Пепельный иней

Сотни прокалывающих насквозь проводов вместо вспоротых вен и переполненных сгустившейся кровью сосудов, сотни пульсирующих внутри перештопанного тела изогнутых трубок и всевозможных надрезов для них, не зарастающих, ощущающихся уже как-то совсем безразлично и холодно, но все равно. Она чувствовала каждый из них. Каждую каплю своей перекаченной в стальные баллоны крови, каждый кривой шов на небрежно затронутом ледяным скальпелем органе, каждый вымученный крик неудержимой ярости и непереносимой боли, так и застывший расколовшимся айсбергом в рвано сжимающимся горле и на ее не выражающем ни единой эмоции лице. Она чувствовала. Чувствовала, потому что они этого хотели. Чувствовала, потому что. /еще была ж и в а/ — Образец № 1 готов к испытанию, — сейчас, наверное, снова будет очень больно, больно настолько, что эти чертовы проводки и всевозможные индикаторы зайдутся в истерике и запищат что есть мочи, грозясь выйти из строя и просто отключиться, конечно же, они не замолкнут, вместо нее будут так отчаянно просить о помощи, будут просить остановиться, конечно же, ведь сама она не сможет и двинуться, даже если медленно сгорит в смертельной агонии и сойдет с ума от очередного болевого шока, она не сломается, не выйдет из строя быстрее подключенных к ней аппаратов. Ведь здесь для всех она такая же безжизненная машина. Наверное, даже чуть меньше, чуть холоднее. Место, где все происходило, называлось вивариум. Это не было похоже на камеру пыток или что-то первобытно жестокое и неправильное, здесь было до неприлия чисто и спокойно, здесь всегда следовало соблюдать тишину, никаких криков, кроме воплей заходящихся машин жизнеобеспечения, никаких слов «убийство» и «смерть», ведь по сути здесь никого не убивали и не пытали. Лишь проводили эксперименты на тщательно подобранных образцах. Образцах, у которых был просто номер и отдельная камера для содержания, образцах, которые не принято даже сравнивать с живыми людьми и, тем более, проявлять к ним хоть каплю сочувствия и милосердия. Но образец № 1 еще была жива. Лежа на операционном столе с распоротым животом и привинченными стальными ограничителями конечностями, она сутками напролет смотрела на белоснежный потолок сквозь безвольно опущенные веки, не осознавая, есть ли он там на самом деле или ей это все видится. Хоть со стороны это и казалось иначе, она была жива. И она помнила. О том, кем она была до всего этого. О том, как она когда-то выглядела, что любила, как называла себя и чего по-настоящему хотела. Она помнила обо всем. Даже о том, о чем не хотела помнить. Но это, и правда, было ненадолго. — Оди? — до боли знакомый голос, насильно вырывающий из неясных сноведений, словно из намерво засасывающей болотной тины, голос родной и приятный слуху, такой ласковый, такой необыкновенный, за ним хочется следовать без оглядки куда угодно, даже если он может привести лишь в очередной куда более страшный и пугающий комшарный сон. /это сон/ Точно, всего лишь сон. — Оди, ты вся дрожишь, — обеспокоенный поцелуй в наморщившийся лобик, быстрая проверка внезапной лихорадки и мнимого озноба проходит успешно, Оди просыпается, медленно открывая затуманенные веки, Оди чувствует его легкую улыбку в своих спутавшихся волосах, его горячие руки, что осторожно придерживают ее откинутую назад голову, слегка поглаживая затекающую шею, Оди видит его, видит и, к счастью. Узнает. Выдыхает облегченно в его оголенное плечо, прижимаясь пылающей щекой к тут же замершей от так и не сделанного вдоха груди. Слава богу. /это все еще ты/ Слава богу. /я все еще помню тебя/ Помню, помню, помню, помню, помню, помню. /с е б я/ — Кошмар приснился? — радужное солнце в его