На Грани

Изуку Мидория (Деку)       Будильник с яростью зазвенел, а я с трудом разлепил глаза. Боже… Я и рукой пошевелить не могу — настолько болит тело. Как я дойду до академии?.. Лениво зевнув, я выключил раздражающий прибор и, стиснув зубы от боли, оторвался от мягкой кровати. Это кошмар… Бакуго, я ненавижу тебя! Чёрт, я даже ходить не смогу! Я тяжело выдохнул и направился в ванную, придерживаясь за стенку. Перед глазами всё двоилось и темнело, ноги дрожали, не слушаясь меня.       Я окатил себя холодной водой, однако даже это не помогло проснуться мне. Нет, я не дойду до академии. Надо бы кого-нибудь попросить подвести меня. Личный транспорт, автомобиль, есть у Яойорозу, но она живёт слишком далеко от меня, так что нам не по пути. Иида, казалось, вообще не пользуется транспортом — его ноги заменяют любую машину. Поблизости меня живут лишь Бакуго и Тодороки… Как назло, чёрт! Возможно, ещё и Киришима, но он выходит рано, так что мне не успеть. Но обратиться за помощью к Шото или Каччану — я лучше подохну на безлюдной обочине, чем настолько унижаться. Это они виноваты во всех моих бедах! Окружающие предметы на миг размылись, но я крепко зажмурил глаза. Почему я такая плакса?.. Стоит мне подумать о них, как на глаза наворачиваются слёзы. — Мам, я пошёл! — выкрикнул я, спеша захлопнуть дверь.       При виде матери я точно разревусь, вспоминая вчерашнюю ложь и невыносимые побои. Спуск по лестнице был для меня родом подвигу — я катился кубарем. Было больно. Я уже никогда не устану повторять эту фразу, мне снова и снова больно. Вся моя жизнь состоит из одних слёз и тупой боли, вся моя жизнь превратилась в такую только из-за них… Всё тело дрожало, а я еле передвигался. Порыв ветра встретил меня на улице, сбив с ног прямо у подъезда. Я неуклюже падаю, успевая лишь слабо пискнуть. Как мне дойти, когда один шаг превращается в пытки?..       Ломит всё тело, я не чувствую конечностей, невыносимо болит спина и живот. Синяки рассыпались по моему телу, словно солнечные блики. Лишь лицо оставалось чистым и милым, Бакуго никогда не трогал его… Тот раз стал исключением, поэтому мне стало правда страшно. Но Кацуки предпочитал оставлять свои метки на теле, а никак не на лице. Ему не хотелось видеть меня изуродованным, он хотел видеть то, как милое личико кривится и плачет от боли… Но почему? Что я сделал плохого в этой жизни? — Мидория, решил полежать? — я слышу знакомый голос, который заставляет вздрогнуть.       Красный автомобиль Тодороки паркуется прямо возле меня, а визг тормозов режет мой слух. Вот это роскошь… Урарака бы оценила. Машина вся сияла, будучи словно лакированной. В стиле Шото — одна сторона авто была огненно-красная, а вторая нежно-голубая. Сочетает несочетаемое. Он тоже довольно богат. Интересно, тратит свои деньги, или огромные гонорары отца? Не верю, что он смог сам заработать на всё это. Яойорозу никогда не скрывала своего состояния, но относилась к этому простодушно — в долг у неё не брали, Момо сама помогала всем по доброте душевной. Никто не смел наглеть с ней, поэтому одалживали разумно, даже мне иногда приходилось просить её об услуге, но Яойорозу с охотой соглашалась. А вот Тодороки был скрытен и непонятен, о нём было мало известно. — Чего тебе надо? — грубо огрызаюсь я, не в силах подняться. — Тебя подвезти? — вдруг тихо и серьёзно спрашивает он, меняя тон голоса. — Решил в добродетели поддаться? Или вчерашний ритуал тоже был «добром от чистого сердца»? — несмотря на своё плачевное положение, я до сих пор язвлю.       