Пепельный иней

Чуя снова пьет как черт и даже не думает это как-то скрывать или хоть немного стыдиться, в этом весь он — бесконтрольный и неуправляемый, вечно себе на уме и всегда во всем прав для самого себя, это в какой-то степени неплохо и то, что нужно сейчас им обоим, нужно ему для пущей убедительности. Нужно, иначе он не поверит, что все взаправду, господи, что это не сон, не простые извернутые галлюцинации и проделки перегруженного бесконечными раздумиями мозга, это все реально и происходит прямо сейчас, и именно с ним, и именно с ней и только с ней. /я хочу провести остаток своей жизни до последнего сжатого вдоха, ее вдоха, ведь свои после меня уже никак не будут волновать и хоть как-то тревожить, я уверен на все сто, что мое сердце остановится с твоим в унисон, милая, и если это все-таки окажется моей надуманной ложью, я точно/ Сделаю ее истинной правдой собственноручно, как бы эгоистично это не звучало, знаешь, ведь я настоящий эгоист, который никогда не думал ни о ком, кроме себя, но теперь и я секунду не могу думать ни о ком. Кроме тебя. Словно в целом мире больше никого и не осталось. — Ты точно уверен, что тебе это не приснилось? — подозрения и недоверие Чуи также можно понять и простить, ведь, услышь он сам нечто подобное еще сутки назад, Дазай отвесил бы себе затрещину и засомневался в собственной адекватности. Тихо сидящая рядом Оди рефлекторно задрожала и смущенно сжалась под их слишком настойчивыми и пристальными взглядами, направленными прямо на нее и никуда иначе. Все же эта почти что часовая пытка уже успела здорово вымотать ее. Бедняжка. — Уверен, — разве можно, в самом деле, было это хоть как-то спутать ее струящийся в мгновенно рассеянной тишине тоненький голосок с чем-то другим, конечно же, Дазай был точно уверен, что случись это однажды вот так или как-то иначе, он точно оказался бы невероятно приятным и звонким, словно подрагивающий от легких постукиваний хрусталь, это было очевидно, это было. /почти больно, когда рой атакующий без предупреждения мурашек сковал мое занемевшее тело намертво и пробрался так глубоко, что я не смог больше контролировать себя и осознавать свои бренные чувства, это было так внезапно и всего на мгновение, мгновение, которое навсегда заело на бесконечном повторе в моем окончательно поехавшем разуме/ — Оди? — но Чуя, кажется, совсем не собирается сдаваться, не доказав ему и — себе? — обратное и упорно пытаясь донять и без того растерянную донельзя Оди. — Ты правда сказала, что согласна стать женой этого идиота? Знаешь, во вторую часть сего бреда я верю еще меньше. Его очередной опустошенный до дна бокан слишком громко приземляется на исцарапанную барную стойку, окончательно замученная всем здесь происходящим Оди лишь сильнее поджимает слегка закусанные губки, так мило и невинно, что хочется ей помочь в этом, Дазай был бы не против, был бы и не против даже, если Чуя ему все-таки никогда не поверит, никогда не примет их и без того уже навеки закрепленный союз, никогда и ни за что. /не услышит того же, даже и близко похожего на э т о, от тебя, моя маленькая скрытная глупышка/ Сколько же страшных тайн и запрятанных потаенных секретов ты еще хранишь в себе, сколько еще я должен узнать о тебе, чтобы моя любовь наконец смогла достигнуть своего заветного пика, чтобы моя погрязшая в этих поглотивших меня без остатка чувствах душа познала предел того, как много еще я способен вынести, прежде чем сойду с ума от этих сдавливающих мое пересохшее горло эмоций и невысказанных слов, которые я так сильно хочу шептать в твои краснеющие ушки каждый раз, как смотрю на тебя. Я люблю тебя. Ты знаешь? Я люблю тебя. Я люблю тебя, Оди, ты помнишь? Люблю. Люблю прямо сейчас, люблю сегодня. Люблю так сильно, что это уже, кажется, стало