сияющих карие глазах отливает пересплавленным золотом, радужное солнце в его таких же взлохмаченных безмятежным сном кудряшках так красиво переливается и блестит, Оди тянет к нему свою замерзающую ладонь, желая коснуться своего завораживающего видения, желая почувствовать это крохкое, быстро ускользающее от нее тепло, но Дазай слишком ловко перехватывает ее руку, невесомо целуя выступающие костяшки ее слегка дрогнувших пальцев. — Ты такая красивая в солнечном свете. Настоящий ангел во плоти, — он кратко смеется, заставляя и ее неосознанно улыбнуться, опустить слезящие от слишком яркого света веки и медленно вспомнить все то, что происходило до того, как она, окутанная изнеживающей пеленой его беспорядочных прикосновений, так же безмятежно уснула на его руках. — Эй, ты чего так напряглась? Все еще не можешь отойти от кошмара? Давай помогу. Дело явно не в этом, но помогает Дазай действительно очень убедительно, внезапно опракидывая ее бесприпятственно поддающееся ему тело на спину и решительно нависая сверху, он снова смеется, наверное, из-за ее огорошенного сейчас лица и нескрываемого румянца, это на самом деле успокаивает, заставляя окончательно и бесповоротно позабыть о недавнем кошмаре. Оди, и правда, очень часто снились кошмары. Кошмары, в которых ее память вдруг возвращась и она вспоминала все до малейших деталей. Не то, что происходило с ней в качестве образца № 1, а то, что было до, то время, когда она еще была простым человеком, а не хладнокровной машиной для убийств. Как ни странно, но именно эти воспоминания пугали ее куда сильнее. Она не знала, почему. Почему просыпалась в холодном поту каждый раз и до ужаса боялась снова засыпать и неизбежно проваливаться в тот же самый незаконченный сон, почему так сильно хотела сбежать оттуда, не помнить, не знать, не думать об этом, почему так сильно боялась услышать свой собственный голос в своей же разрывающийся от тысячи неопознанных звуков голове и узнать его, опознать по одному лишь невнятному тембру, что так тихо произнесет и навеки отпечатает на слуху ее же давно стертое с этой земли настоящее имя. Оди № 1 так сильно боялась этого, боялась больше всего на свете. Она даже не знала, почему ее так сильно это пугало. Но к счастью /или к сожалению/ ни один из своих извечных кошмаров вспомнить после пробуждения ей так и не удавалось. Как и то, что так сильно пугало ее в них и тревожило, каждый раз, когда это случалось, каждый раз. /я хотела сбежать, бежать без оглядки и не смотреть, закрыть глаза, сжать со всех сил уши, чтобы больше не видеть все то, что творится вокруг, чтобы больше не слышать/ Как мой охрипший голос исчезает в глухой тишине от слишком громкого и разрывающего невыдерживающие связки крика. — Ты невероятная, Оди, — «скажи еще раз пожалуйста, произнеси это имя, что ты подарил мне, скажи, скажи», — просит безмолвно, трется надутой щекой о его теплую ладошку, целуя у самого сплетения вен едва ощутимо, «ну пойми же, пойми, услышь меня, пожалуйста, пожалуйста пожалуйста…» — Оди… — и он слышит, он слышит и понимает, невесомого прислоняется горящим ухом к ее груди и тихо вслушивается в учащеннное сердцебиение, словно тоже пытается в который раз убедиться, что все это не один затянувшийся сон. Он выглядит таким счастливым. Таким окрыленным и уязвимым, что даже становится страшно, что все это из-за нее, Оди гладит его опущенную макушку осторожно, кропотливо разбирая отдельные кудрявые пряди одними ноготками, тепло его щеки на груди прожигает насквозь, кажется, только это и заставляет ее сердце до сих пор так отрывисто биться, кажется, только это. /до сих пор держит меня в этой такой невероятной для меня реальности/ Реальности, где