Пепельный иней

Иногда мне кажется, что тебя никогда не существовало. /иногда мне кажется, что ты привиденье, несуществующий мираж из моих тайных снов, что поздней ночью приходит ко мне и позволяет покушаться на свою жизнь снова и снова/ Скажи. Ты не боишься умереть от моих рук? Или же. /ты только этого и добиваешься?/ Твоя улыбка всегда такая ласковая и преданная, ты ведь в курсе, верно, что я и ласка — два антонима с совершенно разным значением, я и преданность — тоже мимо, в моих руках было столько тел разных мастей и вкусов и столько еще может быть, если я только захочу, но почему же, ответь мне, почему? Я хочу только тебя. Черт возьми, как же сильно я хочу тебя. /уничтожить/ Подкроить под себя и сделать своей собственностью, сделать такой, какой я хочу тебя видеть, но вот беда — ты уже такая, идеальная от макушки до самых пят, что даже затронуть страшно, ты само совершенство, ты знаешь об этом, Оди? Оди, моя милая-милая Оди. Нравится, когда я зову тебя по имени, да, Оди? Я вижу, что нравится. /иногда мне кажется, что я убью тебя быстрее, чем ты снова сможешь дышать, когда мои занемевшие ладони слегка отпустят твое пережатое горло и подарят спасительный вдох и хрипящий на вылете выдох, когда мои почти что стертые в кровь губы устанут зализывать твои, такие же непременно распухающие и приятно саднящие, когда мой опаляюще горячий язык скользнет чуть глубже и сплетется с твоим, неумелым, но таким мягким и сладким, когда ты снова не сможешь рефлекторно сглотнуть собравшуюся в заполненном рту слюну и позволишь ей медленно стечь по подбородку вдоль изящно красивой впадины между твоей обнаженной груди, наверное именно тогда/ Я убью тебя. Я убью тебя так восхитительно, что ты точно захочешь еще. «Дазай», — тянет обрывисто и все так же беззвучно, когда он, наконец, отпускает ее, милостливо позволяя снова недостаточно глубоко отдышаться, снова беспамятно посмотреть на него опьяненно слезящимися глазами, снова прошептать больно пульсирующими губами это спасающее ее от окончательной потери хрупкой реальности имя, Дазай отдал бы все на свете, все, что у него есть и когда-либо было, чтобы хоть один раз услышать по-настоящему, как томяще приятно и заоблачно оно может звучать из ее измученного бесконечными поцелуями рта, хоть один раз услышать, услышать всего на секунду. /этот несдержанный стон и сдавленный в горле вопль, когда я резко притяну ее к себе и больно вопьюсь ненасытными губами в слегка покрасневшую кожу ее восхитительно тонкой шейки аккурат возле такого ненавистного мной чернильного номера, почти что прокушу насквозь и тут же ласково залижу до вспухающих синяков, затем снова укушу и снова попытаюсь загладить свою неискупимую вину, собирая по одной мелкие алые капли извивающимся языком/ Ведь, на самом деле, Дазай правда сожалеет. Сожалеет, что чувствует именно это, отбрасывая в сторону это мешающееся под вдруг такими неуклюжими руками одеяло и подхватывая ее оголившиеся бедра в свои дрожащие от непередаваемого восторга ладони, как ни в чем не бывало усаживая ее послушно следующее за ним тело к себе на колени, сожалеет, когда одним рывком стягивает с нее и эту ненужную сейчас ночнушку, заставляя ее стыдливо ахнуть под слишком настойчивым взглядом, смущенно опустить свои потерянные глаза вниз и тут же обомлеть от вида его до предела натянутых брюк в районе едва держащейся в целостности ширинки. /знаешь, как это больно, Оди? / Смотреть на тебя т а к у ю и нарочно томить себя нестерпимо долгим ожиданием самого главного блюда, едва касаться самыми кончиками тут же немеющих пальцев твоих опущенных плеч, боясь спугнуть, но так сильно желая сделать куда больше, сожалеть всем пылающим от нетерпения сердцем о каждом нечаянном прикосновении и проглоченном в твоих сносящих крышу губах вдохе, но все равно продолжать мучить себя и тебя, себя и особенно тебя, тебя, тебя, тебя. /я хочу так сильно, так грубо и жадно, хочу т а к, потом т а к, а еще вот т а к, мне не хватит этого презренно пасмурного дня, а после и окутанной мраком ночи, чтобы сделать с тобой все то, что я хочу, все то, что я могу/ Ты ведь не будешь против, правда? Скажи, если да, иначе я точно не захочу не смогу так просто остановиться. «Дазай», — вновь выдыхает блаженно в самые губы, чувствуя настойчиво сильную хватку на своем зудящем затылке, что вынуждает ее безвольно сдаться и поднять постыдно прищуренные глаза наверх, беспомощно упереться о его рвано вздымающуюся грудь неустанно дрожащими пальцами и неосознанно сжать смятую ткань рубашки, словно умоляя сжалиться над ней и больше. — Не смотреть? — Дазай