На Грани

      Хлипкий мост скрипел под ногами, а яркое солнце било в глаза. Ребятишки весело болтали, размахивая деревянными палками, представляя, что те являются их оружием. Детская забава была в самом разгаре. Ручей переливался под мостиком, дети играли. Всю банду возглавлял мальчишка с взъерошенными блондинистыми волосами, которые искрились от предвкушения — Бакуго. Юный озорник размахивал своей дубинкой, развернувшись спиной и идя наоборот. Он что-то активно выкрикивал, улыбаясь. — Я стану сильнейшим героем! — выкрикнул Кацуки, сверкнув глазами. — Прямо, как Всемогущий? — милое, хорошенькое личико Изуку засияло, а мальчик неуверенно улыбнулся. — Да! С моей причудой буду как Всемогу… — Бакуго не договорил, слабо вскрикнув.       Маленькая ножка скользнула по дереву, а он забыл посмотреть, что впереди него. Руки отчаянно хватали воздух, пытаясь схватиться хоть за что-то, но бортиков не было. Кацуки слабо пискнул, а тело перевесило, неминуемо утягивая его в ручей. Послышался громкий всплеск. Блестящие брызги хлынули вокруг, а круги разошлись по водной глади. Изуку вздрогнул, в спешке спускаясь вниз. Не раздумывая, мальчик нырнул в воду, погружаясь по колено, и засеменил ногами. Ручей искрил и сверкал, переливаясь на солнце. Разноцветные блики были по всюду, а лицо Мидории, круглое и правильное, было залито золотыми лучами солнца. Изуку протянул руку другу, а его наивные глаза с беспокойством смотрели на него. Он выглядел трогательно, весь взволнованный и щупленький. — Каччан! С тобой всё хорошо? — его протянутая рука дрогнула, а мальчик впился взглядом в пострадавшего.       Бакуго застыл на месте, пока струйки воды текли по холодной коже. Ему впервые в жизни предложили… Помощь?.. Смешанные чувства зародились в груди, стало невыносимо жарко, несмотря на прохладу воды, будто внутри разгоралась причуда. Та причуда, которая диктовала ему свои условия. Та причуда, которая убила Бакуго. Больше не было того Каччана — была лишь причуда, движущая обезумевшим телом. Плечи Кацуки задрожали, а он уже собирался было с благодарностью принять помощь, как сверху раздался звонкий смех. — Мидория, у Бакуго не может быть всё плохо. Ведь он же капитан, а это всего лишь мелочь! — ребята толкали друг друга, заливаясь хохотом.       Ни один. Ни один из них не шелохнулся, не побежал на помощь, думая только о том, как бы он не получил ссадины. Лишь один Мидория. Бежал так быстро и смотрит сейчас на него, сочувствующе и взволнованно. Такой мягкий и милый, почему-то захотелось крепко-крепко обнять это наивное тело, не выпускать из своих объятий, предостеречь от такого же больного падения. Было ли ему больно? Было. Но никто не смог заметить солёных слёз на мокром лице, а Бакуго выдавил из себя слабую улыбку. И вдруг произошло это. Огонь вспыхнул внутри, затмевая разум, а этот Изуку показался жалким. Причуда взяла над ним вверх, заставляя закричать и оттолкнуть растерянного Мидорию. Деку был подавлен. Он от чистого сердца хотел помочь, а его просто… Отвергли? Высмеяли?       На душе стало обидно и тоскливо. Но нет, пламя внутри Кацуки не собиралось угасать. Жестокая причуда просто не верила в добро. Не верила в то мягкое и тёплое существо, от которого излучал позитив и нежность, не верила в то тело, которое сейчас само лежало в луже, обняв тощие коленки руками. Хотелось ласково потрепать шелковистые зелёные локоны, утешить и извиниться, но… Нет. Причуда отказалась верить в это. Причуда верила только в фальшь, в зло и желание победить. И столкнувшись с воплощением невинности, причуда первый и, казалось, последний раз