я — Оди, а он — Дазай, реальности, где мы вместе и я могу касаться его в любую минуту, могу слушать его голос, могу чувствовать его взгляд на себе и не бояться, что он вдруг исчезнет, из-за меня, просто исчезнет, растворится кровавыми брызгами в стеклянеющей пустоте, а я даже не смогу ничего почувствовать, а я даже не смогу. /вспомнить его/ Так же, как и себя. — Знаешь, вчера я мог быть немного грубым. Извини за это, — вдруг поднимает свою голову и смотрит почти виновато, нет, он проверяет, насколько сильно его вчерашние нетерпиливые действия могли зайти за возможные рамки, его и правда это беспокоит, в самом деле беспокоит, вот же дурак, думает Оди, неужели ты не знаешь, неужели не понимаешь, что любое твое касание — словно награда для меня, очередное маленькое чудо, в которое я до сих пор не могу поверить, любое твое касание — невероятная роскошь, которую мне всегда так страшно принимать, так страшно, страшно, страшно. /ничего не почувствовать/ Ни боли, ни нежности, ни холода, ни теплоты — иногда мне казалось, что я жила в стеклянном вакууме, что я соткана из пустоты и морозной пыли, что я просто больше не способна чувствовать что-то помимо этого ледянящего душу безразличия ко всему происходящему со мной и неподдающейся разуму злости за это, — так было до тебя, это то, что я помню. Единственное, что я помню. А потом появился ты. И все вмомент стало другим. Ведь ты совсем не такой, как остальные, совсем не такой. Ты особенный. И ты так же, как и я, очень одинок. — Я тут подумал кое о чем, — Дазай вдруг меняется в лице слишком заметно, становясь почти камнем и стеклянея на глазах, быстро выпутывается из-под скрученного под ними одеяла и садится на край кровати, начиная поспешно одеваться. — Подождешь меня пару минут? Только никуда не уходи, хорошо? Оди успевает лишь едва заметно кивнуть и слегка приподняться на локтях, сразу же падая обратно на измятые простыни, когда он мгновенно подрывается и уже через секунду выбегает за дверь. И все сразу становится пустым. Эта заполоненная палящим солнцем комната, разболевшаяся от внезапной тревоги голова, ее сердце, сердце, что минуту назад так восторженно билось, словно останавливается, она его больше совсем не чувствует, безвольно сворачиваясь калачиком посреди слишком большой для ее одной кровати и пытаясь найти себе место в этой бескрайней пустоте, пустоте холодной и страшной, пустоте, в которой она — не человек, не Оди и даже не № 1. А та, кого она даже не помнит. И все равно так сильно хочет от нее сбежать. «Ну где же он? Почему так долго не возращается?» — прошло всего пару секунд /или несколько дней? / — кажется, даже больше, намного больше, он ведь скоро вернется, она ведь его не придумала, правда? Он скоро вернется, он ведь обещал, что ненадолго, он говорил, что это всего на пару минут, что она должна ждать его здесь и никуда не уходить. Все в порядке. /вот только/ Все хорошо. /кого я жду? / Как его имя? Я помню, точно помню. Помню ведь? — А вот и я. Видишь, говорил ведь, что быстро вернусь. «Дазай», — повторяет одними губами вслед за мгновенно всплывающими буквами у себя в голове, повторяет еще сотню раз про себя, чтобы точно наверняка, чтобы точно больше не ошибаться, не начинать сомневаться ни на секунду. Ведь Дазай правда здесь. Он здесь. И он никогда не исчезнет из ее памяти. Никогда. /я не позволю этому случиться/ Ведь иначе я потеряю не только его, но и себя. Ту себя, что способна чувствовать так много только от одного взгляда на него. И все равно быть не в силах рассказать об этом. Но Дазаю и не нужны никакие слова, в самом деле, разве они ему правда нужны, особенно сейчас, в это самое мгновение, когда он, мягко улыбнувшись