самым настоящим помешательством. Возможно, ты посчитаешь меня больным грешником и слишком навязчивым дураком, но я все же повторю. Я л ю б л ю т е б я. И каждый раз мне приходится сдерживать себя, чтобы не выдать с потрохами каждую из своих ненормальных и наверняка пугающих тебя наклонностей и пристрастий. Хотя, кажется, я был бы уже совсем не против. — Отстань от нее, Чуя. Видишь ведь, что моя невеста не особо хочет с тобой разговаривать, хм, — крепкий алкоголь нещадно обжигает подвежденные слизистые, кажется, добираюсь до самого воспаленного нутра, от этого почти что невероятного для их обоих слова голова идет кругом еще сильнее, становясь стальным булыжником и неизбежно склоняясь на подставленной под щеку ладонью. — Так почему вы до сих пор не женаты, если на то пошло? Духу хватило лишь плести языком? — Плести языком? Да, это я люблю, ты прав, Чуя, — люблю до безумия, особенно, если это касается ее дрожащего подо мной тела, и правда люблю, люблю смотреть на то, как мгновенно она все понимает и тут же меняется в лице, густо краснея и от неожиданности все же прокусывая зажатую губу почти до крови, эта картина неимоверно умиляет и будоражит и без того разыгравшуюся фантазию, эта картина. /до сих пор стоит у меня перед глазами, Оди, ты знаешь, я буду просто счастлив/ Если у тебя все так же, если ты понимаешь хотя бы половину моего восторга, хотя бы о трети имеешь представление, а ты точно понимаешь, ты понимаешь, я вижу это по твоему отведенному в сторону смущенному взгляду и слегка подрагивающим от подступающих мелких слизинок ресницам, ты понимаешь, и я надеюсь, что ты так же, как и я. Хочешь поскорее это повторить. — Я подумал, что не стоит так сильно торопиться. Хочу, чтобы у моей принцессы все было на высшем уровне. И кольцо, и платье. Что скажешь, Оди, я хочу, чтобы ты сама выбрала все то, что тебе нравится. — Еще жениха нормального смогла бы выбрать, было бы куда лучше. Что думаешь, прин-цесса? — не унимается уже изрядно опьяневший Чуя, пытаясь все же вывести никак не реагирующую на его подколки Оди на хоть одно ответное слово, но все снова оказывается бестолку и уже даже как-то бессмысленно. Ведь она и правда за все это время не произнесла ни единого звука, даже, когда давилась своей собственной кровью или просто чихала, беззвучно кашляла от внезапного приступа мнимого удушья или пыталась позвать его, одними губами нашептывая так и не достигающее обостренного слуха имя. Может, и правда? /мне показалось?/ Привиделось от переизбытка эмоций и недостатка полноценного сна, просто послышалось в своей же разрывающейся от скверной боли голове и сошло за правду слишком опромедчиво, может, он и правда уже давно сошел с ума, раз начал слышать то, чего на самом деле не было, то, чего на самом деле даже не могло быть. — Снова ничего не скажешь, да? Жаль, Оди, с тобой бы я поговорил куда охотней, чем с этим доставучим кретином, — Чуя уставше вздыхает и, кажется, все же сдается, раздраженно встряхивая уже почти что допитую до конца бутылку своего любимого и самого дорого в этом баре вина. — Черт, еще и пойло почти закончилось. Как же бесит. Что б тебя. Быстро отскочившие от бетонной стены мелкие осколки мгновенно разбитого стекла пролетают в нескольких сантиметрах от его так и замершего в одной точке лица, Дазай делает неосознанно резкий вдох и может поклясться, что чувствует. /как их крошащийся холод плавно протесывается сквозь вскрытые вены и начинает давить изнутри, упорно заполоняя собой мое изнывающее от бесконечных противоречий сердце/ И правда, бесит. Что Чуя сразу же уходит прочь, кажется, решая спуститься в потайной подвал еще за добавкой, а я все также остаюсь на месте, ведь мне уже досточно и того, что есть, ведь мой бокал почти что полон, а я почти что