дала слабину. Позволила появиться тому необъяснимому чувству в груди, пусть и на секунду. Но это чувство Бакуго будет долго вспоминать, а причуда пытаться стереть, изменить и перетрактовать. Но что-то маленькое и беззаботное, такое же, как и в детстве, сопротивлялось причуде, цепко удерживая тот клок, который остался от истинного Бакуго. Сдерживая безграничную злость, уберегая тот кусок от смертельного взрыва. — Я уже иду! — Каччан улыбнулся, бросив презрительный взгляд на испуганного Изуку. — Болван! — зло прошипел он мальчишке, прежде чем взобраться к приятелям.       Но один вопрос до сих пор мучал его. Что это было за чувство, что заставляет его избивать этого Деку? Может, причуда так пытается избежать улик? Ведь обнаружив слабину, мы пытаемся скрыть её, а не вылечить… Но необъяснимая ненависть возникала при одном взгляде на это тщедушное тельце, а причуда была беспощадна. Да, теперь он лучший. Но вот только в этой погоне за первенство он окончательно потерял самого себя, запутался в собственных чувствах и стал заложником своей способности. Ведь эта причуда всё делает за него — даже мышцы и приёмы получаются как-то сами собой, ему не следует что-то заучивать и изобретать — каждый бой уникален и неповторим. Но это не отменяло тех чувств. И сейчас, иногда, в груди между пылающими искрами проскакивает то странное чувство, заставляющее помиловать скорчившееся на полу тело и даже… Успокоить?!

***

Изуку Мидория (Деку)       Я испугался, прижав руки к себе. Это же… Не моё эхо! Что, тут кто-то есть?! В голову полезли разные мысли: от обычного прохожего до злодея. Уж слишком гулкие эти шаги для кошки или собаки и слишком твёрдые для человека. В мыслях пестрили картинки, образы смешались в одно сплошное пятно, а мне стало не по себе. Пока я на улице — мне запрещено пользоваться причудой, ведь даже временная лицензия героя… Ладно, чёрт! Легче унести ноги и не ввязываться в драку. — Деку, куда ты собрался? Мы только начали… — этот знакомый голос прошил меня насквозь, подобно острой игле, входящей в ткань.       Сердце гулко застучало, эхом отзываясь в ушах. Нет, нет, нет! Я уже позвонил маме и пообещал, что приду, я не смогу явиться в таком виде — тогда она точно отчислит меня из UA, переведя в другую академию. Но тут учился не только Всемогущий, но и другие великие герои! Нет, я не могу! Но… Почему моё тело не двигается?! Чёрт, только не это! — Правильно, ты настолько жалкий, что уже не сопротивляешься и смирился со своей участью, — прошипел Бакуго, приближаясь ко мне. — Тодороки, думаю, он готов повеселиться.       Тело бросило в дрожь. С ним ещё и Шото?! Мои ноги подкосились, а я тихонько всхлипнул. Всё внутри отчаянно выло и кричало, моё бледное и измученное лицо молило о пощаде или хотя бы не таким жестоким обращением. Почему?.. Почему им можно обращаться со мной, как с какой-то вещью и игрушкой?.. — Каччан, прошу… Умоляю… Не надо… Я не выдержу… — мой голос задрожал, а я попятился назад, — Тодороки, нет!.. Прошу вас, не делайте это… — спина упёрлась в холодный бетон, а слёзы устлали глаза.       Сквозь тьму я мог увидеть два сверкающих глаза Бакуго, которые горели жаждой и жестокостью. Мне конец… Даже мой жалобный лепет не действует на этих двоих — насколько нужно зачерстветь или вспыхнуть, чтобы быть настолько злыми? Мурашки пробежали по телу, а мелкие слёзы скатывались по щекам. Тело билось в лихорадке, а я скулил, медленно сползая по стенке. Каччан улыбнулся. О, да, он увидел то, чего так хотел — вновь я раздавлен и унижен, готов целовать его пыльные ботинки. — Не-е-ет, Деку, ты не уйдёшь от меня одними своими соплями, — зловеще протянул он, стремительно оказавшись у моего носа. — Ты ответишь за то, что вёл себя, как жалкая букашка. Даже Аизава втянул меня в это грязное дело! Мне даже противно прикасаться к тебе! — его неотёсанная ладонь оказалась на моей шее, а я на миг забыл, как дышать.       