Да, Тодороки может сейчас спокойно развернуться и уйти, пожав плечами. Но я не могу просто так с милой улыбкой сесть ему в машину, слишком многое разделяет нас, становясь толстой стеной непробиваемого льда… Но если он уйдёт, то я так и останусь лежать здесь, глупо барахтаясь на асфальте. Шото понимает, из-за чего таково моё положение, потому тяжело вздыхает, сочувственно качая головой. Ха, словно он вообще не имел отношения к моему избиению! Чьё-то нежное прикосновение заставляет мурашки пробежать по коже, а я вздрагиваю, боязливо опустив взгляд вниз. Его ладонь легла на мою талию, а вторая рука обхватила голову. Что он задумал?! — Оставь меня, Тодороки! — хило сопротивляюсь я, но не могу даже оттолкнуть его.       Вдруг моё тело отрывается от земли, голова небрежно свисает вниз, опираясь на его грубую ладонь, а ноги болтаются в воздухе. Он взял меня на руки?! Да как он смеет, мерзавец! Кто ему разрешал?! Я что-то мычу, слабо простонав, но Шото не обращает на мои ленивые попытки воспротивиться, он упорно несёт меня к машине. Мой мутный взор блуждает вокруг, останавливаясь на его лице, по которому стекали капли пота. Слегка вытянутое, овальное и правильное лицо с чёлкой, частично скрывающей ожог. Но даже этот шрам не портил его, нет, он становился только краше… Стоп, что?! Только сейчас я замечаю, что наши взгляды пересеклись, а я бесстыдно пялюсь на него. Тодороки радушно усмехнулся, подходя к автомобилю. Далее размышлять я не мог — меня заботливо уложили на заднее сиденье, захлопнув дверцу. — Ты… Ты… Как ты посмел?! Я… Я не просил тебя! — воздуха в лёгких не хватает от возмущения, а мимолётное очарованье спадает после того, как Шото садится впереди меня за руль. — Ты не просил, а вот твой взгляд умолял о помощи, — Тодороки тепло улыбнулся, пристёгивая ремень безопасности.       Поражаюсь его речи. Так мило и учтиво улыбается, будто ничего плохого не было. Будто я не обливался слезами в том переулке, будто мы лучшие друзья… Воспоминания обрывками всплывают в голове, а я набираюсь смелости, чтобы выдохнуть. — Если бы ты слушал мой взгляд, то отпустил бы вчера… — хрипло отвечаю я, еле шевеля пересохшим от волнения языком.       После этой фразы в машине повисла тишина. Тишина, которая была страшнее угроз Бакуго или шуток Тодороки. Мёртвая тишина. Эта тишина пугала меня, а я уже успел сто раз пожалеть о краткой реплике. Но я не могу так… Так легко улыбаться и притворяться, что всё хорошо. Это слишком сложно и тяжело для меня. Моя злость внутри ещё не угасла, недавние слёзы не успели высохнуть на щеках… Мы остановились на светофоре, а я уныло смотрел в окно. От вчерашней жары и след простыл — небо заволокло тучами, а город облегчённо вздохнул, изнеможённый зноем. — Изуку… Я тогда был слишком… Жесток, — вдруг печально заговорил Шото. — Прости меня, но… Я не мог и не смогу по-другому… Я знаю, ты вряд ли поймёшь меня… — Тодороки умолк, бросив на меня краткий взгляд. — Нет, не пойму, — вновь грубо отрезал я. — Вы оба лицемеры с Бакуго. Ещё вчера избивали меня, не обращая внимания на мои всхлипы и слёзы, а я ведь кричал и просил о пощаде… Ты тогда с явным безразличием смотрел на меня. Однако сейчас рассыпаешься в извинениях, но знаешь, что это вновь повторится. Мне мерзко от одной мысли, что учусь с вами! — мой голос дрогнул, а я не выдерживаю.       Шото тяжело выдохнул, облизав губы. Да, мне не понять его… Но в его секундном взоре я заметил что-то знакомое, что-то печальное и… И неуловимое. Такое чувство заставляло молчать меня, не рассказывая о побоях. Взгляд Тодороки был такой же плачевный, он кричит об извинениях. Он словно готов расплакаться вместе со мной. Я сворачиваюсь клубочком на сиденье, обняв колени руками и заплакав. Мои плечи трясутся, а я громко всхлипываю, стараясь сдержать хрипы. Внезапно его рука оказывается на моей голове, ласково поглаживая податливые мягкие волосы. Также нежно, как и мама…       Я неуверенно поднимаю на него свой заплаканный взгляд, разлепляя слипшиеся ресницы, на которых мелким бисером были усеяны слёзы, подобно хрустальным каплям. Наши взоры вновь пересеклись, он смотрит на меня виновато и сочувственно, нежно поглаживая макушку. Шото был печальным и кротким, нет, он не озверел и не злился. Если бы