на нее встревоженно обеспокоенные взгляд, плавно опускается на пол перед ней, так и замершей на краю кровати с подогнутыми под себя краснеющими коленками и застенчиво снимающей холодное одеяло в районе до сих пор ничего другим не прикрытой груди, — ей все еще немного неловко перед ним, не потому даже, что он так внимательно смотрит, не потому, что она оголена и беззащитна — это чувство слишком привычно, но с ним все иначе, с ним страшно оказаться мерзкой и не оправдать ожиданий, с ним страшно быть не такой, как он хочет, потому что она и правда не такая: слишком худая, слишком прозрачная, словно мертвец, и холодная, ее кожа слишком тонкая, бурно краснеющая и тут же покрывающаяся обширными синяками-гематоммами, стоит только как-то не так надавить или сжать посильнее, ее волосы слишком неестественно выбелены, а глаза стеклянные и слишком кукольные, они не похожи на живые, они слишком, слишком, слишком… Не такие. /как, наверное, должно быть, как, наверное, тебе нравится/ Оди не знает. Не знает, как сильное ему нравится. Все, что она так сильно ненавидит в себе. — Смотри, Оди, это первые ромашки. Они еще совсем мелкие, но мне даже нравится, когда они именно такие. Они чем-то напоминают мне тебя, — маленький букетик и правда показывается из-под его несуразно наброшенного на плечи в непонятной спешке плаща, странное ощущение теплоты тихо отдается изнутри приятным покалыванием и бегущими по спине мурашками. — Можешь дать мне свою правую руку на секунду? Оди не знает, почему именно сейчас она мешкает. Словно чувствует что-то неладное, странное. Что-то, что пугает ее. И все равно так сильно притягивает к себе. Завораживает. Как и все, что касается этого не похожего на других человека. Единственного человека, на которого не действует ее всеуничтожающее проклятие. Единственного, в ком она чувствует столько же непомерного одиночества и потрошащей изнутри ненависти, сколько и в себе. Словно смотрит в свое замыленное отражение, смотрит упорно и долго, пытаясь вспомнить, увидеть, разглядеть, узнать свой неясный образ, но все равно упорно продолжает видеть. /лишь его/ Тонкий маленький стебелек, что невесомо опплетается вокруг ее безымянного пальчика, заворачиваясь в незамысловатый узелок около самого крохотного белоснежного цветка, — выглядит так изящно и нежно, так невероятно красиво, так необычно, так по-особенному мило. Так ей подходяще. Просто до невозможного подходяще. — Давай обвенчаемся, Оди. Сегодня. Прямо сейчас, — нервно выдыхает в ее рефлекторно дрогнувшие пальцы, мягко целуя их дрожащими от нетерпения губами, потом еще у самих вздувшихся от напряжения вен, потом еще — в так и подогнутые коленки, мягко опуская до боли кружащуюся голову на них, — так тепло и уютно, так хорошо, что и вовек бы это мгновение не кончалось, не кончалось то время, что отведено ему провести вместе с ней, вместе с ней разделить каждый свой вдох, каждый невозможно долгий километр этой затравившей душу пустоты, что она сумела заполнить в нем, так и не произнеся ни единого слова, не сделав ничего сверхособенного, но все равно оставаясь самой особенной для него, самой лучшей, самой прекрасной и… — Я согласна. Легкий поцелуй в его мгновенно задрожавшую макушку, самый счастливый момент его жизни, наверное, должен быть именно таким, подумал Дазай, его слезы такие горячие, подумала Оди, незаметно улыбаясь от горчащего послевкусия собственного давно похороненного в памяти голоса. /если когда-нибудь мне снова будет суждено забыть о том, как меня зовут, как я выгляжу и кем являюсь, забыть о том, как звучит мой переломанный сотню раз голос, мне будет достаточно и того/ Что ты будешь помнить. И это точно сможет спасти меня.