Моё дыхание сбилось, а я задержал его, ощущая лишь тепло, исходящее от Бакуго. Его рука сжала мой воротник, грубо притянув к себе. Его горячее дыхание обжигало кожу, я чувствовал это каждой клеточкой тела, как оно горит и заставляет краснеть гуще. Будто его огонь передаётся мне, а языки пламени ласкают лицо. Страшно и больно… Кожа неприятно щиплет — ткань натёрла её, но Кацуки не собирается ослаблять хватку, тяжело дыша мне в лицо. Я зажмуриваю глаза, лишь бы не сталкиваться с его пожирающим взглядом. Но он встряхивает меня, как щенка, а я понимаю, что противиться глупо. И с нескрываемым страхом разлепляю ресницы, несмело глядя на него. Слишком близко ко мне — я чувствую его горящую кожу, а Бакуго вдруг глубоко втягивает воздух носом. — Ты боишься меня, Деку. Ты жалок, именно за это я не пощажу тебя, — безумный хохот стирает все границы, а слёзы сами собой текут из глаз.       Я уже знаю — пощады не будет. Сейчас будет больно — от этой мысли моё тело сжимается комочком и дрожит, изредка всхлипывая. Мне страшно. Каччан не стал медлить — я чувствую резкую боль и приглушённо вскрикиваю, а его тяжёлый кулак ударяет меня в живот. С глухим ударом я отлетаю в стену, шипя от боли. Ручей слёз течёт по щекам, а я громко всхлипываю, сотрясаясь в истерике. Нет, я больше не могу терпеть. Моё тело погружается во тьму от одного удара, я размякаю и будто растекаюсь на сырой земле. — Сопляк! Не смей потерять сознание прямо сейчас, мы только начали! Ты что, хочешь испортить моё веселье?! — Кацуки хватает меня за волосы, вырывая зелёные пряди.       Больно. Тупая боль приглушается новой, которая прошибает меня, как разряд тока, который мощнее причуды Каминари. Бакуго рвёт мои волосы, они клочьями летят в стороны. Его ладонь сжимает пряди, тянет их на себя, вверх, а резкая боль прожигает кожу. Я уже не сдерживаюсь и кричу, но второй свободной рукой он зажимает мне рот, а я лишь отчаянно мычу и брыкаюсь. Мне больно. Я тоже человек! Я не вещь, чтобы обращаться так со мной! Ха, но разве это остановит Каччана?.. Я уже рыдаю, захлёбываясь в слезах, хрустальные капли стекают по ладоням Кацуки, звонко разбиваясь о землю. Его рука раскачивает меня, а я понимаю, что он хочет сделать… Со всей силы приложить лицом о бетон! Нет! Меня охватывает паника, а затухающий разум понимает, что забава набирает серьёзные обороты. Если он сейчас неожиданно отпустит меня, то мне грозит испорченное лицо на всю жизнь… Нет… Нет! Я не прощу тебе этого, Бакуго, нет! Я судорожно глотаю воздух ртом, мычу и сопротивляюсь, мой сдавленный визг вырывается из груди. — Кацуки, ты перегибаешь палку, — недовольно заметил Тодороки, глубоко вздыхая.       Только сейчас я мельком увидел второго своего мучителя, но он лишь стоял в сторонке, с явным безразличием наблюдая на мои пытки. Возможно, ему было неприятно смотреть на это, но отводить взгляд Шото не смел. Но скорее всего, ему также плевать на меня и мои чувства, как и Бакуго. А ведь я хотел подружиться с ним и даже симпатизировал ему… — Заткнись! Тут решаю только я, понял?! — Каччана было уже не остановить.       Моё сердце замерло. Или сейчас, или никогда. Его злость переходит за черту, мне придётся очень плохо. Он и так ломает мне жизнь, не хочу, чтобы та же участь постигла череп. Боюсь, что с новой искалеченной внешностью я буду отвратителен. Даже милые веснушки не спасут изуродованное лицо, поэтому я должен предпринять что-то сейчас.       