Пепельный иней

Мелкий разливной дождь начался с самого утра и лил бесперебойно, смывая за собой летающую в воздухе пыль и остатки былой кошмарной духоты, его тихие беспорядочные удары по запотевшему стеклу непременно успокаивали, а пригретая под чужой отлеженной щекой рука уже давно перестала ощущаться как собственная функционирующая часть тела, но даже страх ее внезапного омертвления и ампутации не так сильно пугали и тревожили едва открывшего глаза Дазая, как нечто другое. Дазай был счастлив. Странно, но назвать себя таковым он мог чуть ли не впервые в жизни, это правда слишком странно, наверное, лишь осознание своего счастья приносит за собой и этот беспричинный страх вдруг потерять его, непонятную паранойю и боязнь за каждый последующий день, который в любой момент может оказаться последним. Но он никогда об этом не узнает. Лишь может внезапно почувствовать, что что-то совсем не в порядке, до сих пор палящее донельзя солнце вдруг перестанет греть и станет ледянеющим айсбергом, прожигающие насквозь лучи превратяться в моросящие колкие снежинки на приласканных теплом щеках, мягкое одеяло под боком — в сдавливающую кучу дымного гранита, а ее мило сопящее от утренней дремоты полуобнаженное тело почувствуется под обеспокоенными руками как-то иначе, так же приятно и трепетно, но как будто. Так страшно. И от этого захочется обнять ее еще крепче, прижать к себе и все-таки разбудить ненароком, дыша в ее сжатое плече совсем неспокойно, но так и не подбирая слов, чтобы как-то все это описать. /неужели я все-таки уже заставил себя поверить в то, что все это реально и теперь/ Пытаюсь заставить себя поверить и в то, что я заслужил хоть частицу от того счастья, которым так беспечно дышу каждый день рядом с тобой. Наверное, это будет куда сложнее. Наверное. /мне не хватит и целой жизни, моей заведомо недолгой жизни, твоей заведомо клейменной несчастьями жизни, чтобы избавиться от чувства, что вот-вот — и все рассыплется пеплом, ты рассыплешься пеплом, и больше никогда не сможешь собраться воедино/ Ведь такие шедевры, как видано, невозможно воссоздать второй раз в полной идентичности. А неумолимый дождь лил уже вовсю, когда проблески восходящего утреннего солнца все же решились показаться на затуманенном горизонте, отражаясь на ее поблескивающих от дремотных слезинок ресницах чарующими радужными бликами. /красиво/ И так пугающего неуловимо. — Оди, у тебя радуга на лице, дай-ка уберу, — от этих быстрых хаотичных поцелуев куда попало и ее почти ощутимого беззвучного смеха все же становится немного легче и спокойней, немного теплее и умиротворенней на душе Но все равно этого недостаточно. / — Надеюсь, ты осознаешь, насколько это серьезно. Если мы позволим другим организациям узнать, что она все еще жива, это обернеться куда большими проблемами, — Мори хитро прищуривается и все высматривает эту самую долгожданную реакция на его такие непринужденно колкие слова, но Дазай уже знает наизусть все его заранее просчитанные уловки. /за это я и уважаю тебя, ты сам это знаешь, ты всегда чувствуешь эти незримые границы/ И никогда не брезгуешь переступить их ради своей выгоды. — Да, ты абсолютно прав, Мори. Предоставь это мне. Все-таки это я заварил всю эту кашу, — принеся ее, одну из опаснейших одаренных, что еще только знал мир за всю свою бесчиленно длинную историю, в самое неустанно бьющееся сердце портовой мафии, даже оказавшись в столь плачевном положении с явных перевесом сил она могла организовать ему тотальную взбучку и внезапную остановку или чего похуже, если бы она вдруг оказалась против или просто поджидала лучшего момента, чтобы атаковать из-под тишка, вся эта очевидно сумасшедшая идея могла обернуться значительными потерями и настоящей кровавой баней наяву, если бы только она этого хотела с самого начала, если бы только. Дазай не был бы так уверен. Он не знал, почему именно был так в ней уверен, почему никогда не видел в ней настоящей угозы, хотя она всегда была неоспорима, почему его так раздражали