своими горящими огнем и непривычно дрожащими от непонятного ужаса губами, оставляя растекающиеся розовеющей краской следы своего неискупимого сожаления, Дазай целует ее до сих пор смирно опущенные веки, слегка дуя теплеющим паром на ее слегка вздрогнувшие от этого небывало нежного жеста заинелые ресницы, заставляя медленно, но верно прийти в себя, неосознанно посмотреть на него, всего на секунду вцепиться обезумевшим взглядом в его расширенные до предела зрачки и утонить в их бесконечном склубившемся мраке, в этой струящейся и неустанно рвущейся наружу грязи его истинной личности. Дазай не знает, почему. Почему ее так много внутри его, почему она забивает его вены скрипящей песчаной крошкой, течет вместо крови и годами пылится в легких, почему он так явно ее чувствует каждый божий день. Почему, ему больно от нее только сейчас, когда она смотрит на него? /почему, когда я смотрю на тебя, мне кажется, что внутри меня расцветают поля орхидей и душистых пионов, струятся бескрайние реки и поют безголосые птицы что-то абсолютно мне несвойственное, слащаво приторное и такое приятное слуху, почему мне вдруг так важно, что ты думаешь обо мне, почему мне так страшно потерять тебя, так никогда и не испробовав по-настоящему?/ Так по-настоящему не признавшись даже самому себе. Ведь ее неясно сонные глаза по-прежнему такие же заворающе светящиеся, такие же до упомрачения преданные и уже по-своему родные, ведь в них нет даже намека, ни малейшей крупицы от той воображаемой им ненависти и отвращения, почему же он тогда все равно ее так отчетливо чувствует, чувствует вполне реально, так болезненно и стеклянно, что изнутри все, словно в мясорубке, непременно крошится и скрипит, что изнутри. Точно. Эта слепая ненависть. /вся идет изнутри/ — Что ты делала у моего порога, глупышка? Почему так и не решилась войти внутрь? Я ведь так долго ждал тебя, ты знаешь, я так долго тебя ждал, — шепчет в ее стремительно краснеющее от легких прикосновений ушко, целует в висок, в багровеющие от обмораживающего холода скулы, пытаясь забрать себе всю их обжигающую морозную боль, весь неисчерпаемый холод ее почти что насмерть замершего, но все равно до сих такого живого, ласково тянущегося к нему тела. /наверно, я все-таки слишком люблю тебя/ И просто не могу решиться сделать тебя такой же грязной и мерзкой, как и я. Но и отказаться от тебя я тоже не могу. /не хочу/ Я не знаю, как вообще можно отказаться от тебя. Ведь с каждым днем я понимаю все больше, что ты тоже. /давно поселилась внутри меня и стала неотьемлемой частью моего организма, тем самым важным для жизнедеятельности органом, без которого я уже ни дышать спокойно, ни оставаться в целостности и ясном рассудке уже не могу/ «Еще». — Что? «Еще», — безмолвно повторяет это застывшее на ее дрожащих в непонятном смятении губах слово и судорожно сглатывает, не в силах сделать что-то большее. «Еще», — медленно поднимает свою хрупкую кисть и невесомо указывает сначала на его безвольно открывшийся в обездвиживающем восторге рот, затем и на свой, невинно поджимая и без того распухшие губы и так же завороженно хлопая своими белеющими в полутьме ресницами. Повторять в еще раз ей все-таки не приходится, ведь Дазай понимает её, понимает лучше кого бы то ни было, каждое ее мимолетное движение и крохотные жесты, каждое проглоченное в суматошной панике слово, что она так никогда и не сможет произнести вслух, лишь беззвучно прошептать в его стремительно приближающиеся губы ровно перед тем, как они мягко накроют ее собственные, медленно оттаивающие приятными покалываниями от каждого неизгладимо чувственного касания. /ты знаешь, Оди, сегодня я точно/ Тебя так просто не отпущу.