Мой тоскливый взгляд скользнул по лицу Тодороки, я умолял о помощи, рыдая и всхлипывая. Но Шото было абсолютно плевать на меня — я не должен ждать помощи извне. Ну же, Изуку, сделай это! Просто… Убеги! Хватка Бакуго на миг ослабла, пока он повернулся к Тодороки и принялся ругаться. Если получится вырваться, то я должен попробовать убежать, однако если он успеет схватить меня за руку… Чёрт, нет времени составлять план, его раскачивания становятся всё резче и быстрее, а мой кончик носа буквально соприкасается с землёй. Если Каччан сейчас со всей силы впечатает меня в стену, то предпринять будет что-либо уже поздно… — Я не… Бесполезный! — этот отчаянный крик срывается с моих уст, а я кусаю Бакуго, стискивая зубы.       Он истошно завопил, отдёрнув от меня руку. Я вскочил и сделал рывок. Новый прилив сил наполнил меня, в теле появилась неожиданная лёгкость, а я побежал. Свет, сочившийся на выходе из переулка, был подобен лучику во тьме. Моя рука тянулась к нему, слёзы застыли на щеках, рассыпавшись там вместе с веснушками, оставаясь кристальной росой. Я ничего не чувствовал, лишь дикий страх окутал меня. Холод. Обжигающий и неприятный холод сковал мою ногу. Я с ужасом оборачиваюсь назад и вижу Тодороки, на чьём лице не дрогнул ни один мускул… Нет… Прошу… Шото… Умоляю… Нет! Но его ледяные оковы обвивают мою ступню, а мои попытки вырваться бессильны. Он приморозил меня к асфальту, не давая пошевелиться. — За что?.. — севшим голосом спрашиваю у него я. — За что вы так со мной?.. — вновь повторяю с болью в голосе, всматриваясь в Тодороки, пытаясь расшевелить в нём хоть одну искру сострадания.       Он отвёл взгляд. Не посмел смотреть мне прямо в глаза. У него не хватило сил и совести… Не хватило смелости смотреть в блестящие от слёз глаза, наполненные ужасом и отчаянием. Сейчас они грубо избивают меня, не давая и шанса. Но он мог дать мне сбежать, мог!.. Я был лучшего мнения о тебе, Тодороки. Парень опускает голову, что-то пошевелив губами, и если в тот миг меня не обманул игривый ветер, то было тихое: «Прости». Но нет. Я не прощу ему этого, не прощу! И никогда не пойму, как можно избивать более слабого и беззащитного. Я печально смотрю на него, прерывисто всхлипывая. Мне остаётся только плакать. Кажется, что в Шото пробудилась хоть маленькая часть совести, но я могу ошибаться. Они оба беспощадны. Но нашу тонкую нить взглядов прервал Бакуго, набросившийся на меня со спины. Парень поваливает меня, и я с тихим визгом падаю на сырую землю. Я отчаянно воплю и кричу, слабые кулачки в бессилии ударяют по асфальту, а хрипы зарождаются в груди. Портфель упал, сорвавшись с плеча, а учебники рассыпались ворохом, вместе с продуктами. — Попался, гадёныш! Что, сбежать вздумал, а?! — Бакуго сильно тянет меня за ухо, но я уже не чувствую боли. — Ничего, я научу тебя хорошим манерам, Деку, — прошипел он, безжалостно колотя всё моё тело кулаками.       А я рыдаю. Ни одну частичку тела не обходят его кулаки, он избивает беспощадно. Я уже не могу чувствовать, где приземляются его удары — болит и ноет всё тело. Я ощущаю лишь дрожь и горячие слёзы. Мне больно и обидно. Я раздавлен, унижен, стёрт в пыль. В пыль у дороги, как обычно любит называть меня Каччан. Мой помутнённый взгляд уже бесчувственно смотрит на Тодороки, во мне уже не прочитать немую мольбу. Мне уже всё равно… И это безразличие пугает Шото, я вижу, как его лицо вытягивается, а руки трясутся. И даже один глаз заблестел… Он понимает, что вся эта боль сейчас из-за него. — Бакуго, Бакуго! — Тодороки нетерпеливо треплет его за плечо, кидая на меня взволнованный взгляд. — Кацуки, успокойся уже! С него хватит! Бакуго! — на последней ноте его голос обрывается, напоследок дрогнув.       