до отключки пьян и безрассуден сейчас, и все это точно не из-за спиртного, точно не из-за него. Еще один маленький обжигающий глоток — но и он не спасает, не делает лучше, хотя это всегда помогало, всегда делало меня прежним, напоминая, кто я есть и чем я грешен, но сейчас я здесь, я снова здесь, но уже не чувствую себя таким, как прежде. Ведь рядом со мной на противоположном, слишком высоком для тебя стуле сидишь ты, сидишь и смотришь на меня. Так ничего и не говоришь, ничего не делаешь, даже не двигаешься, кажется, и вовсе не дышишь. И все равно сводишь меня с ума только одним своим присутствием. — Ты когда-нибудь пробовала алкоголь? — легонько мотаешь своей милой головкой из стороны в сторону, хлопая своими прелестными круглыми глазками и рефлекторно облизывая свои пересохшие пухлые губки. Маленькое колечко из ненадежно закрученного цветка до сих пор едва ощутимо оплетает ее слегка подогнутый пальчик. Как мило, Оди. Ты такая. /преданная/ — Хочешь попробовать немного? — спрашиваю без единого подвоха, так мне кажется, подсаживаясь к ней поближе, поближе пододвигая свой почти что нетронутый сегодня бокал, ее растерянные глазки бегают из стороны в сторону от моего неожиданного предложения, а зажатые в кулак пальчики уже начинают тянуться к красиво блестящему на свету хрусталю, когда я ловко перехватываю его до того, как она только успеет коснуться. Как и я думал. /ты не скажешь мне нет/ Даже если будешь сомневаться, даже если не будешь хотеть, даже если это сделает хуже только тебе. Ты не скажешь мне нет, потому что это буду я. Чтобы я ни предложил, чтобы я не заставил тебя сделать. — Выпьешь прямо так? Мне кажется, для тебя это будет слишком крепко, — она успевает лишь раздосадованно ахнуть и молча согласиться, когда я выпью этот чертов бокал за нее, выпью до дна залпом и тут же встану со своего места, вплотную подойдя к ней, перехвачу ее так и застывшие в воздухе пальчики, разгоряченно выдыхая в ее изумленное и уже вовсю краснеющее личико режущий горло удушливый пар. — На моим губах еще осталось немного. Думаю, для тебя этого как раз таки хватит, — а после осторожно проведу до сих пор пекущим от едкого алкоголя языком по ее приоткрытым губкам, с восторгом наблюдая за тем, как она сама подастся вперед и позволит взять мне еще больше, еще глубже, еще сильнее впиться в ее такой сладкий после этой ужасной горечи ротик и целовать, целовать, целовать, пока нам обоим не хватит этих вымученных сил и оставшегося в разнывшихся легких кислорода на следующий спасающий вдох и почти что разрывающий изнутри выдох. Ну как? — Тебе нравится? — ты дышишь так тяжело, да и я не отстаю, ты дышишь в мое плечо и больно сглатываешь собравшуюся в растревоженном горле слюну, начиная все так же беззвучно кашлять и пытаясь привыкнуть к незнакомым до этого ощущениям. — Горьковато немного, правда? Но в этом есть и своя прелесть, — ты тоже пьяна, ты пьяна, как и я, даже и без этого бесполезного сейчас алкоголя, даже и без того, чем я обычно привык глушить свои мешающиеся эмоции и, казалось бы, давно похороненные внутри чувства, которые ты смогла снова возродить и заставить распуститься полевыми самоцветами, которые рядом с тобой подобны этому горьчайшему алкоголю, который я все равно не могу перестать пить, даже если он делает мне больно, обжигает, душит и пустошит, ведь без него я не чувствую даже и того. /что я жив/ До сих пор и вопреки всему. — Я буду ждать с нетерпением, когда ты снова решишь заговорить со мной. Пускай это будет всего одно слово, пускай пройдет много лет, я не забуду твой голос, Оди, я буду ждать. А пока давай насладимся вместе. /тем временем, что они называют самым счастливым в наших потраченных жизнях/ Ведь оно, как известно, имеет свойство очень быстро заканчиваться.