Бакуго услышал эту фразу от меня, то боюсь, что вместо поглаживаний меня ударили бы кулаком, причём сильно и больно. А он… показался мне добрым. Понимает, что виноват. Он хотя бы признаёт свои ошибки, в отличие от Каччана. Смогло ли это придать мне уверенности?.. Нет. Я знал, что история повторится, я знал, что Шото также продолжит сотрудничать с Кацуки. И этот факт не позволял мне подпускать слишком близко к себе парня. Несмотря на то, что он никогда не бил меня — ненависть была. Тодороки обычно всегда следил за процессом, не позволял Бакуго перейти грань, а также устранял лишних свидетелей, предупреждая моего мучителя о том, что пора заканчивать.       Но вчера я был подавлен… Шото видел, что Каччан зашёл слишком далеко. Он видел, что мне придётся худо. Однако не исполнил своего долга, не остановил того безумца! Это было как предательство… Мне страшно представить, что было бы, если бы я не проявил смелости в тот момент. И даже тогда Шото остановил меня, не дал сбежать, хоть я и без того был весь побитый. Хуже всего было в нём лишь одно — безразличие. Это равнодушие заставляло отводить меня взор. Его взгляд… Сколько раз я подымал на него полные слёз глаза, сколько раз всхлипывал. Но натыкался на безразличие и презрение. Ему было плевать. Чем-то напоминал своего отца… Я тяжело вздохнул, а мой взгляд скользнул по лицу парня, что преобразилось и стало другим. Он… Изменился?! Почему-то не было равнодушия… Что с ним произошло? Вдруг я заметил что-то яркое и опасное, и только сейчас со страхом осознаю — водитель, Тодороки, совершенно отвлёкся от дороги, пытаясь успокоить меня. Сколько мы уже стоим на месте посреди оживлённого движения? Нет, не может быть! — Тодороки! Машина! — истошный вопль срывается с уст, когда я замечаю несущийся на нас автомобиль.       Парень резко оборачивается, возвращаясь к рулю. Светофор уже давно горел зелёным, а наш автомобиль был единственным, кто стоял. Шото судорожно вцепился в руль, со всей силы поворачивая тот. Визг тормозов, запах спалённой резины. Нас заносит на повороте, Тодороки отчаянно пытается справиться с управлением, но его попытки тщетны. Я крепко зажмуриваю глаза, последний раз всхлипнув. Автомобиль встряхивает, а я истошно воплю, когда мы влетаем в столб. Моя голова ударяется о переднее сиденье, дверца машины открылась, а я со слабым стоном вываливаюсь на траву, схватившись за живот. Хлынул дождь. Холодные большие капли звонко ударяли по лицу, перемешиваясь со слезами. — Мидо… Изуку! — Шото мгновенно переходит от фамилии к имени, выбегая из машины. — Ты как? Всё хорошо? Больно, ты ударился? — его ладонь ложится на мой лоб, а после на щёки, ощупывая и проверяя на наличие ран и царапин.       Я лишь что-то мычу, мотая головой. Шото взволнованно смотрит на меня, его брови хмурятся, разглядывая меня. Он убирает руку, но я лишь недовольно выгибаюсь, шипя и хватая его тёплую ладонь, возвращая на свою щёку. Тодороки изумлённо посмотрел на меня, однако с явной охотой возвратил ладошку на место, продолжая успокаивающе поглаживать меня. Не знаю, что тогда нашло на меня, потом я буду стыдиться и корить себя, но сейчас… Сейчас мне хотелось чистого и нежного тепла, хотелось растаять в чужих объятиях, обмякнуть и утонуть в приятной пучине, что я и сделал, на миг потеряв сознание. Что-то мягкое и слегка прохладное, а также сыроватое коснулось моей щеки, но я уже не мог чувствовать, что это было: мой разум затуманился, а я провалился в бездну. Только на одну секунду мне показалось, что, то были губы Шото…

