Пепельный иней

— Ты совсем-совсем не можешь говорить? — Может, хотя бы попробуешь, хотя бы одно слово? — Может, хотя бы. Вспомнишь, почему. /все стало именно так и никак иначе, почему ты способна проглотить даже самый настойчивый, больно царапающий онемевшее горло крик, рефлекторный стон придушенной боли или еще более жгучего и невыносимо громкого удовольствия, почему само твое тело так сильно боится и со всех сил продолжает сопротивляться, почему ты даже не можешь вспомнить/ И все равно продолжаешь молчать. Словно знаешь, что это точно спасет тебя и не только. Тебя. — Оди? У Чуи в комнате, как и обычно, полный бедлам и кромешный хаос, что, возможно, делает все окружающее простраство слегка напрягающим для внезапных /не/званных гостей, но Оди, и правда, уже не привыкать работать именно в такой нагнетающей обстановке, ведь Оди уже давно успела привыкнуть к тому, что. /все, чего я только успею коснуться, становится мертвым и неисправимо грязным, испорченным, сломанным и вышедшим из строя только по одному щелчку моего пальца, только так, только/ С ним это так не работает, с ним все иначе, с ним я могу хотя бы ненадолго оставаться спокойной, но сейчас его нет, его нет рядом и я до безумия неспокойна, не потому даже, что у Чуи, похоже, напрочь отсуствуют малейшие признаки инстинтов самосохранения, раз он позволяет себе сидеть на этом загроможденном бесчисленными, разбросанными в непонятном беспорядке документами полу так близко, совсем близко, меньше, чем в полумерте, и вот совсем, ни капельки не волноваться о своей внезапной осечке и возможной внезапной. Смерти. Так страшно даже произнести это у себя в голове, вмиг представив, словно наяву, как эти тонкие белоснежные бумажки с подтекающими чернилами мгновенно пропитают разливающуюся неустанным потоком едкую алую краску и пойдут волнами, как эти узорчатые стены, тускло отражающие едва проглядывающий сквозь плотно задернутые шторы свет, обильно покроются мелкими кровавыми брызгами и пойдут пузырями от неестественной влажности и теплоты растекающихся по ним человеческим внутренностям, и… — Осторожно, ты снова поставила кляксу в документе, черт, дай мне посмотреть. Посмотреть на него после всего многообразия уже в красках расписанных в голове образов оказывается невероятно трудно, как и в который раз внушить самой себе, что такого точно не может случится на самом деле. Ведь они, как никак, сидят на безопасном для их обоих расстоянии. Ведь она правда себя контролирует. Ведь она действительно, на самом деле и вполне осознанно понимает, что не хочет убивать его, калечить или причинять боль, ни намеренно, ни нечаянно, просто никак. /и он никогда не узнает, что он второй по счету человек, к которому я испытываю подобное, лишь может это ненароком понять по тому, как я/ Незаметно отсяду подальше. И буду вести себя так, словно я не представляла его смерть от моих рук всего пару секунд назад. — Ты слушаешь, что я говорю тебе? Разве тебя саму эту не выводит из себя? Этот чертов идиот оставил нам кипу непроверенной работы и даже и словом не обмолвился о том, что ее нужно успеть сделать до его приезда. Клянусь, как только он вернется, я убью его своими собственными руками, я убью, убью… / я н е у б ь ю е г о / Даже если случайно коснусь. Даже если это будет настолько внезапно, что я не успею среагировать. Я не убью его. Я верю, что не смогу убить его. Я… /знаю, как будет на самом деле/ И он этого каждая секунда в этой проклятой комнате наедине с ним кажется вечным наказанием, Оди понимает лишь одно, лишь одного хочет больше всего на свете, — чтобы эта плотно захлопнутая стальная дверь скорее открылась и. Он вернулся. Он поскорее вернулся к ней. Нежно сжал ее крохотную, слегка дрогнувшую от неожиданности ладошку в своей, большой и теплой, подарив долгожданное чувство облегчения и растекающейся по венам теплоты. Дазая нет всего пару часов. Три часа, сорок три минуты и двадцать две секунды, если быть точнее. Уже двадцать три. Двадцать четыре. Двадцать… — Ты сама не своя, верно, считаешь у себя в голове секунды до его возращения? — как Чуя снова раскалывает ее с потрохами с первого же мимолетного взгляда одному только богу известно, хотя едва вздохнувшая от невыносимо долгого напряжения Оди уже совсем не удивляется этого, наконец, медленно поднимая свои уставшие от долгой и монотонной работы в полутьме глазки на, как и всегда, недовольно скривившееся в разочарованной гримасе лицо неменее замученного ненависными для него документами Чуи. Ты осуждаешь меня за это, верно? Я так ясно чувствую твою необъяснимую доброту по отношению ко мне, что до сих пор никак не хочется укладываться в моей не понимающей причины твоих опромедчивых поступков голове, я так ясно чувствую и то, насколько сильно ты презираешь во мне все те поднаготно низменные чувства, которые так отчетливо выдают всю постыдную слабость моей опустошенной души, все те чувства, что связаны с ним и только с ним. Выходит, ты так сильно ненавидишь его? Нет. Ты ненавидишь себя? /потому что иногда тебе приходится поступать точно так же наперекор себе и все равно не иметь возможности избежать этого/ Потому что. — Считаешь себя особенной для него? Знаешь, не хочу тебя огорчать но. /когда-нибудь это перестанет быть правдой/ Когда-нибудь. Я знаю, Чуя. — Я знаю, что ты чувствуешь. Ощущение полного бессилия перед собственной уничтожающей силой, незнание того, кто ты и что ты, непринятие себя и ненависть на весь мир за то, что именно ты не такая как остальные. А потом вдруг появляется человек, который может спасти тебя из этого ада лишь одним взмахом своей руки, ты чувствуешь себя зависимой от него и этого внеземного ощущения мнимой безопасности, ты чувствуешь, что без него ты больше не можешь существовать и быть полноценной. /даже просто быть, дышать полной грудью или хотя бы редкими обрывистыми рывками в пустоту собственного захлестывающего разум одиночества и неотъемлемого осознания того, что эта проклятая бездна из стекляной пустоты внутри тебя еще не достигла своего дна и тебе еще предстоит узнать предел своего необъятного отчаянья, разрастающегося изнутри игольчатыми трещинами/ Ты правда знаешь это, Чуя? Когда эта ледяная пропасть внутри расколотой надвое души перерастает твое крохкое тело и становится неотделимой от тебя единицей, когда остатки сил покидают тебя быстрее, чем ты успеваешь даже двинуться, когда ты даже не знаешь, чего же желаешь сильнее: чтобы это, наконец, закончилось или же. /чтобы эта бесконечная пытка сломала тебя настолько, что перестала быть хотя бы немного ощущаемой/ Ты знаешь, Чуя? Это то, что я так долго чувствовала. Ты знаешь, что. — Это не правда. Ты не обязана привязывать себя к нему только поэтому и ты не обязана любить его только по этому. Если ты научишься контролировать свою силу, он больше не будет тебе нужен и, — знаешь что? — ты тоже больше не будешь ему нужна. Ведь весь его воображаемый интерес и нездоровое помешательство на тебе заключается лишь в том, что он является кем-то особенным для тебя по определению. И если этого не станет, твое существование больше не будет иметь для него никакой ценности. Такой он человек. Беспринципный и эгоистичный, его мимолетная любовь развеется так же быстро, как и началась. Это ведь шутка, не иначе — влюбиться в девушку, которую видишь первый раз и даже не знаешь ее, забрать к себе и дать имя, словно ручному зверьку, везде таскать с собой и называть своей. Тебя правда это устраивает, скажи, ты согласна быть его собственностью, ты согласна принять это только потому, что он единственный, кто может нейтрализовать твою способность? Ты согласна с тем, что он. /рано или поздно посмотрит на тебя так же холодно и отчужденно, словно видит в первый раз, и непременно пожалеет о том, что не убил тебя еще тогда, в тот злополучный день, в тот проклятый, самый прекрасный на свете день, когда ты уже готова была умереть от его руки и единственное, чего желала — прикоснуться хоть к кому, хотя бы один раз ощутить каково это — кого-то касаться по-настоящему, чувствовать живое тепло человеческого тела сквозь слои одежды, чувствовать неутихающие, едва ощутимые удары чужого сердца и убаюкивающе тихое дыхание под прижатым к плавно вздымающейся груди ухом/ Чувствовать, как чужая жизнь бьется под твоими ладонями и не исчезает от одного только прикосновения, не исчезает, даже если твоя собственная уже начинает медленно гаснуть и утопать в засасывающей пустоте. — Оди? Скажи хоть что-нибудь. Если только можешь сказать и даже если вовсе не можешь. Скажи о том, чего же ты так сильно боишься, что так сильно тревожит тебя день ото дня. И о том, что день ото дня медленно покидает твою неустойчивую память вместе с рефлекторной дрожью и чувством неведомого до этого страха, чудовижного, вездесущего, неприятно липкого и бегущего по неестественно сгорбленным позвонкам больно впивающимися под кожу мурашками, страха дикого, первородного, словно заложенный на подкорке инстинкт, страха, что намного ужасней, чем сама смерть, страха, имя которому. — Оди? Оди хочет сказать. Так много, но слова сбиваются в непроходимый ком во внезапно пересохшем горле, слова вылетают из ее рта беззвучными вибрациями и царапают изнутри напряженные до предела связки, Оди хочет закричать, закричать так громко, чтобы почувствовать наверняка, как они неизбежно лопнут и порвутся ко всем чертям, Оди хочет возразить, защититься и хоть немного оправдаться, сама не знает почему. Но Чуя действительно прав, его слова верны на все сто процентов, его слова, такие болезненно резкие и слишком честные, что даже и ответить на это нечего, Оди понимает, зачем он это делает, зачем говорит такое ей сейчас, когда Дазая нет рядом, когда они только одни и здесь больше никого, Оди понимает, что очень боится, очень-очень боится случайно оступиться однажды, когда он окажется рядом, оступиться прямо с е й ч а с. Случайно коснуться совсем /не/нарочно, ей стоит уйди подальше как можно скорее, ей стоит видется с ним реже и стараться избегать даже малейшего контакта, ей стоит сказать ему, что все это зря, он зря так много для нее делает и вообще разговаривает с ней так дружелюбно. /ведь я не такая, как ты, Чуя, я не такая, понимаешь?/ Быстро пишет на измятом под нервно сжатыми пальцами листке и тут же зачеркивает, потом пишет снова и сразу же отдает в руки, внезано подрываясь с места и выбегая из комнаты под вопросительный взгляд ничего не понимающего Чуи. Что же ты… «я больше не приду тебе помочь до приезда Дазая» Прости, Чуя, но. я согласна