Пепельный иней

Жарко. Так душно, что даже сделать полноценный вдох невозможно, хотя бы двинуться с места или тем более куда-то идти в это адкое пекло кажется самой жестокой пыткой над самим собой, носить эту бренную одежду и эти совсем уж бесполезные сейчас бинты на всем изрядно распаленном теле — то еще наказание, пускай и оправданное. /ведь все смертельные раны моей оскверненной души ими точно не перетянуть, не скрепить воедино/ Ведь совсем рядом сих пор сидит она, такая же измученная внезапными катаклизмами разбушевавшейся погоды в своем почти что полупрозрачном тонком платьице на тонюсеньких шелковых лямках, одна из которых уже успевает безспрепятственно сползти с ее худого поджатого плечика, а эта белая в цвет ее упорно зачесанных назад волос ткань совсем не скрывает того, что никакого белья на ней вообщем то и нет. Жара все-таки. — Ну как, вкусно? — спустя почти полчаса безмолного созерцания прекрасного путем наблюдения за ней, восторженно поедающей принесенную им и неведомую ей до этого морозную сладость, Дазай наконец-то решает прервать череду своих совсем некрасноречивых фантазий и стоящих перед глазами образов, хотя что там представлять и додумывать, если вот оно — прямо сейчас и вполне реально: ее опухшие от слишком резкого перепада температур губки измазаны медленно стекающей вниз белой жижой, что уже успела дотечь до самого подбородка и почти что скотиться растаявшей каплей в красивую выемку между ее едва прикрытой груди. /и как же, скажи мне, и как же я могу это терпеть, господи/ И откуда вообще во мне осталось столько железного самообладания. — Ты испачкалась, Оди, ешь аккуратней, — лениво протягивает свою подрагивающую от восторга ладонь, проводя по ее измазанному подбородку и тут же облизывая липкие пальцы под ее изумленно смущенным взглядом и своим разгулявшимся вовсю самодовольством. — И правда, так сладко и прохладно. Ты действительно раньше никогда не пробовала мороженное? — она лишь едва заметно пожимает своими оголенными плечиками, в который раз зачесывая выбивающиеся вперед волосы, так мило, черт. /почему ты такая милая, скажи, почему это чувство слепого восхищения тобой не покидает меня, хоть и я смотрю на тебя каждый день часы напролет и все равно никак не могу наглядеться, не могу поверить, что ты вся моя и только моя/ М о я. Целиком и полностью. — Кажется, у меня где-то была резинка. Не против, если я заплету тебя, пока ты будешь кушать? Так ведь намного удобней, — она кивает и кажется не чувствует никакого подвоха, никакого подвоха тут и нет, в самом деле, он правда всего лишь хочет помочь ей, медленно сползая со скрепучей кровати и начиная показушно рыться в своих давно не прибранных шуфлядках в забитом под завязку шкафу, у него нет никакой резинки да и отродясь не было, кроме парочки других, которые точно сейчас не подойдут, хотя и очень хотелось. — Ох, куда это она закатилась, так ведь ты совсем не сможешь насладиться мороженным, если твои волосы будут мешать тебе, — его нехитрый замысел, конечно, выглядит слишком наигранно и очевидно, когда он все же заканчивает свои неудавшиеся поиски и незаметно обходит ее, так и сидящую на краю кровати, со спины, запуская свои цепкие пальцы в ее невероятно мягкие наощупь волосы. — Тогда я подержу их просто так, можно ведь? — легонько проводит сквозь легко поддающиеся его манипуляциям пряди продольные резкие полосы, отодвигая их на бок, и, затаив дыхание, наблюдает за тем, как ее оголенная тонкая шейка медленно покрывается роем бегущих по коже мурашек. — Сейчас ведь так жарко. Тяжело наверное с такими длинными волосами, хоть я и люблю их, — сходит с ума от наслаждения происходящим еще сильнее, когда неспеша склоняется ниже и тихонько дует на ее открывшийся затылок, заставляя ее задрожать еще сильнее и случайно уронить открытое ведерко со слегка подтаявшим от неисмоверной духоты мороженным на свои поджатые под себя коленки. — Ой, прости. Я тебя напугал? — неспеша отпускает ее и вновь возращается на свое место напротив, неотрывно следя за ее растерянно бегающими туда-сюда глазками и неуклюжими попытками привести все в порядок своими силами. — Не переживай так, это всего лишь мороженное. Смотри, у тебя все пальчики измазались в нем. Давай помогу их вытереть. Она пытается хоть как-то возразить и убрать все сама, но Дазай не дает ей ни единого шанса, забирая ее испачканную руку в свою и внезапно облизывая кончик ее маленького пальчика, совсем немного, но и этого оказывается достаточно, чтобы сердце застучало в груди как бешеное, а ее раскрасневшееся от ударившего в голову жара личико отпечало на себе эти приводящие в неописуемый трепет эмоции. — Оди, можно я… Попробую еще немного. /это мороженое такое вкусное, правда, но ты еще вкуснее, ты вкуснее всего, что я когда-либо пробовал, твои тянущиеся ко мне губки так близко, что я уже не могу терпеть этот испепеляющий изнутри и снаружи жар, твои тянущиеся ко мне губки оказываются такими контрастно холодными после только что сьеденной тобой горы мороженного — ожидаемо, но все равно это слишком приятно, приятно, приятно вновь делать их такими горячими и ощущать, как потихоньку они начинают оттаивать от каждого моего жадного прикосновения, как твой маленький и такой же холодный