***

      Я проснулся в чужом доме. Богатая, но сдержанная обстановка, не гламурная и не выделяющаяся, но достаточно качественная, можно было заметить, что все материалы были хоть и неброскими, но дорогими. Похоже, что это комната Тодороки… Всё в строгом стиле, чем-то смахивающий на восточный — именно так он обустроил свою комнату в общежитии. Светло-коричневые обои с прямыми линиями, отчего-то тесная кровать и уютная обстановка. В комнате был стол, сделанный из дорогой породы дерева, небольшой телевизор, фарфоровая вазочка с цветами из хрусталя и полочки из бамбука. — Где я?.. — слабо простонал я, пытаясь повернуться, как моя спина уткнулась в что-то мягкое и тёплое.       Со страхом я оборачиваюсь и понимаю, почему постель показалась мне тесной… Тодороки, чёрт тебя подери, что ты делаешь со мной в одной кровати?! Меня сначала бросает то в жар, то в холод, кончики ушей вмиг алеют, а я заливаюсь краской. Слишком близко! Так, Изуку, успокойся! Я глубоко выдыхаю, понимая, что он ещё спит, значит ничего страшного мне не грозит. Однако моё хрупкое спокойствие прерывает рука, заброшенная на моё тело, а точнее, которая отчасти покоится на талии, переходя к животу. Дыхание останавливается, я чувствую лишь гулкие удары собственного сердца. Это всё так… Приятно?! Я крепко жмурюсь, стараясь сдержать порывы страха и заботы одновременно, которые с натиском давили на меня. Что-то внутри приказывало также сильно прижаться, именно это чувство заставило меня тогда схватить его ладонь. Это чувство… Уют? Возможно, мне просто хорошо быть рядом с ним, комфортно. — Изуку… Изуку… — Шото что-то бормочет во сне, барахтаясь.       Стоп, что?! Он повторяет во сне моё имя, причём, так бесцеремонно?! Даже не Мидория, а Изуку… Я хотел было откликнуться на зов, но вовремя прикусил язык, сообразив, что у него такие сновидения… Тодороки размахивает руками, вертится во все стороны, а его руки блуждают по кровати, пытаясь судорожно вцепиться. Внезапно он сжимает мою футболку, притянув к себе и что-то слабо вскрикивает. — Мидория! — вдруг выкрикнул он, а после умолк, вновь мирно засопев.       Вот только чужая рука не желала отпускать меня, а наши лица смотрели друг на против друга… Его глаза были плотно сомкнуты, он видел свои сладкие сны, пока я вынужден прижиматься ему. Я ведь могу легко воспротивиться. Но что заставляет меня поддаваться?.. Необъяснимое чувство движет мною. Нет, это не страх разбудить парня и даже не стыд. Мне просто самому очень приятно… Нет, не может быть! Я боязливо жмурю глаза, пытаясь отчаянно отрицать тот факт, что мне приятно лежать в крепких объятиях вместе с Шото Тодороки! Это же позор! Я мотаю головой, однако вспоминаю свои слова: «Нужно прислушаться к своим чувствам». И мои чувства говорят обратное, сколько бы я не пытался их прятать. — Изуку, привет… — Тодороки сладко потягивается, сонно зевая.       Парень только что проснулся, заметив возле себя меня, красного и смущённого. Его взор, пока затуманенный и ленивый, останавливается на мне, брови ползут вверх, когда он замечает, насколько близко я прижат к нему. Теперь Шото переводит свой удивлённый взгляд на руку, которая сжимала мою синюю футболку. Парень резко отдёргивает ладонь, будто его током прошибло. — Мидория… А почему ты весь такой… Такой… Помятый? — Тодороки замялся, стыдливо опустив взгляд.       Думаю, слово «смущённый» он бы не решился озвучить — причина здесь ясна. Я болезненно и неловко улыбаюсь, скривив тонкие губы. После многозначительно смотрю на его руку, объясняя: — Во сне… Ты… Э-эм… Притянул меня к себе! — вдруг выпалил я, покрываясь румянцем.       Шото замер, как громом поражённый. Но его лице сразу же смелись друг за дружкой несколько гримас: от удивления и ужаса до стыда и радости. Он попытался также неуклюже улыбнуться мне в ответ, а его глаза судорожно забегали по комнате, ища тему для разговора. Сейчас мы оба сидели на кровати, подмяв ноги под себя. Я замечаю красивую вазочку и решаю более не мучать Тодороки смущением, находясь, что ответить: — Красивые цветы, у тебя хороший вкус. — Тебе они правда нравятся? — в глазах Шото вспыхнул огонёк и призрачная надежда, — Тогда бери их! — с энтузиазмом заявил он, вскакивая с тёплой постели.       