С трудом Шото удаётся оттащить от меня Каччана, который размахивал кулаками. Прежде чем уйти, Бакуго небрежно сплюнул на меня. Я мог услышать тяжёлый вздох Тодороки, прежде чем они ушли. Больно и обидно. Я вновь уничтожен и раздавлен. Но сейчас мне было всё равно — мой безжизненный взгляд смутно смотрел на растерзанный портфель. Струйка крови запеклась на виске и щеке, её горьковатый вкус я распробовал пересохшим языком. Мне страшно. Уже нет сил кричать и плакать — они оставили меня. Тодороки… Он одновременно заставил меня рыдать и спас. Моё тело растеклось на сырой земле, мне даже сложно подняться. Редкие слёзы до сих пор текут по лицу, но я терплю. За что они так со мной? В груди прострелило, а я зашёлся в кашле. Воздуха не хватало, я жадно глотал его ртом. Немного успокоившись, я привстал. Руки дрожали, не выдерживая веса собственного тела. Я с трудом подполз к рюкзаку, сгребая все вещи в него. Моя футболка была порвана, лицо расцарапано и заплакано. С большой болью, крепко стиснув зубы, я встал, опираясь на стену. Боль прострелила меня, заставляя вскрикнуть. — Будь ты проклят, Бакуго! А ты, Тодороки… Подлец! — дрожащим голосом говорю вслед удаляющимся силуэтам, но они не слышат моих писков.       Как мне явиться в таком виде к матери?.. Что я скажу ей? В голове путались разные мысли, я плохо соображал. Но было ясно одно — повернуть назад я не могу. Слишком близко к дому и слишком далеко до интерната. Я не дойду, а лишь привлеку лишнее внимание. А если меня, избитого и рыдающего, заметит полиция, то… Я нервно сглотнул. Бакуго в следующий раз убьёт меня, даже не сомневаясь. Или изуродует. Поэтому мне оставалось идти лишь к маме.       Ничего должного придумать я не мог, разум отказался мыслить, тупая боль заполнила меня. Сейчас адреналин отступил, и я чувствовал каждой своей частичкой адскую боль. Всё моё тело было усеяно синяками. Это уже невозможно… Мой взгляд потух в один миг. В тот миг, как Шото схватил меня. Надежда, так близкая к спасению, оборвалась. Я умер в тот момент, я перестал верить в жизнь. Мой жалобный взгляд умолял Тодороки не делать этого, я молил о пощаде… Я был настолько жалок, но… Он решил добить меня. И ни один мускул не дрогнул на его лице. Ему даже не стало меня жаль… На глаза вновь навернулись слёзы, а я всхлипнул, вспоминая те ужасные секунды, растянувшиеся для меня в часы.       По улице я шёл неровной походкой, хватаясь за стены и ближайшие опоры. Меня качало, ноги подкосились, готовые согнуться. Я был жалок и слаб. Моё сознание медленно затухало, перед глазами темнело, но я шёл, превозмогая боль. Я должен дойти, просто обязан! Если сейчас потеряю сознание, то финал предопределён. Но нет, я не сдамся! Я не могу… Нет… Прохожие оборачивались, смотрели на меня, но оставались безразличны. Их равнодушие напоминало мне Тодороки. И ни один не решился помочь мне… Никто не предложил помощи. Я никому не нужен, никому. Моё тело обволакивалось липкой бездной, пучина втягивала в свои манящие объятия. Земля ушла из-под ног. Нет, я не могу упасть! Разум истошно вопил, сопротивляясь и судорожно хватаясь за любую соломинку помощи. Я резко выгнулся, приглушённо вскрикнув. Боль, снова боль… Эта боль вернула меня, она заставила слёзы течь по лицу, обжигая нежную кожу. Я уже давно знаком с болью, я чувствую её. Ха, может, у меня такая скрытая причуда — навлекать неприятности? Я нервно усмехнулся, расплывшись в безумной и пугающей улыбке. С ними обоими, с Бакуго и Тодороки, я окончательно сойду с ума… Или повешусь. Так будет намного лучше для всех. — Я близко… Я совсем близко… — слабо пролепетал я, обнадёживая самого себя и ускоряя шаг.       