язычок медленно сплетается с моим и непременно теплеет, как твое изнывающее от духоты тело начинает неистово гореть и плавится в моим руках, ты знаешь, Оди/ Так нельзя. Тебе ведь так жарко. — Твоя одежда тоже немного испачкалась, — ты не против снять ее прямо сейчас, но против я, ведь иначе меня точно надолго не хватит, поэтому все, что мне остается, это слегка приподнять продол твоего милого белого платьица, как раз там, где ты случайно пролила свое любимое мороженое. Оно ведь теперь стало твоим любимым? Если еще нет, то мне стоит постараться еще сильнее, чтобы это стало правдой. — На твоих ножках осталось немного. Можно я помогу тебе убрать его? — она заметно напрягается, но все равно послушно кивает, ей так стыдно и совестно делать все это, то, что даже ни в какое сравнение не идет с тем мракобессным ужасом, что творится в моих извращенных мыслях, но все равно, для нее это много, слишком много, для нее как для той, кто ранее не ведал ничего похожего ни с кем другим это, наверное, совсем невыносимо и порочно, грязно, неправильно и… — Тебе неприятно, когда я так делаю? Если это так, то я действительно перестану и больше не буду. Тебе стоит только дать мне знать, Оди, чего ты хочешь? — его внезапные слишком серьезные слова, кажется, пугают ее даже сильнее, чем этот неожиданный приступ несдерженной похоти, она смотрит на него пару секунд и краснеет еще сильнее, когда сама же приподнимает подол зажатого в ее крохотных пальчиках платьица, открывая его взору край ее милых кружевных трусиков. /как жаль, что я не могу заставить тебя сказать это вслух/ — Там вроде уже точно не было мороженного, м? — она ахает и стыдливо закрывается, зажимая себя между ног и слишком мило надувая свои буквально горящие огнем щечки, на эту такую искреннею и живую реакцию невозможно смотреть без каких-либо ответных и так же неподдельных эмоций, Дазай смеется совсем не произвольно, утыкаясь лбом в ее смущенно сжавшееся плечико, Дазай смеется и не знает, когда же. /мне было так же хорошо и спокойно рядом с кем-то и так неудобно и жарко/ В этих неприятно сдавливающих все такое окрыленное и неестественно легкое тело бинтах. Которые, кажется, пришло время снимать. — Не бойся, я не дойду до конца, пока не смогу назвать тебя своей законной женой. Я тут подумал, что ты тоже станешь «Дазай» и тогда тебе придется звать меня уже по имени. Как насчет того, чтобы уже начинать привыкать? — возможно, она даже и не помнит его полное имя, он называл его всего один раз и то как-то совсем невнятно, возможно, для нее это все слишком заморочено и сложно, возможно, это и не важно, помнит ли она. Хочет ли она помнить, хочет ли звать его так. «О-са-му». Медленно читает по губам и удивляется тому, что уже умеет делать это почти идеально и без каких-либо бесконечных обучений и тренировок, если дело касается ее, тут все просто, все, что касается ее, запоминается и первого раза и навсегда, навсегда отпечатывается в мгновенно опустевшей голове, как и этот, словно поставленный на вечный повтор, крошечный миг, когда его сердце внезапно остановилось, а после забилось как бешенное, миг, когда она впервые назвала его по имени, так, как и он сам себя никогда не называл и уже совсем позабыл. /насколько же приятно и тепло может быть от этого сжатого в груди чувства/ Что кто-то помнит о тебе даже больше, чем иногда ты хочешь помнить сам. — Я даже немного засмущался от того, что ты все-таки запомнила его, — зачем-то чешет затылок и снова нервно смеется, но уже совсем не так, как несколько минут назад, он чувствует себя отчасти поверженным и даже немного застатым врасплох, хотя сам же и предложил все это, он чувствует, как желание просто обнять ее сейчас и почувствовать, как ее маленькие ноготочки приятно зароются в него сбитые волосы на затылке, оказывается даже сильнее, чем желание заставить ее собственноручно снять с себя эти милые кружевные трусики, чем он и собирался заняться минуту назад, но теперь даже как-то. Неловко. /в самом деле, мне может быть неловко и стыдно, меня правда может мучать совесть за то, что я так легко могу получить от тебя? — но, кажется, единственное, что я действительно хочу получить/ Это сотни таких же греющих душу моментов, которые мне так сильно хочется разделить вместе с тобой и запомнить навеки. «Но и от идеи с трусиками, пожалуй, тоже отказываться не стоит». Ведь я не я, если не попытаюсь взять все и сразу несмотря ни на что. — Оди, здесь так жарко, может быть ты будешь не против… — уже почти что успевает осуществить все свои пошлые замыслы, но резкий стук в дверь буквально перебивает его на полуслове и заставляет поверить в существующую карму и сошедшее с небес правосудие. /и поделом тебе, грязный домогатель/ — Нахера ты запер эту чертову дверь? Мори вызывает нас двоих к себе. Я так понял, Оди сейчас с тобой. Так, стоп, чем вы там занимаетесь за закрытой на ключ дверью, а? — развеивающий всю блаженную тишину и томность происходящего голос уже порядком разгневанного Чуи становится последней точкой в счастливых моментах этого по-настоящему жаркого дня. — Чуя, это была моя дверь, какого черта!? Оди, прикройся чем-нибудь, не сиди вот так! Я знаю, что жарко! Жарко. Действительно, слишком жарко. Просто до невозможного горячо.