подобные подозрения со стороны его напарников и тем более начальства, почему ему так сильно хотелось сказать им всем. Она не предатель. /она просто не может им быть, она так старается каждый день, вы видите, она старается, она переступает через себя и все время пытается стать сильнее и лучше, вы видите, и у нее это все-таки получается, она сильнее и лучше вас всех вместе взятых, она безупречна в своем необузданном хаосе, она идеальна от и до, и только это мимолетное осознание, только это внезапное озарение заставляет вас так сильно/ Ненавидеть ее. Бояться ее. И в то же время неосознанно обожать. Наверное, это и правда могло бы стать проблемой, ведь взяв ее под свою опеку, Дазай старался максимально оградить ее от других членов портовой мафии, если не брать во внимание Чую, конечно, о ее причастности к их многочисленной организации знали единицы, но даже это не смогло уберечь их от утечки информации и внезапных нападок подпольных группировок, которые до сих пор продолжали охотиться на нее с тех пор, как. С тех пор, как? /что?/ — Здесь вся информация, которую я смог собрать. Изучи ее хорошенько, как только закончишь беседовать с нашим незваным гостем. И помни, ты должен быть очень убедителен, чтобы он точно запомнил раз и навсегда, что она действительно. — Мертва. Я знаю. Все будет сделано в лучшем виде, — по-другому он и не умеет работать, по-другому было только с ней. И то в качестве исключения. / — Это всего на пару дней, здесь нечего волноваться, — а сам волнуется так, что руки почти что ходуном ходят, но при ней этого выдать нельзя, ни в коем случае нельзя, ведь милашка Оди может и правда ни на шутку забеспокоиться и попросить его остаться и тогда. /я точно не смогу никуда уйти, даже на секунду от нее отлучиться, просто оторвать свой замыленный ее как всегда таким прекрасным и завораживающим образом взгляд, ты так красива сегодня, кажется, как никогда прежде, потому ли это, что я уезжаю и не смогу видеть тебя некоторое время, и поэтому все никак не могу насмотреться, не потому ли, что я подсознательно чувствую/ Что никогда больше не смогу увидеть тебя. Вот же дилемма. — Не смотри так на меня, Оди, иначе я точно не смогу никуда уйти, — невесомо зачесывает ее выбившиеся и беспрепятственно струящиеся по ветру прядки за непременно краснеющее ушко и нежно поднимает за подбородок ее умоляюще смотрящее на него личико, личико что вот-вот и расколется надвое под шквалом нарастающей паники, личико, милей которого он не встречал ничего на целом свете. И ничего бы так сильно не хотел уберечь от этих подступающих к ее прищуренным векам слез. — Прости, в этот раз ты не можешь со мной поехать. Но это правда будет ненадолго. Не успеешь опомниться, как мы снова встретимся, — целует ласково в наморщившийся лобик, все же чувствуя, как первые горячие слезинки осторожно скатываются на его до сих пор держащую ее ладонь. — Тем более, я хотел сделать тебе подарок, — аккуратно вытирает ее медленного струщиеся слезки слегка подрагивающими пальцами и улыбается почти что насильно, ведь и сам не чувствует ни капли спокойствия и уж тем более мнимого веселья. — Ты ведь помнишь, милая? У нас скоро свадьба. И я должен… — Хватит уже этих телячих нежностей, меня сейчас стошнит, — стоящий поодаль Чуя показушно вертит двумя пальцами у рта и корчит недовольную гримассу, вот же засранец, думает Дазай, разраженно фыркая ему в след, но, увидев почти что рассмеявшееся лицо хотя бы немного ободрившейся Оди, тут же успокаивается. /да, все будет хорошо/ Ведь я правда скоро вернусь. — Ну, ты точно здесь без меня не заскучаешь, — подгодав нужный момент и пользуясь расседоточенным вниманием всех здесь присутствующих, ловко притягивает к себе потерявшую бдительность Оди и быстро целует, всего на секунду касается ее обветренных губок своими, заставляя тут же потухнуть и сразу же запылать с новой мощью, почти что потеряв равновессие в держащих ее подкосившееся тельце руках. — Я буду скучать. /и как умалишенный ждать нашей следующей встречи/