игриво склоняет одурманенную голову вбок, плотоядно облизывая ее невинно закусанную губу и, словно нарочно, смотрит еще больше, еще пристальней разглядывает каждый открывающийся перед ним сантиметр ее завораживающе прекрасного тела, словно нарочно, ведет отрывисто и до издевательства медленно вдоль заостренно выточенных ключиц к небольшой, но весьма красиво очерченной груди, зажимая затвердевший нежно розовый сосок между пальцев и наслаждаясь до упоения самым сладостным и неподдельно откровенным выражением ее мгновенно меняющегося личика. — Тебе неловко, да? Стыдно от того, что я делаю? — выдыхает в краснеющее на глазах ушко, тяжело сглатывая ее едва различимый кивок и оставляя мокрый огненный след на ее запрокинутой и непременно опухающей от обилия многочисленных засосов шее. — Если да, то извини. Ведь я собираюсь сделать кое-что еще большее стыдное и неловкое для тебя. Толкает ее мягко на подмятую под ними простынь, бережно укладывая на спину и совсем незаметно собирая ее разметавшиеся в разные стороны ручки над головой, зажимая их в своем кулаке нежно, но довольно крепко, так легко и непринужденно, чтобы она поняла все происходящее точно не с первой секунды, не со второй, и даже не с десятой. Лишь тогда, когда он плавно склонится над ней и незаметно опустится ниже, ловко подхватит слишком скользким от вязкой слюны языком ее набухший сосок, а второй сожмет намеренно сильно, почти до боли, она точно рефлекторно дернется и тут же поймет, что сопротивляться она больше не может, не может даже двинуться, и тем более отстраниться от его настойчивых прикосновений, продолжая беззвучно вздыхать в пустоту и жадно хватать так и не достигающий легких воздух. Сладкая. Такая мягкая и вкусная, такая невинная и живая, что аж скулы сводит, больно горят изнывающие губы, а внизу живота все словно в спираль сворачивается, до ломоты вскипает и настойчиво давит изнутри, грозясь вырваться наружу, Дазай лишь смиренно выдыхает в ее впалый живот это стальное напряжение, едва прижимаясь возбужденным до предела пахом к ее согнутым коленкам. Еще рано. Так хочется, но рано. Так хочется взять ее быстро и жестко, вдавить это податливо дрожащее под ним тело в кровать и брать так, как он этого пожелает, больно и грубо, безжалостно, грязно, ведь она точно больше не сможет сопротивляться, ведь она точно. /даже не сможет закричать/ «Дазай», — вновь произносит совсем невнятно, едва размыкая заплетающиеся в неясных движениях губы, заставляя прочитать это разбивающее вдребезги слово про себя своим же искареженно мерзким голосом, заставляя нечаянно взглянуть в ее наполненные до краев кристальными слезами глаза и вновь возненавидить себя, возненавидить еще сильнее за каждую порочную мысль, за каждое заведомо отвратительное и грешное желание. Черт возьми, какая же она сейчас. /красивая/ Я ведь точно. /не видел в этом потерянном мире ничего прекрасней тебя, ничего вкусней и изысканней не пробовал, ничего, мне не нужно больше ничего, кроме тебя, разве это не страшно, что я настолько одержим тобой, что уже начал забывать о самом себе, что уже давно перестал чувствовать тебя как отдельную от себя единицу/ Разве это не страшно, что я так просто себе признаюсь во всем этом. И все равно ничего не могу поделать с собой. — Ты хочешь, чтобы я остановился? — спрашивает тихо, медленно отпуская ее затекающие руки из своего сильного захвата, наблюдая за безбрежно растекающимися красными следами на ее пережатых запястьях и ловко перехватывая вмиг скатившуюся слезу с ее переполненных век скользящим по щеке поцелуем. — Скажи мне, пожалуйста, — просит отчаянно, мягко прижимаясь к ее лбу своим и внимательно вслушиваясь в ее постепенно приходящее в норму дыхание, в каждое беззвучное слово и едва ощутимые вдохи. — Если ты скажешь сейчас, то я перестану, — обещает ей и себе в первую очередь, сжимая зубы до боли, до боли нежно касаясь ее вздернутого носика своим, она не говорит ничего мучительно долго, лишь продолжает тихо смотреть в ответ, через раз смаргивая эти бесконечно текущие из ее прищуренных глаз слезы, она не говорит ничего, даже не шевелит едва поджатыми губами, уже зацелованными им от и до, но до сих пор такими до одури манящими и желанными. Осторожно дергает затекшими от долгой обездвиженности руками, тянется сначала нерешительно к его склонившемуся над ней лицу, аккуратно убирая набок упавшие на лоб кудряшку, а после уже смелее зарывается в них, приятно проходясь отросшими ноготками по взлохмаченному затылку. И вдруг обнимает, слегка притягивает к себе за шею и обнимает, так невесомо и трепетно, как