Крутая лестница угрюмо встретила меня, силы покинули моё тело в самый неподходящий момент. С глухим ударом я упал, вскрикнув. Я всё ещё могу ползти! Трясущиеся руки судорожно цеплялись за холодные ступеньки, одну за другой преодолевал я, корчась от боли. Моё тело билось в лихорадке, я всхлипывал и стонал, взбираясь по лестнице, словно карабкаясь на гору. Тонкие пальцы уже ныли, сил не хватало. Ну же, последний рывок! Я смогу… Смогу сделать это… Я глубоко вдохнул, с трудом приподнимаясь. Мне удалось не обращать внимание на боль, слёзы говорили за меня: моё лицо кривилось, губы дрожали, а кожа покрывалась сотней мурашек, пробирающих до костей. — Мама… — я облокотился на входную дверь, отчего та сама отворилась.       С грохотом я падаю на пол, успев слабо простонать вновь имя матери. Передо мной всё мутнеет, предметы размываются и становятся нечёткими, теряя границы. Звуки отзываются в голове эхом, а боль распирает изнутри. Хочется истошно завопить, отчаянно закричать, сжав кулаки. Но я не могу. Я опять терплю через слёзы. Моё лицо всё мокрое и сырое, глаза блестят, наполняясь новыми слезами. Мама выбежала из кухни, она всплеснула руками, отбрасывая поднос в сторону. В нос ударил приятный запах еды, видимо, она ждала меня, решив приготовить вкусненькое. — Мама, прости меня! — я не сдерживаюсь, подползая к ней и обнимая её ноги руками.       Слёзы градом текут по лицу, я громко всхлипываю и рыдаю, ещё крепче прижимая её к себе. Моё тело дрожит и трясётся, я горю в пламени лихорадки. Мне плохо… Слёзы испаряются на раскалённом лице, оставляя лишь кристаллы соли, я шмыгаю носом, а мои хрупкие плечи дрожат. Мама стояла поражённая, она прикрыла рот ладонью, будучи в сильном удивлении. Мать бросилась ко мне, упав на колени перед моим лицом, схватив меня за подбородок. — Изуку! Изуку! Изуку! — трижды повторяет она, а её глаза заблестели. — Что случилось? На тебя напали? Тебя побили? Это в школе, да? — её голос дрожит, а мягкие ладони ложатся на мои солёные щёки.       Я отчаянно мотаю головой, что-то промычав. Нет, нельзя, чтобы она узнала! По щекам неустанно текут слёзы, а я уткнулся лицом в плечо мамы. Она качает головой, ласково поглаживая меня и приговаривая. Я начинаю потихоньку успокаиваться, лишь изредка всхлипывая. Дрожь в теле утихает, а я расслабляюсь, тяжело выдохнув. Перед глазами застыла белая пелена. Мама треплет меня за волосы, перебирая их и всматриваясь в раны. Она изумлённо вздыхает, явно будучи обеспокоенной. Мой блуждающий взор натыкается на телевизор, по которому вещают новости дня. — Внимание! Неожиданное происшествие! Сегодня, а именно несколько пару десятков минут назад, на центральной улице Токио произошла авария. По предварительным данным столкнулся автомобиль злодея и гражданина. Транспортное средство преступника было оснащено многочисленными приборами, повлёкшими страшные последствия для окружающих автомобилей. Много человек пострадало, есть погибшие. Сейчас герои приступают к расследованию, сотрудничая с полицией. Обо всём поподробнее — наш корреспондент расскажет вас с места происшествия. Передаю слово, коллега! — женщина по ту сторону экрана замолкла, замелькали кадры.       