Я замялся, потешно нахмурившись. Чёрт, не в эту сторону я хотел повернуть разговор! Тодороки подбежал к вазочке, схватив её, и вернулся на место. Кровать заскрипела, прогнувшись под его весом, а парень вновь сел рядом со мной, слегка прижавшись. Наши плечи соприкасались, что заставляло краснеть и смущаться меня, но он будто не замечает данного факта, взахлёб рассказывая о цветах. Но я почему-то не слушаю его. Мой сонный взгляд смотрит лишь на его шевелящиеся губы, на впалые щёки и на жёсткие волосы. Черты лица у него строгие, прямые, со слегка заострёнными скулами.       Шото довольно высокий, как и Бакуго, а я на их фоне смотрюсь смешно: милое личико, более с мягкими чертами, даже женственными, веснушки и большие наивные глаза. Рост у меня маленький, потому мне приходится привставать на цыпочки, чтобы смотреть прямо в глаза Тодороки, которые мелькали и бегали. Фигура у Шото тоже мужская, как полагается — широкие и сильные плечи, накаченный торс, но в меру. Не могу сказать, что он являлся «качком», нет, это бы отталкивало меня.       Он был спортивен и подтянут, в отличие от меня. Моё же состояние желало оставлять лучшего: я был хил и слаб, а также довольно щуплый и бесспособный. Только слегка округлые бёдра было можно выделить во мне, что отнюдь не являлось поводом для гордости. Я тряхнул головой, продолжая изучать Тодороки. Настолько близко к себе я вижу его впервые. Глаза у него разных цветов, как полагается: один серый, а второй голубой. Он весь разделён на две части, но более выражена в нём ледяная.       В академии он более… Строгий? Да. Сейчас он выглядел умилительно трогательно, обычно брутальный Шото в своём деловом костюме с галстуком сидел передо мной сейчас в обычной помятой футболке нежно-зелёного цвета. Даже заспанный вид придавал ему большую нежность. Учитывая такой же румянец на щеках, как и у меня — выглядел он очень мило. Его голос был мягче, чем обычный — более бархатистый и глубокий, окутывал меня, заставляя вновь засыпать. Сам того не замечая, я утыкаюсь ему в ключицу, положив свою вмиг отяжелевшую голову на его плечо. — Изуку? Всё в порядке? — Тодороки вернул меня в реальность одной фразой, а я отдёргиваюсь от него, словно кипятком ошпаренный. — Д-да, я с-слушаю т-тебя, — заикаясь от смущения, пролепетал я. — Бери. Я дарю тебе его, — Шото по-доброму улыбнулся, протягивая мне цветок.       Мои тонкие пальцы аккуратно обвивают хрустальный цветок лотоса, дыхание замирает, а сердце бьётся чаще. Он великолепен! В смысле, не Тодороки, а цветок — быстро поправляю свою мысль я, с неудовольствием отмечая то, что Шото тоже прекрасен и обходителен. Лотос искрился на солнце, отливая нежно-розовым светом, необычное свечение исходило от него. Это так красиво… — Тодороки… Спасибо тебе… — тихо говорю я, печально понурив голову. — Ты тоже сейчас думаешь об этом? — вдруг спросил он. — Я знаю, ты не простишь меня… Но позволь хотя бы хоть на чуть-чуть быть возле тебя. Мы могли бы стать отличными друзьями… — горько шепчет парень, умоляюще смотря на меня. — А ты и так будешь рядом со мной: как только я окрепну, то Бакуго вновь возьмётся за старое. Можешь посмотреть, как я плачу. Думаю, тебе будет приятно, — холодно отвечаю я, ещё крепче сжимая подарок в тощем кулачке. — Изуку, не говори так… Мне правда очень жаль. — Тебе жаль, но ты ничего не можешь сделать с этим! Будь бы тебе жаль меня, то давно бы послал Каччана к чертям! — выкрикиваю со злостью я, не в силах более терпеть. — Но ведь ты даже не знаешь, что у нас происходит… Я не могу… — Шото жалобно смотрит на меня, а после закрывает лицо руками.       