нежно и легко, так, как может обнять только она, только она может так безрассудно близко прижать к себе его, настоящего зверя во плоти здравомыслящего человека, всем своим трепещащим нутром желающего разорвать ее сжимающееся под его когтистыми лапами девственное тело и осквернить порочными мыслями ее невинную душу, только она может подпустить его к себе так близко и даже не испугаться, не засомневаться ни на секунду, оставляя едва ощутимый поцелуй на его пылающем виске в качестве своей неизменной преданности, испепеляющей всю бессознательную жестокость ласки и только для них двоих понятной любви. Ты ведь тоже, верно? /ты ведь тоже любишь меня, милая, ты не понимаешь этого, не осознаешь это странное, выжигающее изнутри сквозными рубцами чувство, ты не знаешь, как оно называется, ты не знаешь, как нужно его правильно проявлять и показывать, ты не знаешь, что делать с ним и как с ним бороться, я понимаю тебя, понимаю, и именно поэтому в который раз снова сдаюсь и вполне осознанно принимаю тот факт, что я снова/ Тебе проиграл. И, на самом деле, уже совсем не сожалею об этом. Даже наоборот, кажется, впервые в жизни я могу сказать, что я по-настоящему. /счастлив/ — Еще кое-что, ладно? И на сегодня закончим, — кратким поцелуем в ссутуленное плече безмолвно спрашивает у нее разрешения, и, получая ее легкий кивок и такой же до боли огненный ответный румянец, быстро освобождается из ее совсем не надежного захвата, спускаясь ниже, туда, куда все это время было так больно и невыносимо смотреть, но все равно так тянуло коснуться, разглядеть в мельчайших деталях и испробовать до никому неподвластной глубины и этого обжигающего едва разбирающие все имеющиеся очертания губы жара ее отрывно пульсирующего нутра. — Тише, не бойся. Не дергайся так сильно, — просит ласковым шепотом, едва дыша от томящего предвкушения ее наверняка весьма красноречивой и точно не притворной реакции на его дальнейшие действия, ловко забрасывает ее раскрасневшиеся коленки к себе на плечи, мирно устраиваясь между ними и с нескрываемым удовольствием наблюдая за ее каменеющим ступором вперемешку с неподдающемуся терпению смущением. — Просто доверься мне, хорошо? И она верит, верит без каких-либо пререканий, без тени сомнения отдает себя на растерзание своему же первородному греху, сжимает скомканную под ней простынь своими изящными маленькими пальчиками до посинения, запрокидывает взлохмаченную беспорядочными ерзаниями голову, продолжая без остановки беззвучно стонать в пустоту плавящегося над ней воздуха, когда он, подхватив ее упругие бедра в свои ладони, снова и снова проводит извитые узоры немеющем от усталости языком между ее прекрасных, неосознанно сжимающих его голову ножек, проникая все глубже, все сильнее желая доставить ей как можно больше неведомого до этого удовольствия и своих так и не выраженных в призренных словах чувств. Ощущая едва цепляющие пальцы на своих разметавшихся по ее покрытой мурашками коже волосах, лишь сильнее прижимает ее хаотично извивающееся тело к себе, не останавливаясь ни на секунду, ни на секунду не поддаваясь высверливающему изнутри желанию в собственнои болезненно ноющем паху, лишь изредко успевает переводить окончательно сбившееся дыхание, сжимая до победных синяков ее дрожащие бедра в неосознанно грубо впивающихся пальцах. И останавливается только тогда, когда чувствует всем своим заходящимся от неистового возбуждения телом, как отчетливо и рвано начинает содрогаться ее неустанно сочащиеся нутро, как неосознанно глубоко царапают ее вцепившиеся в его сбитый затылок ноготки и красиво изгибается оторвавшаяся от смятой постели поясница, только тогда он позволяет себе остановиться, с трудом найти в себе силы, чтобы снова подняться на едва сгибающихся руках, чтобы вновь обнять ее, сгребсти вохабку и прижать к себе, наслаждаясь в полной мере одним только видом ее до сих пор закатанных от запредельного удовольствия глаз и чувствуя вполне осознанно и остро, как дикий зверь в его разорванной вклочье душе медленно умирает от тысячи кровоточащих ранений на ее покрытой багровеющими засосами шее. «Наверное, это и есть любовь — всегда желать отдать больше, чем в итоге получить взамен», — вдруг щелкает в голове аккурат с ее внезапно пойманным сердцебиением на тянущихся к нему губах, Дазай отвечает на этот неожиданно такой мокрый и чувственный поцелуй так же пламенно и жарко, ощущая это незнакомое, тянущее изнутри стальными полосующими прутьями удовлетворение. Наверное, это и есть любовь. /всегда убивать себя, чтобы забыть о том, как же сильно хочется тебя у н и ч т о ж и т ь/