Но дальше я уже не слушал. Мне было это неинтересно, так как в голове вспыхнул план. Да, нечестно и подло… Но я не могу по-другому! Я хочу остаться в академии, она была моей мечтой. Я не могу остановиться на полпути, иначе все мои старания были напрасны. Да, я готов терпеть побои. Готов терпеть унижения. Готов плакать. Слишком многое я отдаю ради своей мечты, пути назад уже нет!.. И если мама узнает, какой ценой мне обходится обучение в UA, то беды не миновать. — Мама… Я… Я попал под ту аварию… — сипло прохрипел я, высвобождаясь из её объятий. — Изуку, бедный! Но… Как ты оказался там? Центральная улица достаточно далеко от нашего дома и от академии, — мать печально смотрит на меня, приседая на корточки. — Просто я… Я провожал Урараку, — я солгал во второй раз, подавляя призывы совести.       Мама охнула, всплеснув руками. Она знала, что Очако и вправду жила там. А я знал, что это мой повод выйти сухим из воды… Прости меня, мама, но я не могу иначе. — Как Урарака? Она тоже пострадала? Вас не оставила допрашивать полиция? — шквал вопросов обрушился на меня, ставя в ступор.       Чёрт, мне придётся нелегко. Я утопаю в собственном вранье! Мой мозг не соображает, мои губы шевелятся против моей воли, придумывая всё новые и новые объяснения, заставляя маму пускать слезу и сочувствующе поглаживать меня. На душе мерзко и противно. Я и вправду слабак… — Нет, с ней всё хорошо. Я решил побыстрее уйти, так как не хотел бы ещё задерживаться там. Не хочу доставлять тебе лишних поводов для беспокойств… — последнюю фразу я проговорил скрепя сердцем, крепко стиснув зубы. — Ах, Изуку! Я сильно волновалась! Приведи себя в порядок, а после приходи ужинать. Я всё приготовила!       Я лишь покорно кивнул головой, поспешив в ванную комнату. Боже… Мидория, что ты творишь?! Я взглянул на себя в зеркало, а точнее на своё тусклое отражение. Что я делаю?.. Я совершенно скатился. Только что я солгал собственной матери, причём не единожды. А она верила мне и переживала за меня! Я и вправду эгоист… Может, Бакуго верно делает, что избивает меня? На воспалённых и красных глазах вновь появились слёзы, но я открываю напор воды на всю. Холодные струйки стекают по моему лицу, охлаждая и отрезвляя. Разум вновь проясняется, обретая способность думать. Как я теперь буду смотреть в глаза матери?.. Я ужасен, жалок и слаб. Слёзы перемешиваются с водой, а я полностью окунаюсь в воду. Нужно принять короткий душ, а после переодеться. Вода меняет свой цвет на алый, струи стекают по лицу, спине и ногам. Прохлада заполняет меня. Укутавшись в тёплое полотенце, я выскакиваю из ванной, успев посмотреть в зеркало. Жалкий вид: мешки под глазами, усталое и вымученное лицо, слипшиеся зелёные пряди, обрамляющие лицо. — Иди ужинать! — кричит мне мама, а я тороплюсь, быстро натягивая на себя вещи.       Уже через минуту я жадно уплетаю еду. Мне нужно восстановить силы. Я был очень голоден, такое чувство, будто мой желудок вырезали. Или Бакуго так сильно пнул меня… Мой вид омрачился при одном только упоминании о Каччане. Мерзавец! — Изуку, я давно хотела узнать… — осторожно начинает мама, дожидаясь, пока я проглочу кусок.       Я застываю на месте, впившись в её взволнованное лицо взглядом. По спине пробегают мурашки, тысячи вопросов вертятся в голове. Что? Как она узнала?! А вдруг, она поняла, что я солгал ей… Становится не по себе, молчание затягивается невыносимо долго. Внутри меня всё холодеет. — В общем… Ты встречаешься с Ураракой? — немного замявшись, выпалила мама.       