Впервые в жизни я вижу то, как Тодороки плачет. Плачет не слезами, а в душе. Его плечи слегка трясутся, а он скрывает лицо руками, чтобы его эмоции оставались загадкой. Если бы так сделал я, то это было бы обыденным явлением. Но если сам Шото переживает и волнуется, то дело плохо. Чёрт, почему я такой?! Меня бросает в жар, а я чувствую стыд. Он брал меня на руки, он подвёз меня… Из-за меня мы разбились, так как Тодороки отвлекался на мои дурацкие слёзы… Он потерял машину! И даже ничего не высказал мне, напротив, переживал за моё самочувствие. А потом принёс в свою комнату, утешил и подарил цветок. А я?..       А я только брыкаюсь, доводя Шото и отвергая все его попытки сблизиться… Но я тоже не могу! Не могу забыть всю ту боль… При одном только соприкосновении с Тодороки кожа сжимается и дрожит, ожидая боль, но удивляется, встретив… Нежность и заботу? Наверное, да. Бакуго даже не обратил бы внимания на мои слёзы, для него это в обычном порядке вещей. Но почему я тогда настолько категоричен с Шото, и настольно милостив к Каччану? Может потому, что у меня нет выбора? Ведь я чувствую в Тодороки что-то мягкое и приятное, я чувствую, что могу устыдить ему или перечить. А вот в присутствии Кацуки я даже пискнуть не могу, покорно подчиняясь. — Эй, ты чего?.. Тодороки, ладно. Я понимаю, ты не можешь по-другому, у тебя, наверняка, есть значимые мотивы… Но и я тоже не могу. Давай пока будем действовать так, как диктуют обстоятельства?.. Вряд ли ты также будешь обходителен со мной, когда Каччан изобьёт меня… — я виновато опускаю взгляд вниз, нервно заламывая руки.       Моя рука осторожно кладётся на его пылающую жаром шею, я поглаживаю его, стараясь успокоить. Но почему-то щёки заливаются пунцовым румянцем, а его пламя передаётся мне. Чёрт, он вгоняет меня в краску! Я стыдливо смотрю на него, тяжело вздыхая. Наконец, слегка обнимаю, но словно чего-то боясь, будто он оттолкнёт меня от себя. М-да, в академию я сегодня не пойду… Придётся придумывать Аизаве отмазку, дабы мне не влетело. Я понимаю, что мне уже пора идти, но Шото сидит на месте, не шелохнувшись. — Тодороки, мне пора… — тихо говорю я, слегка толкнув парня.       После я обнимаю его ещё крепче на прощание, однако не хлопая по плечу. Я полностью копирую нежные объятия Урараки, которая точно также обнимает меня при встрече и прощании. Вдруг Шото будто проснулся, его сильные руки обхватили меня, грубо сжав в мощных ответных объятиях. Я заливаюсь краской, отодвинув его от себя; дыхание замирает, а звон повис в ушах. — Что ты делаешь? — сдавленно хриплю я, изумлённо смотря на то, как крепко он обнимает меня. — Ну, ты же сам захотел… — парень отпрянул от меня, смущённо почёсывая затылок. — Вообще-то, это на прощание. Так всегда делают! — поджав губы отвечаю я, продолжая строго смотреть на Тодороки. — Ха, кто тебе это сказал? Такая традиция только у девчонок… Небось, Очако тебе такое в уши залила? — Шото смеётся, а его губы кривятся в ухмылке.       Теперь настаёт моя очередь краснеть и смущаться вновь, который раз за день. Урарака! Верно, это она мне рассказывала мне об этом, бесцеремонно обнимая меня. Сначала я стыдился, но потом привык. А сейчас это выглядело так, что я сам набросился на Тодороки, а он поддержал меня, а после раскрыл правду. Вот только одно не клеилось у меня: он же знал, что я поступаю глупо, тогда зачем обнял в ответ?.. Но более размышлять мне не хочется, я пулей вылетаю из квартиры, весь взволнованный и раскрасневшийся.       Хрустальный лотос зажат между моих пальцев, я бережно прижимаю его к груди, словно это самое ценное, что есть у меня. Вскоре он будет аккуратно положен на полочку, а я буду хранить его, любуясь и вспоминая. В конце концов, это единственная вещь, которая дарит мне тёплые воспоминания о Шото. Мне и радостно, и стыдно: хочется кричать от счастья и корить себя за бестактность. Уж слишком много лишних прикосновений за один день… Нет, даже не лишних. А приятных…

***

— Как хорошо, что ты успел уйти до прихода отца!.. — мрачно оповестил Тодороки, закрывая дверь после Мидории.       Улыбка спала с его лица, а парень заправлял постель, чтобы уверить Старателя, что всё это время в доме был совсем один.