От неожиданности я поперхнулся. Даже не знаю, что больше развеселило меня: абсурдность этого факта или опасливая интонация, с которой мать не решалась спросить. Я улыбнулся, однако кончики моих ушей горели. Чёрт, почему?! Я же даже не люблю её, мы просто друзья. — Э-э-э, мам, нет! — поспешно выкрикнул я, замахав руками.       Она лишь по-доброму усмехнулась, покачав головой. Чёрт, она серьёзно?.. Ну, вот. Теперь мама будет точно уверена в этом, подкалывая меня и посмеиваясь Урараке. Боюсь, что Очако будет тешить себя ложной надеждой… Я тяжело вздохнул, отдавая тарелку маме. — Можешь идти в свою комнату, а я помою посуду, — добродушно заверила меня мама, унося подносы.       Понурив голову, я вернулся в свою коморку. Надеюсь, что мне не влетит за то, что ушёл домой. Моя комната встретила меня невесело, старые выцветшие плакаты висели на стенах, напоминая о том, насколько я был преданным фанатом Всемогущего. Но сейчас это как-то отошло на второй план, моё восхищение им начало постепенно угасать, как я познакомился с новыми людьми. Их причуды заставляют удивляться, они уникальны! Например, Момо. Даже у Тодороки довольно классическая причуда: огонь и лёд, необычно лишь их сочетание, а эти стихии встречаются по отдельности часто. А вот у Яойорозу причуда необыкновенна и уникальна. Никогда не мог бы подумать, что существует что-то подобное, кроме классических стихий!       Однако разговор с матерью натолкнул меня на важную тему. Нравится ли мне Урарака? Нет, определённо нет. Я знаю, что она влюблена в меня — это видно по её глазам, но я не могу ответить ей взаимностью… В классе столько красивых девчонок, и ни одна не привлекает меня. Даже Минета жаждет женского внимания, а я остаюсь равнодушен к ним… Может, я ещё не нашёл ту, которая смогла бы разжечь в моём сердце огонь?.. Может. Но я начинаю переживать, что не найду никого. Почему-то даже одни из самых красивых девушек не заставляют меня влюбиться. Да, я признаю их красоту. Но ничего не чувствую, будто покрыт льдом Тодороки…       Тодороки! Я вспомнил его, недовольно скривившись. Странно, но когда я говорил про то, что симпатизировал ему, то не знал, о чём думаю… От него веяло чем-то приятным и чистым. Потому моя рука случайно оказывалась на его плече, как бы обнимая, но не с той грубой силой, а с нежностью… Я путался в себе, как в лабиринте. Поначалу у меня возникали дикие мысли, что я не таков, как все, после я отрицал это, потом вновь возвращался… Даже Бакуго был изначально приятен мне: в детстве я водился только с ним, когда мои сверстники начинали первый опыт общения с девочками. Это настораживало меня. Но я до сих пор не могу разобраться в себе… Они оба симпатичны мне, я хотел бы стать с ними друзьями. Только ли друзьями?.. Я тяжело вздохнул. Нет, они оба отвратительны. Бакуго стал омерзителен после того, как начал избивать меня, а Тодороки… Шото упал в моих глазах ещё сегодня. — Изуку, спокойной ночи! — мама приотворила дверь, из которой сочилась янтарная полоска света. — Спасибо, тебе тоже, и сладких снов! — ответил я, выдавив из себя болезненную улыбку.       Мать лишь кивнула головой, захлопнув дверцу. Я полностью погрузился в паутину своих размышлений, но так и не смог найти ответа. Всё покажет будущий день. Мне нужно прислушаться к своим чувствам, ведь почему мне стало так стыдно и одновременно приятно, когда Бакуго наклонился ко мне вплотную?.. Или, когда Тодороки смущённо прошептал мне тихое: «Прости». Что за чувство промелькивало внутри меня? Что это было?.. Но думать я более не мог — тело, оказавшись на мягкой перине, предательски расслабилось, а мозг погрузился в пустоту. Я пережил сегодня слишком много, мне следует отдохнуть. Вскоре я и не заметил, как погрузился в сладкий сон.